Леди, которая любила лошадей

Глава 4

Василиса лежала в кровати и ела конфеты.

Вот так просто лежала, бездумно глядела в окно, за которым солнце медленно выплывала из-за гор, и ела конфеты. Поставила деревянную коробочку, такую всю темную и гладкую, что просто прелесть, откинула крышку и пересчитала.

Четыре рядочка по шесть шоколадных трюфельных шариков в каждом.

Первый Василиса раскусила, наслаждаясь, что терпкой горечью посыпки, что мягкостью начинки. Зажмурилась, наслаждаясь ощущением того, как медленно тает шоколад на языке.

И показалось, что сегодняшний день определенно будет чудесен.

Просто не может не быть чудесным день, который начинается с шоколада.

– Я так и знала, – Марья зевнула во весь рот, не озаботившись прикрыть оный ладонью. – Утро несусветное, а она уже не спит. И шоколад жует.

Марья куталась в старый Василисин халат. И простоволосая, босая, выглядела до того домашнею, что Василиса удивилась и подумала, что никогда-то прежде сестру такой не видела.

– Делись, – велела та. – И двигайся.

– А ты чего встала?

Делиться шоколадными трюфелями было жаль. Немного. Нет, можно будет, конечно, отправить Лялю в лавку или самой съездить, наверняка, там сыщется еще, но… это ведь не то.

– Вещерский, зараза этакая, – сказала Марья, будто это что-то да объясняло. – Я его просила меня не будить.

– А он?

– А он и не будил. Но я же все равно проснулась.

– Но он же не будил.

Марья вытянулась на кровати, и светлые волосы ее рассыпались по плечам золотым полотнищем. Конфету она выбирала тщательно, будто от выбора этого зависела по меньшей мере вся ее жизнь.

– Все равно зараза. И авто забрал… поедет бомбистов ловить. Там скажи своей… Ляле, чтоб шкатулку черную в кабинете не трогала.

– Скажу.

– Бомба там.

– Бомба? – следующий трюфель оказался с ореховой начинкой, а в ганаш добавили капли соленой карамели, отчего вкус получился немного странный, но приятный.

– Ага… вот я ж не раз говорила этому паразиту, чтоб не смел таскать домой всякую гадость. Так нет же… как ребенок, право слово. У Никитки вечно полные карманы каких-то камушков, ракушек и лягушек, но это ладно, Никитке всего десять… а у этого бомбы… и думаешь, в первый раз?

– Сочувствую.

Марья махнула рукой и вытащила круглый золотой шарик.

– Это вообще съедобно? – светлые брови сошлись над переносицей.

– Съедобно. Это сусальное золото. Пищевое.

– Золото я как-то больше носить привыкла…

– Значит, в моем доме бомба? – на всякий случай уточнила Василиса. А то вдруг она что-то не так поняла.

– Ага… в кабинете. Лучше пусть вообще в кабинет не лезут без особой нужды. Вещерский сказал, что защиту ставить не рискнет, вдруг да конфликт энергий.

Бомба.

Нет, пожалуй, все-таки все, произошедшее с Василисой за последние дни, было странным, но бомба… и главное, что думалось о ней без страха, с некоторым лишь удивлением, словно о чем-то, возможно, не совсем и правильным, но не стоящим особого беспокойства.

Подумаешь, бомба.

– Привыкнешь, – сказала Марья, все-таки решившись попробовать трюфеля. Под золотом обнаружился слой белого шоколада и розоватая начинка. Малина? Или клубника?

Василиса вытащила второй золотой шарик. Все-таки малина. И верно, она дает легкую кислинку, которая лишь оттеняет чудесную сладость сдобренного ванилью шоколада.

– К бомбам?

– И к бомбам тоже. И к бомбистам… и к тому, что однажды, проснувшись среди ночи, поймешь, что муж твой куда-то да подевался. А он только и записку оставит, мол, не волнуйся, скоро буду… а как скоро? И ты ждешь остаток ночи. И утро тоже. И день… а его все нет и нет. Потом, конечно, появляется и еще спрашивает, гад этакий, с чего это ты, дорогая, так разволновалась? Я, мол, записку же оставил.

Марья зажмурилась и тряхнула головой.

– И к тому, что планы строить никак… собираешься в театр, а он в последнюю минуту говорит, что у него дела и в театр он не может. И на вечер. И никуда-то не может… что порой исчезает на день или два… один раз на неделю даже… что приходит и пахнет гарью, смертью… сколько раз его корежило? В том году шрапнелью весь бок посекло. И выжил-то чудом… а покушения?

– И… – почему-то сестрина семейная жизнь до этой самой минуты представлялась Василисе куда более спокойной. А тут бомбы и покушения.

Кому надобно на Марью покушаться?

– К покушениям я так и не привыкла… особенно, – она села в постели и собрала волосы в хвост, закрутила, забросила за плечи. – Ты… уехала тогда… перед тетушкиной смертью как раз… вот… и решили, что если до меня добраться, то и Вещерского получится согнуть… не знаю уж, чего они от меня хотели.

Лицо Марьи сделалось жестким.

– Взяли… с Никиткой…

– Он же…

Марья кивнула.

– Только-только четыре годика исполнилось… я в поместье как раз… неважно чувствовала… конфликт энергий, приходилось магию глушить, но все одно помогало слабо. Вот они в поместье и явились. Перебили охрану. Слуг… не пожалели… те за оружие, защитить думали… я-то дура… испугалась. И со страху будто… не знаю, оцепенела… а они Олеську, которая за Никиткой ходила, на моих глазах… ей только-только шестнадцать исполнилось…

Василиса осторожно коснулась Марьиного плеча.

– И тогда я поняла, что нам с Никиткой тоже не жить. Что… даже если Вещерский сделает, что ему скажут, все одно не жить.

Марья судорожно вздохнула.

– Я их убила. Всех.

– Как?

– Выпустила силу. И сожгла… пепла и того не осталось… и не скажу, что со страха. Страха не было. Я все-таки княжна… Радковская-Кевич… но ярость была. Такая… оглушающая. Я себя помню будто со стороны, будто и не я это все делала… помню, как они кричали. И мага, который пытался меня задавить.

…только где ему против урожденной княжны, которую с малых лет обучали с силою ладить. А Марья ведь – это не Василиса, которой жалкие крохи достались, ей сполна родового дара перепало.

– Бедная.

– Я не бедная, – Марья посмотрела с возмущением. – Я сильная. И вообще…

– Но все равно бедная… как ты тогда…

– Сама не знаю. Потом… кошмары снились… и теперь вот Любавушка… дар все не открывается.

– Еще ведь рано…

Слабое утешение, потому как дар после трех лет открывается, если сильный, а слабый… со слабым тяжко жить, Василисе ли не знать.

– И Вещерский так говорит, – Марья облизала пальцы. – И… и мне все равно, какой у нее дар. Я ее люблю… только…

– Все будет хорошо, – сказала Василиса и, сама не понимая, почему, обняла сестру. А та, всегда-то холодная, отстраненная, обняла Василису, ответив:

– Конечно. Только бомбу ты все равно не трогай.

– Не буду.

В город выехали на коляске, правда, ныне на облучке сидел смурной господин того профессионально-неприметного вида, который навевал нехорошие мысли.

О бомбах.

На бомбу Василиса посмотрела. Издалека. То есть, сперва, конечно, издалека, но оттуда видно было плохо, и Василиса подошла поближе, здраво рассудив, что, раз уж бомба все равно каким-то чудом оказалась в ее доме, то, стало быть, опасности она не представляет.

Впечатления, к слову, оная бомба не произвела совершенно. Василиса ожидала увидеть нечто опасное, зловещее до крайности, а ей вместо этого подсунули самую обыкновенную музыкальную шкатулку. Правда… тянуло от этой шкатулки чем-то недобрым.

Если прислушаться.

Или не тянуло, но просто нервы с ожиданиями сказались? Василиса так и не поняла, но вот, взглянув на нового кучера, который появился при доме сам собой, снова подумала о той бомбе.

И…

О снах.

О невозможно ярких живых снах, в которых текла река лошадиных спин, переливалось на солнце, сияло золото грив. Сухая трава. Пыль под ногами.

Повозки, что катятся слишком медленно, и это злит человека в форме. Он то и дело привстает на стременах и оглядывается. И беспокойство его зримо. Оно связано с лошадьми, повозками и степью, что простирается бескрайним морем белого ковыля. Ветер шевелит это море…

…видела ли эти сны тетушка?

Если и видела, то обрывками, иначе поняла бы, что золотую кровь по капле не соберешь.

…но куда подевался табун?

Большой ведь.

Тех же арабских лошадей привозили по одной и, если поискать, о каждой найдется запись. А тут целый табун исчез, будто вовсе его и не было.

…а жена осталась.

Нелюбимая, как теперь Василиса понимала, ибо видела эту нелюбовь во взгляде человека, с которым ее… нет, не ее, но ту, другую, связали боги. И не понимала.

– Так, – голос Марьи вывел из задумчивости. – Я побеседую с Сергеем Владимировичем, нужно, чтоб привезли кое-какие документы по… нашему интересу.

Она бросила взгляд на кучера, который казался совершенно безразличным, но отчего-то Василиса этому безразличию не поверила.

– А ты загляни к ветеринару. Потом по лавкам, право слово, я не могу и дальше носить твой халат. И ты тоже.

– Почему?

– Потому что он страшный, – Марья хлопнула в ладоши. – И там уже… может, в гости?

– К кому?

– А тебе не к кому?

– Как-то… неудобно.

…тем паче, что вчера Василиса, оказывается, уснула. Никогда-то прежде с ней не приключалось подобного конфуза, даже на поэтическом вечере, который, мало, что оказался на диво зануден, так еще и затянулся безмерно. Там тоже спать хотелось, но Василиса нашла в себе силы высидеть.

И хлопала даже.

А тут… уснула.

– Глупости, – Марья привстала и велела. – Неудобно будет, если вдруг найдется какая-нибудь ушлая девица, которая решит, что ей удобно увести чужого жениха.

– Какого жениха?

– Твоего.

– У меня нет жениха!

– Это пока. Думаешь, я не заметила, как он на тебя смотрит? Между прочим, так смотреть прилично исключительно на свою невесту.

– Я проклята!

– Пройдет.

– Это же не простуда, – Василисе вдруг стало весело.

– У нас некромант под рукой. Приехал? Вот пусть и разбирается.

– А если… не разберется?

Он ведь ничего-то толком не сказал по проклятью, стало быть, вполне возможно, что и не разберется. И тогда как Василисе быть?

Накатило вдруг.

До слез.

До сбившегося дыхания.

Почему? Именно она, Василиса? Чем она заслужила такое? Почему ей было отказано в том простом женском счастье, которое доступно любой другой женщине? А она, выходит…

– Если не разберется этот, найдем другого некроманта… – спокойно сказала Марья. И Василиса поверила, что найдет. И другого, и третьего, и на край мира отправится, коль в том возникнет надобность. – Но заглянуть в гости следует. Поверь моему опыту, мужчина, оставленный без присмотра, он хуже ребенка, так и норовит в какую-нибудь авантюру героическую ввязаться.

– А… вот так просто… без приглашения?

– Почему? Нас вчера приглашали.

– Я не помню.

Марья отмахнулась, мол, стоит ли заострять внимание на подобных пустяках.

– И вообще, – добавила она. – Нечего нам одним разъезжать. Тут бомбисты, а мы без охраны…

Кучер отчего-то хмыкнул.

Глава 5

Утро Демьян встретил в гимнастическом зале, который имелся при вилле и был оборудован по самому последнему слову техники. Тут даже обнаружилось целых пять агрегатов Зандера[1] и механический велосипед Лоуденса[2], который Демьян, пусть и несколько смущаясь, но все же опробовал.

И обнаружил, что крутить педали не так-то и просто.

Мышцы тотчас заныли, а следом и тело.

Застучало сердце.

Бросило в пот…

– Вы слишком спешите, – произнес знакомый голос, заставив обернуться. – Надеюсь, вы не скажете, что я не в свое дело лезу?

Пахотина Белла Игнатьевна глядела с вызовом, готовая ответить, если вдруг окажется, что Демьян как раз-то и полагает, что она лезет не в свое дело. Но Демьян кивнул.

Сердце стучало так, что и дышать-то было тяжело, не то, что говорить.

– Сперва надо размяться, – Белла Игнатьевна присела, оттопырив зад. И поморщилась. – Заниматься в юбках совершенно неудобно. И кто придумал, что женщинам нельзя носить брюки?

– Не знаю.

Одну женщину в брюках Демьян точно видел, и со всею определенностью мог сказать, что впечатление подобный наряд производит… неизгладимое.

Белла Игнатьевна снова присела, встала и помахала руками над головой, будто мух отгоняя. Потом наклонилась в одну сторону, в другую…

– Повторяйте, – велела она строгим учительским тоном. – Мышцы необходимо подготовить к нагрузкам. Странно, что вы этого не знаете.

– Как-то вот… не доводилось бывать в залах.

Демьян слез с механического велосипеда, в простоте конструкции которого теперь ему мерещился подвох. А то ведь не понятно, с чего это вдруг ему плохо стало.

Может, магия какая?

Хотя… нет, не магия.

Просто возраст. И удар… и досталось ведь не только тонкому телу, то, которое живое, пострадало не меньше. А что Демьян не чувствует слабости, так это потому как к слабости он не привычен.

– Да, к сожалению, в этом плане мы значительно отстали от Европы, – Белла Игнатьевна оседлала тренажер, и на лице ее появилось выражение высочайшей сосредоточенности. – И не только… в этом… а вы идите погребите.

– Куда?

– Да вон же, – она указала на некую конструкцию, в которой угадывались очертания лодки. Разве что весла были непривычно коротки. – Мужчинам это нравится. Но тоже, особо не усердствуйте.

Стоило взяться за весла, как приспокоившееся было сердце вновь заухало, заторопилось. Стало жарко. И появилось желание немедля снять пиджак, и будь Демьян один, он бы так и сделал. Однако неподалеку с мрачною решимостью крутила педали Белла Игнатьевна.

– Смелее. И сильнее, – велела она. – Больше замах.

И тут же улыбнулась, спохватившись.

– Мой муж говорит, что работа учительницы слишком уж сильно меня изменила. И порой я становлюсь невыносима.

– Ничего, – просипел Демьян. Сердце успокаивалось, то ли весла ему были больше по вкусу, то ли вправду вспоминало тело, что привычно ко всяким нагрузкам.

На настоящей лодке грести сложнее.

И вообще…

– Я пытаюсь себя сдерживать, – Белла Игнатьевна остановила велосипед. Она раскраснелась, и этот румянец неожиданно преобразил бледное ее лицо, будто красок плеснули. И стало видно, что в былые времена она, Белла Игнатьевна, была весьма даже хороша собой.

Что черты у нее правильные.

Аккуратные.

Глаза огромные.

Губы пухлые. И вся-то она прелестна. Была… и возможно, что будет, если и вправду чахотку вылечила.

– Я… пока тоже долго не могу… – она встала у сложного механизма и перекинула через шею петлю. – Но стараюсь. Доктора сказали, что полезно, что способствует восстановлению…

Белла замолчала.

Она сосредоточенно крутила ручки, и широкая кожаная лента поворачивалась то вправо, то влево. Со стороны сие действо выглядело чудовищно, но не похоже, чтобы оно причиняло женщине боль.

Демьян остановился и аккуратно положил весла.

– Правда, сомневаюсь, что я восстановлюсь настолько, чтобы… – она замолчала. – Но я хотя бы попробую… и никто не посмеет сказать, что я не пробовала!

– Вы опять поссорились?

В обстоятельствах иных Демьян точно не стал был задавать подобного вопроса, до крайности неуместного от человека по сути постороннего, но…

– Нет. Не с ним…

– С кем?

– С его матушкой. И сестрами.

Она вздернула тонкую шейку повыше, и бледная кожа натянулась, обрисовывая синие узоры сосудов, каких-то чересчур уж выпуклых.

Демьян взял в руки литую гирю.

С гирями он знаком был в отличие от прочих конструкций, наполнивших пустой зал. И теперь-то казались они уже не привлекательными, но пугающими сложностью своей. Вот запутается он в ремнях, то-то веселья будет.

Или не веселья.

– Не приняли?

– Ваша правда, – она скинула петлю с шеи и снова помахала руками. – Не приняли… и не примут, наверное, никогда. Я ведь его предупреждала… а он… знаете, он все еще верит, что мы сумеем найти общий язык. Только любезная Софья Евстахиевна спит и видит, как бы от меня избавиться.

Худенькие кулачки сжались.

– Она мне так прямо и заявила, что, мол, с такою, как я, и церковь разведет быстро, главное, попросить правильно. И что, если у меня есть хоть капля совести, то противиться не стану. И что мне бы сейчас самой в церковь пойти, попроситься в монастырь какой, благо, полно их…

На щеках Беллы Игнатьевны проступили алые пятна.

– Простите, не понимаю, почему я вам все это говорю, – она дернула плечом и поникла. – Наверное… больше некому.

Она часто заморгала.

А Демьян отвернулся, ибо женские слезы действовали на него самым угнетающим образом. Да и не из тех дам была Белла Игнатьевна, которые потерпели бы случайного свидетеля собственной слабости.

– Вы мужу расскажите, – посоветовал он.

– А… если он не поверит?

– Тогда и будете думать, что дальше.

– И вправду… как просто… кому поверит? А если и поверит, то… что он сделает? Или что сделать мне? Нет, спасибо… – она опустилась на низкую лавку и вытянула ноги. Положила пальцы на бледное запястье. – Это все… лекарства… от них меня то в сон клонит, то злость вдруг накатывает такая… до сих пор стыдно.

– За что?

– За лошадь. Или правильнее будет, что перед лошадью? Говорю себе, что я тоже живая, а живые люди часто злятся, но прежде со мной такого не было.

– Какого?

Демьян тоже опустился на скамейку, и отодвигаться Белла Игнатьевна не стала. И позволила взять свою тонкую, что ветка, руку, которая в собственной руке Демьяна казалась прозрачною, будто из стекла сделанною.

– Сердце просто… невозможно, – сказала она, облизав посиневшие губы. И тени под глазами стали глубже. – Раньше… слабость была. Просто слабость. И сон постоянный. А теперь… я понимаю, что это из-за лекарств и терпеть надо, но…

Ее сердце и вправду колотилось, что безумное.

– А откуда у вас лекарства? – осторожно осведомился Демьян.

Он отметил испарину на высоком лбу Беллы Игнатьевны, и шею ее, покрытую мелким бисером пота, запавшие глаза, круги под которыми в одночасье стали глубже.

Дрожь в пальцах ее.

Расширившиеся зрачки, из-за которых глаза ее казались черными, глубокими.

– От… целителя… Глебушка привел… семейный их… чахотку еще в госпитале залечили… в Петербурге… но я плохо помню, что там было. Сказал, я дура, коль так себя запустила. Я не дура… сестрам деньги нужны были. Приданое. И из дому уехать… вы не представляете, какое это счастье, уехать из дому.

Она выдохнула и часто-часто заморгала, но уже отнюдь не от слез.

– А потом… вернулись из Петербурга… у него дела, а я… мне тамошний климат вреден. Прописали… настойки… укрепляющие и закрепляющие. С рецептом… сказали, что любой изготовить способен.

Ей приходилось делать вдох перед каждою парой произнесенных слов, отчего речь Беллы Игнатьевны казалось разорванною, неправильной.

– …изготовил… семейный… сперва ничего… я пила… вставать начала. Силы вернулись. Но, наверное, их нельзя долго, если вдруг… я не хотела на него кричать, на Глебушку, а все одно накричала. И перед лошадью неудобно… я никогда-то лошадей не обижала. И людей тоже не обижала. Даже не знаю, что со мной приключилось…

– Настойку свою вы из дома привезли?

– Из дома, – она уставилась на Демьяна, ожидая продолжения. Но что ему было сказать.

– Не пейте ее больше…

– Но…

– У вас еще осталось?

– Осталось.

– Много?

– Пять… флаконов… сделали с запасом. Сказали, что в составе травы редкие…

– Вы мне дадите один?

– Зачем?

– Другу своему покажу. Большому специалисту в медицине.

Белла Игнатьевна выпрямилась.

– Полагаете, решили меня отравить? Но зачем ему? Он ведь сам… это он настоял на женитьбе. Я готова была и без женитьбы… поэтому и спорили… пять лет вместе и все пять спорили за эту вот женитьбу.

Стало быть, роман с Пахотиным начался задолго до свадьбы и, в отличие от многих иных незаконных связей, все же закончился в храме, венчанием. Только… если Демьян что-то да усвоил, так это, что мысли человеческие темны.

– Незачем ему… совсем незачем… мог бы просто сказать, что… надоела, что устал от меня, такой неправильной, такой… дуры кромешной, – она все-таки расплакалась и от стыда, от смущения, закрыла лицо ладонями. Плечи ее мелко подрагивали. – Это все… нервы… только нервы.

– Идемте, – Демьян подал платок. – Посмотрим, отчего у вас там нервы приключаются. Может… не знаю, какой травы мало влили. Или много. И вообще… мой друг, тот, который большой специалист, говорил, что и самая обыкновенная ромашка навредить способна.

– Вы… и вправду в это верите?

На него глядели с такой надеждой, что Демьян не нашел в себе сил ответить правду:

– Да.

Василису разглядывали.

Как-то вот не привыкла она, чтобы ее разглядывали. И этак прямо, не скрывая интереса, который, однако, был неприятен.

– Весьма рад знакомству, – произнес, растягивая гласные, светловолосый господин в английском костюме, который, пусть и сидел превосходно, но все же был жарковат для нынешней погоды. Господин же, припавши к ручке, поглядел на Василису со значением.