Ловец бабочек. Мотыльки

Снегом бы лицо протереть…

…в шесть…

…подняли нарочным, разбудивши, верно, половину улицы…

…сборы.

…дорога, которую замело, но жеребец прошел. Он тоже был зол, а то и понять можно, вытащили из теплого денника, седлом наградили да недовольным всадником. Хорошо, что заботливый Лев Севастьяныч с жеребцом и конюхом передал зачарованную фляжку кофию.

Пригодился.

И ей вот по вкусу пришлось. Или уже дошла до той степени усталости, когда вкус-то не особо ощущается? Стоит, к стеночке прислонившись, думает… или засыпает? Забавная… Еще бы прическу другую, а то ишь, обкорнала волосы… и шапку… этакая грива не особо греет, а к чему Себастьяну коллега с ушами отмороженными?

…или ей шубу? Но уже из легкомысленной норки, до которой так девицы охочи? Или темных соболей? Ей соболя к лицу будут.

– Зачем, – он заставил себя отбросить неподобающие мысли, раньше как-то шубы не увлекали, а поди ж ты.

Катарина вскинулась.

Выходит, и вправду засыпала.

– Что?

– Зачем вам имя его любовницы?

– Это… может, глупость… – прежде чем ответить, она покинула сторожку и, зачерпнув горсть легкого снегу, отерла лицо. – Скорее всего глупость, но… он жил один долгое время. Здесь. Заметили? И понятно. С его внешностью, справкой этой и работой не так-то просто найти пару…

Глаза блестят.

А под глазами тени залегли. Тоже бессонная ночь выдалась? Расспросить бы, но… после, в месте тихом, где не будет любопытствующих. Тут же вроде и кладбище, а народу, что на площади в праздничный день. И все-то вроде бы по делу, но суетятся и больше не на жертву глядят, а на Себастьяна.

Точно, шубу.

В шубе, чай, посторонние взгляды не страшны.

– Он и привык… один стакан на полке. Один подстаканник. Тарелка одна. Миска. Кастрюлька крохотная… у нас такие покупают, чтобы детям варить, а этот для себя. Сковородка маленькая. Все чистое, целое… функциональное, если понимаете. И тут эти занавесочки.

Занавесочки Себастьян тоже отметил.

– Подарок родственницы? Купил?

– Недавно? Они чистые и даже табаком не пропахли, а он один и привык курить в доме. Там табаком даже стол воняет, а занавесочки чистые. Купил? Нет. Вышивка ручная. Счетный крест. Несложная, но время потратить придется. А родственница… не знаю… если отношения близкие, она бы за ним приглядывала… а если нет, то к чему эти занавески?

…белые. И с петушками.

Вышивка, стало быть.

А вот Себастьяну в жизни никто не дарил вышитых не то, что занавесок, но даже платка носового. Хотя нет, платки аккурат дарила матушка, но ведь матушка – это совсем иное.

– Его распорядок знали. Вы правы. И привычки. И вот… конечно, можно было бы вести наблюдение, но…

– Это долго, – согласился Себастьян и, окинув кладбище взглядом, добавил. – Наблюдатель будет заметен.

– Именно. Тогда откуда? Да и… не ошибусь, если скажу, что на бутылку накинули «очарование»… потом-то точно установят, но я думаю, что накинули, иначе откуда это желание напиться…

Катарина потерла виски и поморщилась.

– Голова болит?

– Нет… еще нет, просто…

– Погано?

– Именно… и вот отключился он быстро, но…

– Бутылка чистая будет, – Себастьян кивнул, соглашаясь. – Да. Сонное зелье ненадежно. Нужно точно рассчитывать вес. Да и наш друг мог бы не ограничиться рюмашкой, и тогда проспал бы и труп, и возвращение Хельма…

– Не шутите так, – Катарина разом посерьезнела. – Не произносите его имя всуе. Здесь этого не поймут.

– Извините.

Она кивнула.

…расчет. Точный.

…если не зелье, то… заклятье? Амулет… или что-то вроде… пустяковина, которую находят на дорожке… было дело еще в Познаньске, когда нашлись умельцы сонные метелочки вязать. И с виду штука безобидная – перышки там, ниточки, смех, а не страх.

На колыбели такие вешают, чтобы дети спали спокойно. Или вот нервическим дамочкам прописывают. Только эти умельцы дамочек стороною обходили, в кабаках охотились, в ресторациях, выискивали клиента, чтоб посолидней, в карман подкидывали, а там, как жертва начинала носом клевать, то и уводили под белы рученьки…

…и главное, все-то думали, что человек меру потерял, вот и приключилось с ним несчастие. Первые-то вовсе заявления не писали, сами поверили, что спьяну…

– Он опытный, – Себастьян подхватил подброшенную мысль, которая оказалась такой удачной. – Он не стал бы поднимать незнакомые предметы. Подкинуть в комнату? Может и не сработать. Нет, амулет нацепили на него… вернемся?

Катарина, подавив зевок, кивнула.

А сторож не удивился.

И молча – сказывалась выучка военная – принялся разоблачаться. Пальто. Пиджак, тесноватый в плечах. И рубаха с тонкою вышивкой…

– Подарили? – Катарина рубаху и потянула к преогромному неудовольствию хозяина. – Скажите, накануне ведь подарили? И попросили… настоятельно попросили надеть, верно? Или не попросили, но… она обещала прийти, так?

– Ишь ты… и чего? – он явно не желал вновь отвечать на вопросы, особенно столь неудобные. И пусть пока никто ни в чем не обвинял его, да и сам он за собой вины не знал, но чутье, выработавшееся за годы службы близ границы, подсказывало, что неприятности близки.

– Собиралась прийти… вы убрались… занавески ведь только-только повесили, поэтому чистые и не пахнут?

– Ну…

– И рубаху надели, чтобы ей приятное сделать…

Она разгладила рубаху.

– Это я заберу. Под расписку, само собой. Вернут по окончанию следствия.

– Она хорошая, – сторож натянул пиджак на голое тело. – Она больным помогает… она…

– Она подсунула вам интересный узор, – Катарина ткнула пальцем в переплетение красных и белых нитей. – Вот эта часть больше известна как «Зуд покойника». Вступает в реакцию с остаточными эманациями проклятий. Для диагностики и используется… именно из-за нее вам стало дурно. А вот это…

Нити синие.

И зеленые.

И желтизны самую малость. Узор красив, он даже кажется живым. Линии меняются, одни гаснут, другие вдруг появляются, становятся болезненно четкими… Себастьян моргнул.

Не только шуба нужна, но и очки.

Синие.

Те, которые остались памятью о хорошем человеке…

– Не стоит вглядываться, – Катарина поспешно свернула рубаху. – Это «Сон покойника». Его, к слову, тоже применяют в медицине, скажем, при серьезных ранениях, Человек спит настолько крепко, что не ощущает боли…

– Она… она не могла… – сторож обнял себя и жалобно, словно требуя подтвердить, что она и вправду не могла, произнес. – Она хорошая… она людей лечит…

…госпиталь.

Еще одна громадина, которую и выпавший снег не способен был облагородить. Слепые окна, то ли снегом этим залепленные, то ли занавешенные одинаковыми белесыми шторками. Скользкие ступени. Дверь на тугой пружине, открыть которую Катарине удается не с первого раза. Ей вовсе начинает казаться, что она не справится.

Ни с дверью.

Ни с делом.

Князь молча отстранил ее и сам открыл, поклонился, пропуская Катарину и тихо произнес:

– Нам ведь не случайно подбросили такого удобного подозреваемого… бывший военный. Полтора десятка лет на границе. Ранение в голову, потеря сознания… потеря контроля. Легко представить, что именно он и убил девушку. Скажем, наступило помутнение…

– Где убил? – Катарине этот разговор не нравился, как не нравился и сам госпиталь, слишком большой и неуютный.

Здесь пахло болью.

И еще смертью.

– А когда и кого интересовали подобные мелочи? Дело ведь закрыть просто… более того, – Себастьян огляделся, – я почти уверен, что наш с вами общий друг попритихнет… на год или два.

Искушение.

А ведь за год или два многое можно успеть.

…довести дело до суда, приговора и исполнения – затягивать не станут.

…подать заявление о переводе. Удовлетворят. Харольд спит и видит, как бы от нее избавиться.

…вовсе сменить профессию. Пойти, скажем, в учительницы… или в библиотекари… или стать кем-нибудь другим, мирного свойства.

Демон смеялся.

…второй этаж.

Северное крыло. Полупустые коридоры. Приоткрытые двери и палаты. Кто-то поет, кто-то стонет. Сестры милосердия в темно-синих платьях с обязательными чепчиками на волосах.

…и доктор.

Ей слегка за тридцать, хотя выглядит она старше. Некрасива. И темно-зеленый халат, наброшенный поверх простого платья, ей не идет. Платье темное, из какой-то плотной ткани, и пошито неудачно – на груди висит мешком, а на животе натягивается.

Белый воротничок подчеркивает нездоровую бледность кожи.

И лицо женщины кажется мертвым.

– Не понимаю, чего вы от меня хотите, – голос у нее красивый, низкий, выразительный.

– Вы подарили эту рубашку вашему любовнику…

– Я.

– С какой целью?

– А вы, многоуважаемая, никогда не делали мужчинам подарков? И если делали, то с какой целью? – взгляд ее насмешлив.

И Катарина понимает – ничего-то они не добьются.

– У Роберта вся одежда стара. Дрянь, а не одежда. Мне неприятно было видеть, что он ходит в лохмотьях. Это преступление?

Нет.

И она прекрасно знает, что при всем желании их, обвинить ее не в чем.

– Где вы взяли эту рубашку? – Катарина злилась. На эту вот женщину, которая смотрела на Катарину с издевкой, мол, зря стараешься.

– Купила.

– А вышивка?

– Вышила.

– Сами?

– Сама, – она достала часы на цепочке. – Это запрещено?

– Нет.

Кабинет крохотный.

Чистый.

Стерильный даже. И занавесочки здесь обыкновенные, казенные с синим штемпелем в углу, который на этой белизне выделяется ярко, этаким клеймом приуроченности. Стол. Пара стульев.

Неуютно.

Ни цветов, ни снимков. Хотя, пожалуй, собственное рабочее место Катарины выглядит немногим лучше.

– Вы знаете, что за узор вышили?

– Обыкновенный, – Марена повела плечом. – Мне от бабушки целая тетрадь таких осталась…

…и ведь найдется тетрадь. От бабушки ли, от дедушки, не важно, главное, предъявят ее по первому требованию и со всем возможным почтением. И даже возражать не станут, если случится нужда изъятие оформить, а то мало ли, какие узоры там будут.

– Я взяла два…

…и переплела их между собой таким вот случайным образом, что случайнее некуда… а эффекты… кто мог знать?

– …мне хотелось сделать Роберту приятное.

– И только?

– В чем меня подозревают? – она откинулась на стуле и руки вытянула. Руки вот красивые, узкие ладони, тонкие пальцы, такие, кажется, называют музыкальными. И Катарина не удивилась бы, узнав, что женщина эта неплохо играет на пианино.

Или еще на чем-нибудь.

Музыкальная школа – это так естественно…

– Нет. Пока нет.

– Тогда к чему этот тон? Не возражаете, если закурю? Хотя… если и возражаете, это сугубо ваши личные проблемы… кстати, молодой человек, не желаете ли пройти освидетельствование?

– Зачем?

– Вам незачем, а мне любопытно… – она вытащила серебряный портсигар.

Сигаретки тонкие коричневые.

Такие не купишь в магазине, верней, в простом не купишь.

– Пациент отблагодарил, – пояснила Марена. – К слову, у меня много пациентов… всяких…

Дым пах шоколадом. Мягкий оттенок, обволакивающий.

– Убили девушку, – хвост князя щелкнул, и в этом Катарина увидела признак раздражения. – И пока убивали, ваш любовник спал…

– Неужели? У него будут проблемы? Впрочем, не важно. Я говорила Роберту, что ему нечего делать на том кладбище. Он достоин большего. Теперь, быть может, послушает. Я всегда сумею устроить его на работу…

– А из петли вынуть? – Катарина присела, и стул заскрипел, угрожающе покачнулся. Впрочем, выдержал, а Марена лишь плечами пожала и сказала:

– Финансирование отвратительное. Не хватает на бинты, не говоря уже о мебели. Вот и починяем все, что еще можно… что до петли, то, простите, Роберт не способен на убийство. Он очень добрый мягкий человек, и если вдруг вам захочется сделать виноватым его…

– То вы обратитесь к благодарным пациентам.

– Именно, – она улыбнулась, демонстрируя крупные чуть желтоватые зубы. – А это, полагаю, невыгодно ни вам, ни мне…

Бред.

Она ведь не случайно… или все-таки… нет, эта женщина точно знает, что делает… и совпадение… чтобы именно та связка, которая способна оказалась отключить сторожа, и не просто, но в тот день, когда кладбище понадобилось Учителю… и…

– А вы не боитесь? – спросил Себастьян. – Будем откровенны. Вас ведь попросили вышить именно этот узор. И отдать рубашку накануне… допустим, вы не знали, зачем. Вы спрашивали. Вы слишком умны, чтобы действовать вслепую.

– С чего вы взяли? – она прикусила сигарету. И голову склонила. Поправила очки в тяжелой роговой оправе. – Может, я глупа, как пробка…

– Глупая женщина не удержалась бы среди мужчин, тем более не дослужилась бы до звания старшего врача… добавим ряд медалей… вы бывали на границе. И выжили. Что там, что здесь. Не знаю, где сложнее, – князь отвернулся к полкам с делами и провел по ним пальцем. Пальцы потер.

Понюхал.

– Пыли нет. Здесь хорошо убирают.

– Вы небогаты… неизбалованны. Вы всю жизнь посвятили карьере, но поняли, что достигли потолка. Женщину не пустят выше, если, конечно, у нее нет правильных связей. У вас они есть, но не такие, которые позволили бы стать главврачом… это первое. Второе – возраст. Детей у вас нет. Замужем вы не были. И вдруг осознали, что годы бегут, а вы рискуете остаться одной… не то, чтобы совсем испугались. Не тот характер, полагаю, но призадумались крепко. Вам нужен был мужчина…

– Он всегда такой говорливый? – поинтересовалась Марена. – Излишняя болтливость зачастую свидетельствует о глубоких внутренних проблемах. Не желаете поговорить о них? Все полезней будет.

– Воздержусь, – ответил князь. – Итак, мужчина… сильный, потому что слабых вы презираете. Не амбициозный. У вас самой амбиций слишком много, чтобы терпеть рядом еще такого же карьериста. Не дурак, но и не слишком умный. Кто-то, кто принял бы ваше главенство, однако не стал бы подкаблучником.

– Добавьте, что я еще не слишком хороша собой, – спокойно добавила Марена.

– И это, без сомнений… плюс немолоды и, полагаю, о детях не мечтаете.

– Не могу иметь.

– Да, несомненно… в итоге получается, что подходящего партнера вам найти… затруднительно. Среди пациентов выбирали?

Марена кивнула.

Кажется, ей было любопытно.

– Полагаю, подошли практично. Сначала исключили тех, кто так или иначе не удовлетворял требованиям. А с оставшимися… осталось ведь немного?

– Трое… увы, оказалось, что все более-менее пристойные мужчины давно и прочно женаты. А заводить тайный роман безо всякой перспективы… не в моем характере.

…эта хладнокровность пугает.

– Из троих вы выбрали Роберта… вы наблюдали его? Как давно?

– С момента ранения. К слову, именно я сняла с него проклятье… – она зажмурилась, – помню прекрасно… новая форма… этакая смесь черной чумы и безумия… он не понимает, насколько ему повезло… когда его доставили, тело уже начало таять. А сам он орал, не понимая, где находится… никто не думал, что у меня получится…

…почему? Не верили в силы?

Или…

…ей ведь тоже нелегко приходилось, Катарине ли не знать, каково это…

– Я пыталась доказать, что дар не так уж необходим. У меня его зачатки, но и их хватило, чтобы справиться с проклятием, – она погладила рукой руку. – Тогда я еще надеялась, что моя научная работа будет кому-то интересна…

– И чем же…

– Проклятия. Структура. Базовые компоненты. Критические точки…

– Не получилось?

– Почему же? Получилось, – она поджала губы и отвернулась к окну. – Настолько хорошо получилось, что мои записки изъяли… все изъяли… а мне посоветовали заняться медициной, раз уж я хочу людям помогать.

Она стиснула кулачки.

И успокоилась.

– Если хотите, то Роберт для меня не только мужчина, с которым я проведу остаток жизни…

…прозвучало угрожающе и вместе с тем…

– …он еще и напоминание о том, что я умела делать… и умею… он лучшее мое творение. И поэтому я не сделала бы ничего, что причинило бы ему вред…

…снежило.

…небо потемнело, прорезались черные жилы, будто и его освежевали, а снег пошел уже не сыпкою мелкой крупой, но тяжелый липкий. И к вечеру сугробы наметет, а за сугробами легко след прятать. И в том вновь же видится чужой замысел.

Катарина прислонилась к стене.

– Думаете, она говорит правду? – надо было бы спуститься в мертвецкую, куда должны были доставить тело, но сил для сего простого действия не осталось.

Никаких не осталось.

И стоит-то Катарина исключительно благодаря стене.

– Думаю, она не скажет правду даже под пыткой, – князь смотрел на снег задумчиво, будто бы впервые видел этакое предивное творение природы. – На то и расчет.

– То есть?

Мысли медлительны.

…разуму тоже отдых нужен, и отдохнувший, тот работает не в пример лучше…

…третья записная книжка… бессонница… эксперимент, в котором дядя Петер принимал участие… добровольно ли? Почему об этом он не упоминает? А если сам этот эксперимент во всей чудовищности своей есть его выдумка?

…семь ночей без сна… всего-то семь ночей… точнее, по задумке, но никто из испытуемых не продержался всю неделю. Двое отключились на пятые сутки. Третий – на шестые. Кома.

…четвертая книга. Продолжение эксперимента… спать разрешали, но мало, по три-четыре часа… замедление реакций, потеря критичности мышления… потеря самой способности мыслить… упрощение… деградация…

– Полагаю, на это и расчет… нас сначала поманили одной разгадкой. Потом подсунули этот, с позволения сказать, след, в который при здравом рассудке стоит вцепиться зубами… только, сколько бы ни мучили эту женщину, мы не добудем более-менее внятной информации. Вероятнее всего, она и сама не знает, кто и когда попросил ее вышить рубашку… не стоит времени терять.