Хельмова дюжина красавиц. Ведьмаки и колдовки

Габрисия смотрела на собственное отражение.

А то плыло, черты лица менялись…

…она и вправду была потрясающе некрасива: длинноноса и узкогуба, с близко посаженными глазами, с тяжелым подбородком, со сросшимися бровями, какими-то непомерно темными, точно кто-то прочертил по лицу ее линию.

Габрисия всхлипнула и зажмурилась.

– Это все в прошлом, дорогая… все в прошлом, – пропела на ухо Богуслава, отпуская жертву. – Мы так давно не виделись… и я готова признать, что ты несказанно похорошела! Не иначе, чудо случилось!

– А то, – громко сказала панночка Тиана. – Вот у нас в Подкозельске был случай один. Не, я сама-то не видела, но мне дядечкина жена рассказывала. А она хоть та еще змеюка, но врать не станет. У ее приятельницы дочка росла. Такая некрасивая, что прям страх брал! От нее кони и то шарахались, и чем дальше, тем хуже… кони-то что, скотина бессловесная, шоры надел и езжай себе, куда душе угодно. Женихи – дело иное… женихи-то с шорами ходить несогласныя были.

Лизанька громко фыркнула и письмо вытащила. Мелькнула игла в пальцах Ядзиты… и Эржбета открыла книжицу…

– …так когда ей шестнадцать исполнилося, то родители повезли ее в Познаньск, в храм Иржены-заступницы за благословением. Много отдали! Но помогло! Кони шарахаться перестали…

– Надо же… какой прогресс.

Богуслава отступила, а Габрисия как стояла, так и осталась, устремив невидящий взгляд в зеркало…

– А с женихами что? – поинтересовалась Эржбета, прикусывая самопишущее перышко.

– У кого?

– У дочери знакомой вашей тетки.

– А… ничего… приданое хорошее положили, и нашелся охотник.

– Приданое… приданое – это так неромантично…

– Зато реалистично, – подала голос Мазена, которая сидела с книгой, но уже не читала, гладила обложку. – Без денег никакая красота не поможет…

– Не скажи. – Эржбета вертела в пальцах изрядно погрызенное писало. – Истинная любовь…

– Выдумка.

– Почему?

– Потому. – Мазена книгу все-таки закрыла и поднялась. – Надолго ли хватит этой, истинной любви, если жить придется в хижине, а носить рванину? Работать от рассвета до заката, питаться пустой пшенкою.

– Ненавижу пшенку, – решительно вступила в беседу Лизанька. – Мне ее бабушка всегда варила. И масла клала щедро… а я масло не люблю…

– Что ж, – Мазена снисходительно улыбнулась, – если вы по истинной любви выйдете замуж за проходимца, который просадит ваше приданое в карты, то пшенку вы будете есть пустую. Без масла.

Лизанька обиженно поджала губы.

– Я говорю об истинной любви, которая настоящая, – сочла нужным уточнить Эржбета, – взаимная.

Но Мазену не так-то легко было заставить отступиться.

– Можно и так. Тогда пшенку будете есть оба. Взаимная любовь, сколь бы сильна она ни была, не гарантирует ни счастья, ни… отсутствия у избранника недостатков. Поэтому любовь любовью, а приданое – приданым. И желательно, чтобы в контракте оговаривалась девичья доля.

– В каком контракте?

– Брачном.

– Нет, – решительно отмахнулась от ценного замечания Эржбета, – контракт… это совсем неромантично.

На сей раз спорить с нею не стали, и лишь Лизанька, подвинувшись поближе, поинтересовалась:

– А что это вы все время пишете?

Себастьян мысленно к вопросу присоединился, хотя, памятуя о находках в Эржбетиной комнате, ответ, кажется, знал.

Эржбета книжечку закрыла и, прижав к груди, призналась:

– Роман…

– О любви. – Мазена произнесла это тоном, который не оставлял сомнения, что к романам подобного толка она относится, мягко говоря, скептически.

– О любви. – Эржбета вздернула подбородок. – Об истинной любви, для которой даже смерть не преграда…

– И кто умрет?

– Одна… юная, но очень несчастная девушка, которая рано осталась сиротой… но и к лучшему, потому что родители ее не любили… считали отродьем Хельма… они сослали ее в старое поместье, с глаз долой… а потом вообще умерли.

А вот это уже любопытно. Родители Эржбеты были живы, но, сколь Себастьян помнил, особого участия в жизни дочери не принимали.

Почему?

Долгожданное дитя… единственное…

– И эта несчастная девушка, осиротев, попадет под опеку дальнего родственника… жадного и бесчестного.

– Ужас какой! – сказала Лизанька.

– И этот родственник отравит ее…

– Лучше бы замуж выдал, – внесла коррективы Ядзита. – На юных всегда желающие найдутся, которым приданое не нужно, сами приплатить готовы…

– Собственным опытом делитесь, милая? – Богуслава не упустила случая уколоть; но Ядзита лишь плечиком дернула.

– Да! – Идею с неожиданным воодушевлением подхватила Иоланта, оторвавшись от серебряного зеркальца. – Он захочет ее продать! Юную и прекрасную!

– Старику, – поддержала Ядзита. – Уродливому.

– Горбатому.

– И у него изо рта воняло… – Иоланта сморщила нос. – За мной как-то пытался один ухаживать… папенькин деловой партнер. Так у него зубы все желтые были, и изо рта воняло так, что я и стоять-то рядом не могла! А папенька все говорил, дескать, партия хорошая… Иржена-заступница, я как представила, что он меня целует, так едва не вырвало!

– А вот у нас в Подкозельске…

Но панночка Тиана осталась неуслышанной, да и то правда, где Подкозельску равняться с романтической историей о юной прекрасной девственнице, замученной жестоким дядюшкой.

– И, понимая, что свадьбы не избежать… – Эржбета к постороннему вмешательству в сюжет отнеслась спокойно. Более того, воодушевленная вниманием, зарозовелась, в глазах же появился хорошо знакомый Себастьяну блеск. И это выражение некоторой отстраненности, будто бы Эржбета смотрит, но не видит, всецело ушедши в себя, – она выбирает смерть… и травится.

– Крысиным порошком, – подсказала Тиана.

– Крысиный порошок – это не романтично!

– Зато действенно. Вот у нас в Подкозельске крыс завсегда порошком травят. А в позапрошлым годе мельничихина племянница полюбовнице мужа сыпанула. Из ревности. И та окочурилася… следствие было…

– Уксусом. – Лизанька выдвинула свою теорию и для солидности добавила: – Папенька говорит, что женщины чаще уксусом травятся. Или еще вены режут…

– Нет, уксус – это…

– …не романтично.

– Прозаично! – ввинтила Мазена, которая держалась с прежним отстраненным видом, но к разговору прислушивалась внимательно. – Пусть она использует какой-нибудь редкий яд…

– Бурштыновы слезы…

– У вас в Подкозельске знают про бурштыновы слезы? – Мазена откинула с лица длинную прядку.

А глаза-то переменились: болотные, темные. Нельзя в такие смотреться, но и взгляд отвести выходит с трудом немалым.

– А что, думаете, что раз Подкозельск, то край мира?! За между прочим, к нам ведьмаки приезжали с лекциями про всякое…

– …бурштыновы слезы, пожалуй, подойдут, – сказала Эржбета, обрывая спор. – Редкий яд…

– Лучше б она их своему муженьку подлила. – Иоланта вертела зеркальце, то и дело бросая взгляды на отражение свое. – А что? От слезок смерть естественной выглядит… мне мой кузен рассказывал, что на горячку похоже…

– На чахотку, – уточнила Ядзита, перерезая тонкую черную нить.

– Пускай на чахотку… главное, что муженек бы того… и все… а она жила б себе вдовой…

– Нет. – Эржбета с подобным поворотом сюжета была категорически не согласна. – Моя героиня так поступить неспособна! Она юная! И очень-очень порядочная…

– Ну и дура…

– Не дура, просто… просто она на убийство неспособна! Она умрет накануне свадьбы… и ее похоронят в свадебном платье…

– В белом?

– Конечно, в белом! Я еще думаю, чтобы вокруг шеи стоечка… или сделать воротник отложным? И шитье, конечно…

– Талия завышенная…

– И рукав двойной, я видела в журнале… очень красиво смотрится…

– Кружевная оторочка по подолу…

– А какая разница, в чем хоронить-то? – не удержался Себастьян, когда обсуждение не то свадебного, не то погребального наряда затянулось. – Платье и платье… беленькое и с рюшами…

– Рюши – это дурновкусие! – решительно заявила Габрисия и, окинув панночку Белопольску насмешливым взглядом, передразнила: – Понимаю, что у вас в Подкозельске приличных женщин хоронят исключительно в платьях с рюшами, но здесь – дело иное…

– Похороны, – Эржбета что-то черкала в книжице, – это важное событие в жизни. Ну и в книге, само собой. Нельзя подходить к нему спустя рукава.

Действительно. С этой точки зрения Себастьян проблему не рассматривал.

– А дальше-то что? – поинтересовалась Лизанька.

– Дальше… дальше она встретит своего суженого… истинного… он – некромант. Молодой, но сильный…

– Не надо молодого, лучше, чтобы постарше был и опытный.

– Чем лучше? – возмутилась Лизанька.

– Всем! Чтобы суровый и жестокий даже… и не очень красивый. Чтобы все его боялись. – Габрисия прикусила губку. – Да, все будут бояться и не поймут, что в глубине души он очень-очень одинок…

– И тоскует!

– По чем тоскует? – Себастьян старался быть серьезным.

– По женской ласке, конечно! – На Тиану поглядели как на сущую дуру. – Все мужчины, даже очень суровые, в глубине души тоскуют по женской ласке…

И, ободренная поддержкой, Эржбета продолжила повествование:

– Он в городке проездом. Остановится ненадолго. И ему совершенно случайно понадобится свежий труп. Он тайно наведается на кладбище…

…и, нарушив несколько статей Статута, в совокупности своей дающих от семи до пятнадцати лет каторги без права досрочного выкупа, самовольно раскопает могилу.

– …вскроет склеп, – сказала Эржбета. – Будет ночь. И полная луна воцарится в небе. Мертвенный свет ее проникнет сквозь окна…

– Зачем в склепе окна? – Себастьян все же не удержался.

– Какая разница?! Может, заглянуть кому понадобится… или выглянуть, – отмахнулась Иоланта. – Бетти, не слушай эту дуру. Рассказывай… я так и вижу, как свет проникает… а она лежит в гробу, вся такая прекрасная… в свадебном платье…

– И бледная…

– И юная… несчастная… и он не устоит…

– Извращенец. – Себастьян поерзал и поспешно добавил: – А что, если прямо там и не устоит, то точно извращенец. Вот у нас в Подкозельске был один, который могилки раскапывал. Нет, не некромант, а так… ненормальный. И главное, что ни бабами, ни мужиками не брезговал.

– Жуть какая!

Красавицы переглянулись и одновременно пожали плечами, верно решив про себя, что в страшный город Подкозельск они не заглянут.

– Он не в том смысле не устоит, – внесла ясность Эржбета. – В том очень даже устоит… сначала устоит, а потом… в общем, он влюбится. И вольет в нее свою силу, захочет, чтобы ожила… а она оживет…

…это вряд ли.

Будь в гостиной Аврелий Яковлевич, он бы сумел объяснить, почему невозможно поднять труп одним желанием, сколько силы в него ни вливай.

– Нет, так просто не интересно. – Мазена щелкнула пальцами. – Надо, чтобы как в сказке! Он ее поцеловал!

Себастьян мысленно, но от всей души посочувствовал несчастному, суровому, но очень одинокому и явно истосковавшемуся по бабам некроманту, которому придется целовать труп трехдневной давности.

– Да! – Идея Мазены красавицам пришлась по душе. – Он трепетно коснется мертвых губ ее…

…вдохнет запах тлена и бальзамического масла.

– И вглядывается в прекрасное лицо…

…подмечая бледность его, синеву трупных пятен и блеск воска, которым натирали кожу. В воображении Себастьяна несчастный некромант уже убедился, что не настолько он одинок, а по женской ласке и вовсе не тоскует, и попытался отстраниться. Но красавицы были беспощадны в своем неистовом желании устроить его личную жизнь.

– Он замрет, до глубины души пораженный неземною ее красотой…

…извращенец.

Некромант с Себастьяном не согласился, но послушно уставился на тело, оценивая изящество форм. Девица, как и положено приличному покойнику, лежала смирно, не возражая против этакого внимания.

– А потом… потом он все-таки поцелует…

Высказав все, что думает об этаких женских фантазиях, матерый некромант поцеловал-таки красавицу в восковую щеку. И, торопливо отстранившись, вытер губы.

– В губы… – Красавицы были непреклонны.

– Может, – попытался вступиться за несчастного Себастьян, – в губы не надо?

Его не услышали.

И некромант, изрядно побледневший от открывавшихся перспектив, торопливо чмокнул покойницу в губы. Та, естественно, не пошевелилась.

– Это будет долгий поцелуй…

…некромант оглянулся на Себастьяна в поисках поддержки, но тот лишь руками развел: мол, ничем-то помочь неспособен.

И бедолага, подчиняясь женской воле, приник к губам…

– …он будет длиться и длиться…

Некромант зеленел, но держался. Покойница лежала смирно.

– …длиться и длиться… – В приступе вдохновения Эржбета воздела очи к потолку. – Целую вечность…

Меж тем в Себастьяновом воображении некромант, благо матерый, опытный и с нервами крепкими, что корабельные канаты, постепенно осваивался. И вот уже на высокую грудь покойницы легла смуглая пятерня.

Нет, определенно, извращенец!

Некромант лишь плечами пожал: не он такой… жизнь такая.

– И он почувствует, как ее губы дрожат…

…не чувствовал, но, не прерывая поцелуя, вполне профессионально обшаривал тело, попутно сковыривая с платья жемчужинки, которые исчезали в широком рукаве.

Это не некромант, а мародер какой-то!

Впрочем, что Себастьян в некромантах понимает? Да и… должна же у человека быть материальная компенсация полученной в процессе творчества моральной травмы? Меж тем некромант увлекся, но отнюдь не поцелуем и не заметил, как темные ресницы покойницы дрогнули. Он опомнился, лишь когда тонкие руки обвили шею… острые коготки нави распороли и кожаную куртку, и рубашку, и темную шкуру некроманта. Тот попытался было вывернуться, но покойница держала крепко.

И губы раздвинула, демонстрируя острые длинные клыки.

– …она открывает глаза…

…черные из-за расплывшихся зрачков…

– …и тянется к нему…

…к шее, движимая одним желанием – вцепиться в нее, глотнуть свежей горячей крови. Некромант, все же матерый, а значит, бывавший во всяких передрягах, почти выворачивается из цепкого захвата, одновременно вытягивая из левого рукава осиновый кол…

– Тянется… – Кажется, на этом моменте вдохновение все же покинуло Эржбету, и она огляделась в поисках поддержки, которую получила незамедлительно:

– И видит его!

…в Себастьяновом воображении навь давным-давно жертву разглядела, оценила и почти распробовала на вкус. И от осинового кола отмахнулась играючи, только руку перехватила, сдавила до хруста в костях.

Некромант же зубы стиснул. Помирать просто так он не собирался, а потому, отринув всякое уважение к покойнице, которая, говоря казенным языком, выказывала реакции, несовместимые с человеческой сущностью, вцепился в волосы и приложил прекрасным лицом о край саркофага.

Навь взвизгнула не то от обиды, не то от боли и руки разжала… Впрочем, сопротивление ее лишь распаляло. Поднявшись в гробу, она села на пятки, широко разведя колени. Острые, посиневшие, они разорвали платье, которое повисло грязными пыльными лоскутами. Навь выгнула спину, опираясь на полусогнутые руки, и черные кривые когти оставили на камне длинные царапины. Змеиный язык скользнул по губам… Навь зашипела и, покачнувшись, плавным движением соскользнула на пол. Она приближалась на четвереньках, медленно, и точеные ноздри раздувались, вдыхая сладкий запах крови.

– Видит… и влюбляется!

– Да, – подхватила Эржбета, – с первого взгляда!

Навь остановилась и озадаченно моргнула. Потрясла головой, силясь избавиться от противоестественных для нежити эмоций.

Но куда ей против красавиц?

– Она видит истинную его суть…

Нежить кивнула – видит. И суть, и серебряный стилет, в руке зажатый, и желание этим стилетом в честную навь ткнуть. А за что, спрашивается? Она ж не виновата, что этот извращенец целоваться полез?

– И суровую мужскую красоту, – поддержала фантазию Иоланта.

Склонив голову, нежить послушно разглядывала несколько помятого некроманта. Тот же не спешил убрать клинок.

– …и одиночество… она сердцем понимает, насколько он одинок…

Сердце нави было столь же мертво, как она сама. Но нежить послушно порадовалась: с двумя некромантами справиться ей было бы куда сложней.

– Эти двое предназначены друг другу свыше…

…нежить охотно согласилась и с этим утверждением: ужин, предназначенный свыше, пусть и не столь романтично, но практично до безобразия.

Некромант, уже наученный горьким опытом воплощения чужих фантазий, лишь хмыкнул и послал нави воздушный поцелуй. Та оскорбленно отшатнулась, а в следующий миг бросилась на человека, норовя подмять его под себя…

– …и руки ее обвили шею…

…некромант захрипел, но силы духа не утратил и, перевернувшись, навалился на навь всем своим немалым весом…

– …а губы коснулись губ…

…клацнули клыки…

– И она со всей страстью юного тела откликнулась на его поцелуй.

Нежить всхрапнула, попытавшись избежать этакого сюжетного поворота, но делать было нечего.

– В ее животе разгорался пламень любви…

…навь ерзала, не смея прервать поцелуй, и одновременно попискивала, аккурат как трактирная девка, зажатая в уголке нетрезвым клиентом.

– …снедая всю ее…

Некромант старался, видимо осознав, от чего будет зависеть и его жизнь, и здоровье.

– Он же, неспособный справиться с собой, сорвал с нее одежды…

…лохмотья платья полетели на пол, обнажая угловатое, жилистое тело нави, и гривку темных волосков, что пробилась вдоль хребта, и черничную прелесть трупных пятен, и швы, оставленные бальзамировщиком.

– …и опрокинул на пол!

Красавицы слушали Эржбету, затаив дыхание.

Нежить, и без того лежавшая на полу, уже и не скулила, но лишь мелко, судорожно подергивала когтистою ногой.

– Он же снял с себя рубаху, обнажив мускулистый торс…

…торс уже был изрядно расцарапан, но на нежить впечатление произвел. Она даже замерла, вперив в некроманта немигающий взгляд черных глаз.

– …орудие его мужественности грозно вздымалось! – меж тем продолжила Эржбета.

Некромант покосился на клинок, зажатый в кулаке, и, отбросив, покраснел.

– …готовое погрузиться в трепетные глубины невинного девичьего тела…

Навь, видимо, тоже вспомнила, что умерла девственницей, хрюкнула и торопливо сжала колени. Себастьян от души и ей посочувствовал: все-таки с приличной нежитью так не поступают.

– Их захлестнула волна безудержной страсти… – Эржбета сделала паузу, позволяя слушательницам самим вообразить эту самую волну.

…навь вяло отбивалась, отползая к саркофагу, некромант наступал, потрясая орудием своей мужественности, которое вздымалось, может, и не грозно, но на покойницу производило самое ужасающее впечатление. Она уперлась спиной в стенку и обреченно закрыла глаза, признавая поражение.

Куда бедной нежити против волны страсти?

– …и не отпускала до самого рассвета.

Некромант только крякнул, прикинув, что до этого самого рассвета осталось часов пять-шесть. На лице его появилось выражение обреченное, но решительное.

– Их тела сплелись друг с другом… вновь и вновь его меч пронзал трепещущую плоть, исторгая из горла сладострастные стоны…

Себастьян прикусил мизинец, сдерживая тот самый стон, правда, отнюдь не сладострастный.

Пауза затягивалась…

– Как мило! – наконец произнесла Лизанька. – Так… откровенно… и эмоционально!

– Чувственно! – поддержала ее Габрисия, смахивая слезинку. – А… а что было дальше?

– Когда наступил рассвет, – Эржбета без сил опустилась на софу, – он понял, что не сможет без нее жить…

…обессиленный некромант растянулся на полу, вперившись пустым взглядом в потолок. И нежить доверчиво свернулась клубочком под его рукой.

– Он забрал ее…

…подумав, что с его-то профессией навь в паре иметь где-то даже выгодно…

– …и предложил ей свое имя…

…а заодно и долю в грядущих делах.

– И еще поместье… он оказался древнего рода… и князем…

Князь-некромант? И не простой, а бродячий? Хотя… если есть князь-актор, то почему бы и некроманту не случиться?

– Конечно, его родственники были против…

…в чем-то их Себастьян понимал. Нежить же, тихонько хмыкнув, вытащила из сумки будущего супруга записную книжицу, точь-в-точь как у Эржбеты, и принялась что-то царапать. Похоже, родственников у князя-некроманта имелось в изобилии, а потому в обозримом будущем голод нави не грозил.

– Особенно матушка… но она потом передумает и благословит их…

Выразительно фыркнув, навь обвела очередное имя кружочком, надо полагать, решила опередить этот сюжетный поворот. И верно: от материнского благословения и упокоиться можно. А загробная жизнь нави пришлась очень даже по вкусу…

– Я назову книгу «Полуночные объятия», – доверительно произнесла Эржбета, поглаживая кожаную обложку. И ее поспешили заверить, что название – ну очень удачное…

Некромант промолчал, только будущую жену за острым ухом поскреб. И она блаженно зажмурилась… в конце концов, и нежити ничто человеческое не чуждо.