Ольгунькины пельмени

ОЛЬГУНЬКИНЫ ПЕЛЬМЕНИ

У бабули – белые, у меня‑то – серые…

Сегодня первая суббота марта. Впереди два дня отдыха и я решила приготовить пельмени. Почти автоматически вы-полняю привычную работу, выстраивая на большом листе фанеры ровные ряды пельменей. Периодически поглядываю в окно – оно выходит в огород. На улице почти весна, солнце светит ярко, но повсюду лежит толстый слой ослепительно-белого чистого снега, только вокруг стволов деревьев появились небольшие углубления. С удовольствием наблюдаю за весёлой воробьиной чехардой у кормушки, подвешенной на тонкую ветку молодой яблоньки. Ветка качается, воробьи испуганно вспархивают, но через несколько секунд снова уса-живаются на шаткую поверхность. Солнечный луч медленно крадётся по подоконнику, затем скользит по столу, доходит до лежащей на фанерке горки муки и окрашивает её в фантастический розово- оранжевый цвет. Память услужливо переносит меня почти на полвека назад. Всё происходило приблизительно в такое же время года, на этой же кухне.

Мне около пяти лет, я простыла и не пошла в детский сад, а осталась ночевать у бабушки с дедушкой, живущих в частном доме на улице Пушкина. Пробуждение было нерадостным – побаливало горло. Вечером не хотела пить горячее молоко с мёдом и маслом. Согласилась после того, как бабушка по-обещала, что позволит мне делать пельмени и я получу на-стоящие взрослые фартук и косынку, и собственное рабочее место – журнальный столик.

Было такое же утро, как сегодня, так же ярко светило солнце, мне кажется, что даже воробьи были те же самые, только кормушка висела на старой огромной яблоне, на корявой, серой, морщинистой ветке. К соседней ветке привязаны качели – две толстые верёвки и доска- сиденье. На качелях я буду качаться позже, когда растает снег, а пока бабушка – молодая, черноволосая и черноглазая – замешивает тесто в жёлтой эмалированной миске. На миске сбоку откололся кусочек эмали и образовался чёрный шероховатый ромбик. Бабушка кулаками, с силой мнёт круглый ком теста, снова и снова переворачивая колобок и наваливаясь всем телом. Я жду. Дед ходит по дому и громко топает обрезанными валенками, которые служат ему домашними тапочками. Затем усаживается в гостиной у круглого стола, накрытого бордовой плюшевой скатертью с длинной бахромой, которую я люблю заплетать в косички, сидя под столом. В центре стола – ваза, фарфо-ровая, высокая, в ней стоят ландыши. Ландыши пластмас-совые, но бабушка их очень любит и периодически моет. На вазе нарисован Пушкин. Я много лет считала, что Пушкин, нарисованный на вазе, как-то связан с тем, что мы живём на улице Пушкина. Впоследствии, будучи взрослой, я узнала, что ваза – это не ваза, а кубок, полученный моим дядей Альбертом за победу в каких-то спортивных соревнованиях. Сейчас этот кубок принадлежит мне. Дядя Альберт жив, но ни разу не по-просил вернуть ему его награду, а я не предлагаю потому, что, мне кажется, что кубок давным- давно перестал быть кубком.

Теперь это моя любимая «бабушкина» ваза. А вот ландышей больше нет – они безнадёжно пожелтели и я их выбросила.

Дед был шутник и балагур, и часто, особенно когда я капризничала, приговаривал, делая «страшное» лицо, – Улица Пушкина, дом Колотушкина, приходите в гости, поломаем кости! Дед ждёт, когда будут готовы пельмени.

Мы стряпаем. Бабушкины пельмени получаются кра-сивыми, белоснежными, они, как лебеди, по сравнению с моими – маленькими серовато – жёлтыми комочками, перепачканными фаршем.

– Бабушка, почему твои пельмени белые, а мои – серые? – горько плачу я.

– Потому, что ты ещё маленькая, когда ты подрастёшь, то и пельмени подрастут и побелеют. Я уверена, что твои пельмени очень вкусные! – утешает меня бабушка.

Мы садимся обедать. Я с удовольствием поглощаю дело рук своих и начинаю засыпать, сидя за столом.

Вечером за мной придут родители. Бабушка будет варить для них пельмени. На отдельной тарелочке поставит мои маленькие, тёмненькие, напоминающие по форме и по цвету медные пуговицы «Ольгунькины пельмени». Мама и папа будут осторожно пробовать их, при этом выражение лиц у них будет удивлённо- восторженным. Я счастлива и горда собой.

Я давно стала взрослой. Наш огород выглядит так же, как прежде, нет только старой яблони – она сломалась, не выдержав очередного урагана, и на её место мы посадили новую, молоденькую яблоньку, повесив на неё кормушку для птиц.

Нет бабушки, нет деда и много кого и чего нет. Но есть мы, есть ваза с Пушкиным, есть бабушкина жёлтая миска для теста с отколотым кусочком эмали в виде ромба, как прежде светит солнце, золотит белоснежную горку муки на фанерке и есть пельмени – белые лебеди – и мы их будем варить, и от них будет валить пар – настоящее белое жгучее облако.

АНГЕЛ

В кои-то веки собралась съездить к тётке в далёкий Но-восибирск. Не видела её почти двадцать лет – никак не могла выкроить время на поездку – не отпускали домашние заботы и хлопоты. Тётушке восемьдесят лет и она давно и настойчиво просила меня приехать.

И вот я в поезде – полка нижняя, в купе, кроме меня, никого нет.

– Наконец-то высплюсь, – мелькнула мысль. За окном моросил мелкий колючий дождь вперемешку со снегом, а мне было тепло и уютно. День накануне отъезда выдался сума-тошным – мне пришлось много времени провести на ногах и долго разговаривать по телефону. Я чувствовала себя устав-шей и рада была, затолкав в рундук увесистую сумку и наскоро выпив чаю, вытянуться на полке. От чистой постели приятно пахло свежестью, стук колёс успокаивал, приговаривая: «Всё так, всё так…», постель покачивалась, убаюкивая, и я мгновенно заснула.

В первый раз проснулась от того, что поезд стоит. В коридоре были слышны шарканье ног и голоса пассажиров.

– Станция, – подумала я и тут же провалилась в сон.

Второй раз проснулась от того, что в купе кто-то вполголоса разговаривал. С трудом разлепив глаза, я чуть не вскрикнула от неожиданности – на соседней нижней полке лежал пожилой мужчина, а в ногах у него сидел ангел. Я сразу опр-делила, что это ангел по странному светло- голубому свечению вокруг его головы, крупной фигуре в белоснежном одеянии и крыльям за спиной. Внешность мужчины была обычная.

По улицам ходит великое множество таких дедушек. В свете полной луны я видела его профиль и поблёскивающую лысину. Правая его рука лежала поверх одеяла. Она была похожа на птичью лапку – сухая, тонкокостная, морщинистая, чётко были видны даже пигментные пятна на коже. Я потеряла дар речи и молча переводила взгляд с одного на другого. Мужчина и ангел продолжали беседовать, не обращая на меня ни малейшего внимания. Вначале я слышала лишь обрывки фраз, затем начала понимать смысл их разговора.

– Ты сделал много добрых дел. В награду я предлагаю тебе

начать новую жизнь. Ты выйдешь на ближайшей станции и станешь молодым и здоровым, как прежде. Никто из близких тебе людей не будет знать, где ты находишься. Ты сможешь начать всё сначала, учитывая ошибки, которые ты совершил на протяжении жизни, – говорил ангел.

Дед молчал, и мне показалось, что через секунду он примет предложение ангела. Но, выдержав паузу, пожилой мужчина твёрдо произнёс: «Нет! Я не согласен! Я сросся со своей судьбой и не хочу другой судьбы!». Не понимаю, как можно было заснуть в такой ситуации, но я заснула.

Проснулась утром. За окном ярко светило солнышко. Ночью ударил мороз и земля была покрыта инеем, а капли дождя на деревьях, превратившись в лёд, сияли, отражая солнечный свет. В купе никого, кроме меня, не было. Вдруг вспомнила о том, что произошло ночью, и на мгновение засо-мневалась – явь это была или сон. Но тут взгляд остановился на резиновых тапочках, стоявших на полу, а на моей постели лежало огромное белое перо. – Ангел подарил – он знал, что я не сплю, – мелькнула мысль. Я взяла перо в руки, внимательно осмотрела и положила в книгу, которую взяла с собой в дорогу. Доехал дед до своей станции или принял предложение ангела? Об этом я не узнаю никогда, но думаю, что не принял.

Я бы не согласилась.

АТЛАСНОЕ ПЛАТЬЕ

Посмотрев в окно поздним мартовским утром, я обнаружила, что снег, который шёл всю ночь – голубой. Он такой же голубой, как небо, на котором низко расположилось бледно-розовое огромное солнце. Если бы деревья и дома не загора-живали горизонт, невозможно было бы различить, где закан-чивается небо и начинается снег. Он словно атлас – гладкий, шелковистый, блестящий. В детстве я видела как моя бабушка шила из атласа такого же небесно- голубого цвета концертные платья для артистов хора местного дворца культуры.

Бабушка была швеёй и обшивала всех окрестных кумушек. Шила она хорошо и, видимо, брала за работу небольшую плату, поэтому от клиентов отбоя не было. В доме у нас постоянно находились посторонние женщины. Одни приходили с отрезами тканей и заказывали обновки, другие забирали готовые изделия, а третьи приходили на примерку. Очень интересно было наблюдать за бабушкой во время примерок. В такие минуты она становилась строгой, собранной, а я выходила из комнаты, стараясь не путаться у неё под ногами, и наблюдала за происходящим через неплотно прикрытую дверь. Бабушка, с зажатыми в зубах булавками, прищурив один глаз, коршуном кружила вокруг стоящей столбиком в недошитом платье, за-казчицы и чертила мелом линии и зигзаги на ткани. Порой она выдёргивала наживку и скрепляла материал булавками, а я боялась, что бабушка либо проглотит булавку, либо не-нароком уколет женщину, причём последнее мне казалось более страшным. Но, чаще всего, мы с дедом отсиживались в спальне, ожидая окончания примерки. Я рисовала, дедушка читал газету. Иногда он вполголоса комментировал про-исходящее в соседней комнате: «Там – складка, тут – гладко, сзади – бант…».

В один из мартовских дней я пришла из школы, зашла в дом и ахнула – весь пол в гостиной был устлан блестящим голубым атласом. Мне показалось, что это небо каким-то об-разом проникло в дом и расстелилось под моими ногами.

Бабушка – раскрасневшаяся, с выбившейся из гладкой при-чёски прядью смоляных волос, с сантиметровой лентой на шее, в белых шерстяных носках – запросто расхаживала по голубому великолепию, становилась на колени, раскладывала на ткань лекала, изготовленные из сероватой упаковочной бумаги, обводила их мелом и напевала какой-то незамысло-ватый мотив. Заметив меня, стоящую безмолвно у входа, она широко улыбнулась и пояснила: « Платья будем шить! Для хора! Концертные!».

До поздней ночи она кромсала материал огромными пор-тновскими ножницами, стараясь, чтобы лоскутки, остающи-еся в процессе раскроя, были как можно меньшего разме-ра. Много дней подряд она шила платья на ножной швейной машинке. Машинка была старинная, на чугунной станине с дубовой столешницей, отполированной до блеска множеством рук и тканей – от мешковины до нежнейшего шифона.

Я наблюдала, как бабушка шьёт платья и мечтала о том, как я стану взрослой и тоже буду шить красивые платья на этой чудесной швейной машинке. Забегая вперёд, сообщаю, что машинка теперь принадлежит мне, она исправна, но я ей не пользуюсь. Я шью на современной белоснежной электриче-ской машинке с множеством функций, а бабушкина стоит на веранде и грустит, вспоминая свою старую хозяйку.

Когда первое платье было готово и гордо висело на пле-чиках, я долго стояла перед ним – прекрасным, длинным, с огромным бантом у ворота. Мне казалось, что такие платья должны носить только принцессы или феи из сказок. Потом стало появляться множество платьев- близнецов, я к ним привыкла и почти не обращала внимания. В один из дней, вернувшись из школы, я обнаружила, что платьев больше нет, в доме чисто убрано, а машинка отдыхает, накрытая жёлтым фанерным футляром. В доме вкусно пахло беляшами, а в холодильнике стоял торт. Бабушка выдала мне кипу го-лубых, почти невесомых лоскутков, из которых я пыталась шить платья для кукол. Впоследствии я раздарила лоскутки многочисленным подружкам, благодаря чему мой авторитет среди них взлетел до небес.

На этом история не закончилась: проснувшись однажды тёплым летним утром, я обнаружила возле своей кровати, висящее на стуле прекрасное, нежно- голубое атласное платье, недлинное, без рукавов, но с огромным бантом у ворота. Лишь повзрослев, я поняла, для чего бабушка раскладывала лекала на голубом атласе тесно- тесно – она пыталась оставить ткань на платье для меня.

ПОДАРОК

Мы живём в небольшом провинциальном городе, в старой его части, в частном секторе. Всех соседей знаю помногу лет.

Уклад жизни на нашей тихой тупиковой улочке почти дере-венский, утаить от соседей что либо невозможно, да никто и не собирается ничего утаивать, живём дружно – души и калитки нараспашку. За огородами неторопливо несёт свои воды старенькая обмелевшая речка Ашкадар, а колхозный рынок находится в пяти минутах ходьбы от нас. Я живу здесь почти всю жизнь, люблю это место и могу говорить о нём бесконечно. Но мой рассказ о подарке.

Подарки бывают разные: стандартные и нестандартные, дежурные, к юбилею, официальные и неофициальные. В своей жизни я получала всякие подарки от людей, но подарок от собаки мне посчастливилось получить лишь единожды.

Началась эта история с того дня, когда наши соседи взя-ли щенка – крохотную, рыженькую, трогательно- лопоухую собачку с круглыми карими глазами. В соседский двор как магнитом притянуло всех соседских ребятишек. Каждый день, пропалывая грядки, я слышала, как за забором раздаются то звонкий лай Златы – такую кличку дали милой дворняжке – то заливистый хохот детворы. Дети играли с собачкой в мяч, катали в коляске для кукол и даже пытались пеленать её, голосящую на всю улицу и отчаянно сопротивляющуюся.

Со временем, пушистый комочек превратился в длинноногого нескладного собачьего подростка и интерес к щенку у детей уменьшился. Злату посадили на цепь. Хозяйка её целыми днями пропадала на работе и собака принялась громко плакать. Глядя сквозь щель в заборе, я пыталась её утешить, но, услышав мой голос, Злата начинала скулить ещё громче.

Пару дней она громко плакала, а потом научилась убегать со двора. Упираясь всеми четырьмя лапами в землю и пятясь, она выпрастывала голову из ошейника и, протиснувшись под калиткой, выбиралась на свободу. Оказавшись на улице, бро-дила, заглядывая в глаза прохожим, по-хозяйски заходила в чужие дворы и улыбалась всем и каждому. Злату ласкали, подкармливали, а она научилась есть клубнику прямо с гря-док. После того как сообразительная собачка сорвала все зелёные помидоры у соседки бабы Шуры и сложила их горкой на крыльце, соседи всполошились и начали строить баррикады.

В ход пошли доски, камни, куски шифера – люди загоражи-вали пространства под воротами, завязывали металлической проволокой малейшие щели в заборах, но рыжая улыбчивая бестия преодолевала все преграды.

В этот период времени мы с ней крепко подружились. Я была в отпуске, никуда не уходила со двора и ловко пре-секала её попытки разнести мой огород. Увидев в моих руках длинный ивовый прут, Злата сразу становилась паинькой и уходила в тенистый палисадник. Лёжа под кустом пиона, она внимательно следила за всеми моими передвижениями.

Я всегда угощала её остатками с нашего стола: супом, кашей, иногда просто крошила булку в молоко. Злата с аппетитом съедала угощение, вылизывала до блеска миску, а затем крепко засыпала, периодически подёргивая лапами и поскуливая во сне. Я садилась рядом в старое кресло и читала книгу, либо вязала.

По вечерам Злата ходила со мной на реку купаться. Вернее, купалась я, а собака сидела на берегу. Если я плавала долго, она, соскучившись, брала в пасть мою галошу, заходила в воду по грудь и отпускала галошу. Так, по её милости, однажды мне пришлось шагать домой босиком – я не успела поймать галошу и она уплыла, покачиваясь вниз по течению. Наверное, когда-нибудь доплывёт до моря.

В начале июля, когда клубника становится особенно сладкой и ароматной, Злата совершила набег на очередную грядку: съела все ягоды, а грядку истоптала и перерыла. Разразился скандал, после которого соседка Вера, хозяйка собаки, от-везла её к своему брату в деревню, расположенную примерно в пятнадцати километрах от города. Через три дня он позвонил и сообщил ей, что собака исчезла. Недели через две после её исчезновения другая наша соседка Татьяна сказала, что видела Злату на рынке в компании бездомных собак, а ещё через неделю утром, выйдя в палисадник, я обнаружила лежащую в моём кресле игрушку – ярко-красную, с сердечком в лапах, обезьянку. Обезьянка была совершенно новая, с этикеткой, но грязная. Проглотив невесть откуда взявшийся комок в горле, я взяла игрушку в руки. Благодарю за подарок, Злата!

Обезьянку я выстирала и высушила. Она стоит на тумбочке в прихожей и надёжно оберегает наш дом от всяческих напастей потому, что подарена от души и с любовью.

ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ

Весь июнь был жарким и засушливым. Люди мечтали о дожде и подолгу смотрели на белёсое, без единого облачка, небо, на котором пылала раскалённая сковорода солнца. Весь вечер субботы я поливала огород. Поникшие от зноя растения требова-ли воды и земля – жёсткая, потрескавшаяся – жадно поглощала её. Я лила воду из шланга под чахлые кустики томатов и перца, под кусты смородины, а в завершение дня «Великого Полива», бросила шланг под яблоню. Сидела во дворе на скамейке устав-шая, перепачканная чёрной, жирной грязью и наблюдала, как тугая струя воды исчезает в земных трещинах. Перекрыла воду, наскоро помылась в тёплой бане и рухнула в постель. Среди ночи проснулась от того, что по карнизу бойко, дробно стучат дожде-вые капли, а из открытого окна веет долгожданной прохладой.

– Могла не поливать, – улыбнулась я и провалилась в глубо-кий сон. Утром проснулась непростительно поздно и несколько минут лежала неподвижно в полутёмной спальне, наслаждаясь прохладой и отдыхом. Наконец поднялась, выглянула в окно, выходящее в огород, и поняла, что после большой засухи наступил большой потоп. Растения – чисто вымытые, повесе-левшие – стояли по «колено» в воде, а сорняки значительно подросли. Понимая, что в огород сегодня не попадёшь, решила испечь блины. Память человеческая – странная штука. Стоило мне почувствовать запах пекущихся блинов, ощутить на лице прохладу мелких дождевых капелек, которые влетели в кухню от порыва ветра, как мне тотчас же вспомнился дождливый летний день из моего детства. Блины весело шипели на сково-роде, из открытого настежь окна в кухню вливался упоитель-ный, влажный, наполненный ароматом свежей зелени, воздух, а я вспоминала, машинально переворачивая румяные блинные кругляши с одной стороны на другую. Я часто гостила у деда и бабушки, когда была малень-кой. В один из летних вечеров мы поливали огород. У меня были маленькие леечка и ведёрко и я, понимая важность выполняемой мной работы, наравне с бабушкой и дедом, носила наполненные водой ёмкости. Значительную часть воды выливала, конечно же, не на грядки, а на себя. Мы поливали до позднего вечера, а ночью пошёл дождь. Утром, из-за непогоды, в комнате было сумрачно и я проспала дольше, чем обычно. Бабушка пекла блины, а дед сидел с ней на кухне и слушал радио. После завтрака я, скучая, броди-ла по дому, пытаясь найти себе занятие, затем посмотрела в окно и увидела, что на улице гуляют две соседские девочки-погодки – Нина и Зина. Они жили недалеко от нас в стареньком покосившемся домике с мамой и бабушкой. Отца у них не было, мама работала на заводе вахтёром и редко бывала дома, а бабушка девочек была очень стара и большую часть дня дремала, сидя у окна. Прежде мы вместе играли и неплохо ладили. В тот день они в летних платьях и в резиновых сапогах бегали по лужам и топали, поднимая в воздух множество брызг.

– Бабушка, – взмолилась я, – я тоже хочу погулять!

– Иди, но одевайся теплее, – ответила она, подавая мне новые брюки из светло- серой ткани в рубчик.

– Брюки, как у деда? – удивилась я.

– Были дедовы – стали твои! – хитро улыбнулась бабушка, – ночью перешивала, чтобы тебе было, что надеть сегодня.

В новых брюках, в красной вязаной кофте и с блинами, завёрнутыми в фольгу из-под шоколадки, которые дала мне бабушка с наказом угостить сестёр, я вышла из дому. Дождь перестал, в воздухе была лишь мелкая водяная взвесь. Нина и Зина мгновенно съели угощение и недобро уставились на меня, предварительно оглядев с головы до ног.

– А кто это у нас слишком нарядная? – проговорила вдруг

старшая из сестёр, – настоящая буржуйка и модница!

– Буржуйка и модница! – принялись они петь хором на

всю улицу и топать ногами по лужам, стараясь, чтобы на меня попало как можно больше брызг. Мои новые брюки мгновенно стали мокрыми, на красной вязаной кофте появилось множество грязных пятен, а мои мучительницы, похоже, не собирались останавливаться.

– Я не буржуйка и не модница, – пыталась я оправдаться, бабушка сшила мне брюки ночью из старых дедовых брюк, чтобы я не замерзла, у меня не было здесь тёплой одежды. Но девочки продолжали кружиться вокруг меня, как заведённые и мне пришлось ретироваться. Растирая по щекам слёзы вперемешку с грязью, я влетела в дом. Дед дремал в гостиной на диване, накрыв лицо газетой, а бабушка готовила обед. Увидев меня, она всё поняла и тут же заключила в объятия.

– Я не буржуйка и не модница, – всхлипывала я, а бабушка гладила меня по голове сухой шершавой ладонью, уговаривая, – Три к носу и всё пройдёт.

– При чём тут нос? – не поняла я тогда. Затем бабушка, не снимая фартука, решительно вышла за дверь. Из-за узорчатого тюля я наблюдала, как она подошла к Нинке с Зинкой и о чём-то поговорила с ними. Напоследок, погрозив девчон-кам пальцем, бабушка вернулась в дом… Резкий запах гари заставил меня вздрогнуть и вернуться в настоящее время. Я выбросила обуглившийся кусок теста в мусорное ведро. На тарелке возвышалась внушительная стопа блинов, истекающих маслом. Из открытого окна был слышен детский гомон. Накинув на плечи красную вязаную кофту, я взяла тарелку с блинами и вышла на улицу. Дождь перестал, но в воздухе висела мельчайшая водяная взвесь и холодила моё лицо. По дороге бегали стайкой соседские ребятишки – нарядные, в лёгких ярких курточках- ветровках и в резиновых сапогах. Они, с удовольствием топали по лужам, поднимая в воздух мириады брызг, а ласковое тёплое солнце, внезапно выглянувшее из-за облака, отражалось в каждой хрустальной капельке.

– Детвора, налетайте на блины!

СЕМЬЯ ЗЕФИРОВЫХ

Люблю Соль-Илецк, и каждое лето на несколько дней при-езжаю в этот маленький городок, чтобы вдоволь накупаться в солёных озёрах, и от души поесть сочных, сладких арбузов и дынь. В прошлом году, в середине августа, с трудом выкроив три дня в плотном рабочем графике, я, почти на ходу, заскочила в маршрутку, отправляющуюся в Соль- Илецк. Проспала всю дорогу, а, приехав на место, быстро переоделась и поспешила на пляж.

На берегу озера с трудом нашла свободный пятачок земли, расстелила свою циновку возле огромного белоснежного пледа и поспешила к воде.

Купалась не менее часа, а когда вернулась на берег, обнаружила на белом пледе семью из пяти человек. Я сразу поняла, что это родственники потому, что все пятеро – дед, бабушка, папа, мама и девочка приблизительно четырёх-пяти лет от роду, были похожи друг на друга. Светловолосые, пышнотелые и ро-зовокожие от загара, они напоминали бело-розовый зефир.

– Семья Зефировых, – улыбнулась я, вытянулась на ков-рике и закрыла глаза.

А соседи собрались обедать. Они зашуршали кульками и пакетами, и запахло вдруг восхитительно жареной курицей с чесноком. Периодически открывая глаза, я видела, как на импровизированной скатерти- самобранке появились: жаре-ная курица с румяной корочкой, крупно нарезанные ломти свежего белого хлеба, алые помидоры, пышная изумрудная зелень и ещё много чего-то вкусного в баночках, мешочках и пластиковых контейнерах.

Вдруг почувствовала, что страшно проголодалась. Рот на-полнился слюной, а в желудке предательски заурчало. В последний раз я ела в придорожном кафе, а приехав на место, забыла о еде, мечтая скорее окунуться в озеро.

– Придётся потерпеть, поголодать полезно, – подумала я. А соседи приступили к трапезе. Они ели с аппетитом, громко разговаривали, много смеялись и дружно, наперебой уговаривали девочку поесть, подкладывая ей на тарелку самые лучшие кусочки, а она есть отказывалась, капризни-чала и вдруг зычно заплакала, заявив, что обедать она будет только мороженым, и с силой оттолкнула бабушкину руку с очередным лакомым кусочком. Кусок перелетел через меня и шмякнулся неподалёку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».