Мировая война: Россия и Зарубежье
- -
- 100%
- +
Далее он пишет о формированиях среди «народа» доселе неизвестной страны – «Казакии», анализирует деятельность Казачьего национального движения (КНД). А.И. Деникин показывает псевдонаучные попытки этой организации представить казаков людьми не русского, и даже не славянского происхождения, а по одной версии, «готского», а по другой – «готско-черкасского». Он дает характеристику их прессе, показывает роль во всем этом ген. Краснова. Автор книги продолжает, анализируя участие «власовцев» и «красновцев» в боях, отмечая, что большинство располагалось в тылу для борьбы против партизан.
Генерал Деникин даёт свою характеристику партизанскому движению в тылу немцев и отмечает его многоликость. Он считает, что возникали партизанские отряды самотеком, но Москва употребляла все усилия, чтобы использовать партизанщину, как «организованный метод войны». Генерал при этом признает, что советское командование создало за фронтом значительную силу. Однако он все-таки не совсем одобряет этот военный метод и критикует партизан, заявляя: «вопрос спорный – что ложилось более тяжелым бременем на население: реквизиции партизан или следовавшие за ними репрессии немцев. Так или иначе, партизанщина стала грозой для немцев и бедствием для населения»[54]. По всей видимости, ему, как кадровому военному, этот метод был не совсем приемлем и понятен.
А.И. Деникин дает характеристику «бойцам» так называемого РОД, описывая свои встречи с солдатами русского батальона, переведенного осенью 1943 г. во Францию. Наибольший интерес здесь представляет его ответ на вопрос одного из этих солдат, спросившего генерала: «Скажите, господин генерал, почему вы не идете на службу к немцам? Ведь вот, ген. Краснов… Извольте, я вам отвечу: генерал Деникин служил и служит только России. Иностранному государству не служил и служить не будет»[55].
Генерал также сообщает, что после длительного общения с соотечественниками в немецких мундирах он вынес впечатление, что никакого пафоса борьбы и русско-германского сотрудничества среди них, в огромном большинстве, нет и в помине. «Просто люди попали в тупик и искали выхода. В тупик – между ужасными условиями концентрационных лагерей и огульной оценкой советской властью пленных»[56].
В седьмой части книги (главы 22–25) А.И. Деникин пишет о военных действиях с весны 1944 и до начала 1945 г. на Западном фронте и Тихом океане, и очень коротко на Восточном, заявляет о «призраке третьей мировой войны». Автор книги размышляет на тему, как должна повести себя русская эмиграция в случае конфликта между СССР и его бывшими западными союзниками, которого он отнюдь не исключает. Генерал говорит, что если «обнаружится посягательство на целость и независимость Российской империи – отношение резко отрицательное. Никакое соучастие невозможно и в случае чьих-либо попыток отторжения от империи – Бессарабии, Прибалтийских и захваченных Польшей в 1920 г. русских областей… В основу своих отношений к событиям, странам, победам и поражениям мы должны принять положение: Судьбы России важнее судеб эмиграции»[57]. Такая позиция не может не вызывать уважения. Он выступает против власти большевиков и коммунистической идеологии, но он не торгует территорией России и выступает против любых попыток отторгнуть любую ее часть, ранее входившую в состав Российской империи, за исключением Польши и Финляндии.
В главе 25 А.И. Деникин пишет о советско-польских отношениях, упоминает «Катынскую историю», и об обвинениях в адрес советского командования, якобы умышленно приостановившего свое наступление в ходе Варшавского восстания. Генерал заявляет: «Будем справедливы… маршал Рокоссовский… не взял Варшавы только потому, что, по стратегической обстановке и соотношению сил, не мог её тогда взять. И поэтому варшавское восстание оказалось преждевременным и, следовательно, обреченным»[58].
В завершающей книгу восьмой части (главы 26–27) А.И. Деникин повествует об освобождении Франции, настроениях в связи с этим в русской эмиграции и отношении к коллаборантам. Так, описывая освобождение Парижа от немцев, автор книги замечает, что радость освобождения сменилась для многих произволом, насилием, заточением в тюрьмы и лагеря. Пострадали и многие наши соотечественники, особенно в первые дни. А.И. Деникин заявляет: «Задержание русских в массе носило случайный характер, большей частью без всяких оснований, нередко потому только, что это были «белые русские»… В нескольких гостиницах арестовали поголовно всех русских. Задерживали просто на улицах или в метро, говоривших по-русски… Только в районе Парижа было арестовано свыше 600 человек»[59]. Генерал пишет, что для того, чтобы выручить невинных людей, был создан комитет во главе с В. Маклаковым[60], который входил в сношения с французской властью и добился освобождения нескольких сот человек. Эмигрантам грозила и почти полная безработица, затруднения при обмене документов на право места жительства и труда, все это ввергало их в подавленное состояние. В результате среди эмиграции сформировалось два течения: «одно – безоговорочно принявшее большевиков и советскую власть, другое – компромиссное»[61]. Первое вышло из подполья и было связано с французскими партизанами, оно приняло название Союза Русских Патриотов и выпускало газету «Русский патриот». В то же время, как и при немцах, большая часть эмиграции замкнулась в себе, выжидая события. Кстати, это явление весьма типично и для сегодняшнего эмигрантского сообщества, будь то Европа, США или в странах Азии.
Автор с сожалением отмечает, что в эмигрантских кругах стали сравнивать советскую власть с Петром I, считать ее собирательницей Руси. Автор книги пишет, что П. Милюков[62] в одной из своих предсмертных статей признал Октябрьскую революцию органической частью национальной истории. Приводит А.И. Деникин и слова философа Бердяева: «Русская революция нужна была для международного престижа России, ибо Россия старого режима не могла себя защитить от опасности… со стороны Германии…Что несет Россия? В новом облачении – традиционное утверждение русской веры: мир и братство народов»[63].
А.И. Деникин вступает в полемику с вышеприведенными им авторами и утверждает, что Советы не собирали Русь, а получили ее в наследство от императорского режима. Он считает, что «русское и российское – не играло в сознании Советов никакой роли. Оно чуждо марксизму и диалектическому материализму» и только «использовано было для войны, как моральное оружие»[64]. С возмущением пишет А.И. Деникин и о встрече видных представителей русской эмиграции во Франции с советским послом в Париже Богомоловым, приводя слова, сказанные на этой встрече В. Маклаковым: «Мы поражены, узнав, что сделала советская власть! Мы поняли, что в ее руках судьба России, вернее судьбы мира. …Мы видели геройство, доблесть народа, искусство военачальников… Мы сделали вывод, что советская власть есть власть национальная»[65].
А.И. Деникин пытается выстроить в этой связи свою собственную позицию. Он пишет: «Мы не можем также отрицать бесспорных достижений России в области создания… гигантской промышленности, высокой военной техники, обследования и использования бывших под спудом природных богатств страны, широкого развития технического образования… замечательных трудов, открытий, изобретений российских ученых. Все это правда». Вместе с тем он продолжает: «мы не можем, не смеем закрывать глаза на оборотную сторону большевистской медали, на цену достижений, цену крови и человеческих страданий, на подавление человеческой личности, на весь звериный лик большевизма. Ибо неосуждение зла есть первая ступень к его приятию»[66]. На последующих страницах автор пишет о военном коммунизме, «красном терроре», ГУЛАГе, насильственной коллективизации, ограничениях на свободу личности, совести, репрессиях против церкви, отсутствии свободы слова, удушении литературы цензурой, свободы выборов и т. д. Генерал Деникин заключает эту часть повествования словами: «СССР – Союз советских социалистических республик… Под этой маской нет подлинного союза, ни социализма, ни правомочных советов, ни республики. Из-под ней глядит звероподобный лик непревзойденной ДЕСПОТИИ»[67].
На последних страницах его книги мы видим все такого же несгибаемого антикоммуниста, белогвардейского генерала. Человека, который, как он сам пишет, испытывал «боль в дни поражения армии, хотя она зовется «Красной», а не Российской, и радость в дни её побед. И теперь, когда мировая война еще не окончена, мы всей душой желаем ей победного завершения… Но не изменилась обстановка внутрироссийская… не могут народы российские пребывать в крепостном состоянии. Не могут жить и работать без самых, хотя бы, необходимых условий существования… мы будем идти своим прежним путем, завещанным нам основоположниками Добровольчества. Ибо судьбы России важнее судеб эмиграции»[68].
Так заканчивается найденная в архиве книга. Книга поистине очень интересная и раскрывающая образ генерала А.И. Деникина с новой стороны в последние годы его жизни во Франции. Книга, по-видимому, незаконченная, в ней нет ничего о последних месяцах войны, о великой победе над фашистской Германией и ее союзниками. В декабре 1945 г. генерал А.И. Деникин переехал в США, где и пройдут последние полтора года его жизни. Почему он не закончил эту книгу, описывая события войны в 1945 г., живя уже в США, мы, наверное, никогда не узнаем.
Антон Иванович Деникин безусловно очень интересная личность. Выходец из неаристократической семьи, что было редкостью для российского генералитета на рубеже XIX и XX вв., он через всю свою жизнь пронес любовь к России, воспринимавшейся им только как великая империя. Эта его позиция четко видна и в этой книге, он не готов поступиться ни пядью российской земли, собранной воедино предками. Он очень критичен к тем кругам русской эмиграции, которые говорили о праве на самоопределение и готовы были расстаться с какими-то территориями. В то же время генерал предстает в своей книге как либерал и республиканец, он ни разу не обмолвился о возрождении монархии, и его отношение к главе императорского дома Романовых весьма критично.
Книга А.И. Деникина ценна многими его оценками событий войны и известных ему людей русской эмиграции. В ней можно прочитать содержание писем, воззваний к эмигрантскому сообществу от различных его представителей, а также статей в эмигрантских и зарубежных изданиях того времени, касающихся России и хода войны. Немало в ней и описаний различного рода фактов военной истории, в т. ч. связанных с советскими военнопленными и коллаборантами (власовцами и красновцами), оценок действий советских военачальников и многое другое. Вместе с гордостью за победный марш советского солдата генерал А.И. Деникин остается непримиримым врагом советской власти и посвящает значительную часть книги ее обличению как деспотии, приводя немало примеров, подтверждающих его позицию. Он предстает как православный человек, озабоченный судьбами церкви. Он порой очень эмоционален в своих оценках других людей, особенно тех, кто запятнал себя службой у немцев. Но его можно понять. Даже через четверть века жизни в эмиграции для него судьба Отечества была и остается на первом месте. Зарубежье не превратило его в «гражданина мира», и внутри эмиграции он фактически ведет борьбу за Российское Отечество, не в пользу Германии, Франции или США, а в пользу России, какой он себе ее видит, единой и неделимой. Он предстает как русский патриот, для которого судьба России важнее судьбы эмиграции.
Полагаю, что издание этой книги было бы встречено с огромным интересом всеми, кто интересуется историей Второй мировой войны, историей России и ее зарубежья.
БлагодарностиАвтор выражает искреннюю признательность архивистам Бахметевского архива Тане Чеботаревой и Екатерине Давиденко, главному редактору издательства «Вече» Сергею Николаевичу Дмитриеву, а также заместителю главного редактора журнала «История и архивы» Татьяне Иннокентьевне Хорхординой за ценные рекомендации и поддержку, оказанную в процессе работы над книгой.
ЛитератураБудницкий О.В. Б.А. Бахметев – дипломат, политик, мыслитель // Россика в США: Сб. Ст. / Ред. А.В. Попов (Материалы к истории русской политической эмиграции; Вып. 7). М.: Институт политического и военного анализа, 2001. С. 8—64.
Ипполитов Г.М. Деникин. М.: Молодая гвардия, 2006.
Козлов А.И. Генерал Деникин // Генерал Деникин. Симон Петлюра. Ростов-на-Дону: Феникс, 2000.
Лехович Д. Белые против красных: Судьба генерала Антона Деникина. М.: Воскресенье, 1992.
Лехович Д. Деникин: Жизнь русского офицера. М.: Евразия +, 2004.
Муромцева Л.П. Зарубежные архивы российской эмиграции // Россия и современный мир. 2016. № 2. С. 189–206.
Свойский М. Из истории Бахметьевского архива в США // Новая и новейшая история. 2012. № 1. C. 140–163.
Черкасов-Георгиевский В. Генерал Деникин. Смоленск: Русич, 1999.
Информация об авторахАлександр А. Строканов, кандидат исторических наук, PhD, профессор истории и глобальных исследований, директор Института русского языка, истории и культуры России, Вермонтский государственный университет, Линдонвилл, Вермонт, США; 05819, США, Линдонвилл, Колледж роуд 1001.
Самаркандский государственный университет, Самарканд, Узбекистан; Самарканд, Университетский бульвар, 15.
alexandre.strokanov@vermontstate.edu
Елена В. Строканова, преподаватель русского языка и культуры, заместитель директора Института русского языка, истории и культуры России, Вермонтский государственный университет, Линдонвилл, Вермонт, США; 05819, США, Линдонвилл, Колледж роуд 1001
elena.strokanova@vermontstate.edu
Мировая война: Россия и Зарубежье
Часть первая
I
Причины мировой войны. Переговоры между Лондоном – Парижем – Москвой, и между Берлином и Москвой. Война объявлена.
К концу 1939 года грозовые тучи окончательно и зловеще нависли над миром. И никто уже больше – никакая держава, ни один из правящих – не стремились предотвратить надвигающееся бедствие, а лишь судорожно искали благоприятных политических и военных комбинаций, чтобы использовать их в интересах своих народов.
Жуткое время… о котором Андрэ Жид[69] в своем дневнике с безысходным пессимизмом писал: «Пора уходить! Как бы я ни был еще бодр, уже на все я гляжу издалека… С утра меня охватывает тоска при виде густых туч, надвигающихся на Европу, на весь мир. Мой оптимизм не в силах с ней справиться. Всюду мне видится гибель всего того, что мне еще дорого и ради чего мы живем… Надеяться? …Я хорошо знаю (по крайней мере внушаю себе), что в конце концов дух восторжествует. Но в то время, как грубая сила взвинчивает его, пытаясь скрутить, ложь и соглашательство наносят ему вред неизмеримо горший…».
Действительно, никогда еще ложь, беззастенчивая ложь, расточаемая в декларациях, в военных сводках, в печати, в эфире, не отравляла так общественное самосознание, как в наше безвременье. Начиная с пресловутого «идеологического» обоснования аннексий, захватов и целей мировой войны…
В начале 1939 года в своей политической брошюре я писал: «В международные отношения, кроме советского нарыва, вклинилось еще расхождение двух идеологий, двух режимов – т. н. «великих демократий» и «фашизмов». На этой почве идет борьба большого внешнего напряжения и внутреннего лицемерия. Идеология в большинстве случаев является лишь прикрытием самых реальных политических и экономических вожделений и интересов – агрессивных или оборонительных… Не противоположение демократий диктатурам нарушило европейское равновесие и привело к чрезвычайно напряженному положению во всем мире, а 1) Выпадение из нормального международного оборота великой Российской империи, 2) возрождение германской вооруженной силы, при исключительном динамизме нации и 3) военная неготовность Англии и Франции».
К началу войны и во время ее это положение стало еще выпуклее, еще нагляднее. Наряду с обязательным словоговорением на опостылевшую тему об идеологических целях войны, мы слышали не раз признания более откровенные и правдивые. Так, 10 декабря 1940 года Гитлер говорил: «Идет борьба двух миров… Причины борьбы коренятся в глубоком несправедливом распределении территории и богатств на земном шаре»… И позже, в новогодней речи (1941) – еще яснее: «В нынешней войне борются не за ту или иную форму правления, не за международные построения будущей жизни, но за разрешение вопроса: принадлежит ли весь мир только некоторым государствам, и нет ли в нем доли и для других…» Геббельс вторил голосу своего фюрера: «Это – война не из-за тронов или алтарей, но война за хлеб».
Что же это? Идеология. Или только – «жизненное пространство»?
Когда в английском парламенте обсуждался вопрос (31.3.1939) о той роли, которая отводится в текущих переговорах Советскому Союзу, и оппозиция обратилась к премьеру с запросом – может ли он дать заверения о том, что между Великобританией и СССР не существует идеологических препятствий, Чемберлен ответил:
– Да, я не колеблясь могу вас в этом заверить.
И через два дня пояснил свою мысль:
– Я, конечно, не стану утверждать, что в данном вопросе вообще не существует идеологических противоречий – они неизбежны. Но мы утверждаем, что идеологические противоречия, в чём бы они ни заключались, не имеют значения в таких делах. Важнее всего для настоящего времени – сохранить свою независимость… Я имею в виду, – поправился Чемберлен, – не только независимость нашей страны, но и всех тех, коим угрожает агрессия…
Что же это? Идеология или вопрос самосохранения?
Остается еще напомнить о некоторых колебаниях до войны польского и французского правительств между Берлином и Москвой; сильного, как оказалось впоследствии, германофильства в некоторых политических кругах Франции, и многократно высказываемой деятелями этого направления идеи, которую перед войной Марсель Деа[70] формулировал с предельной ясностью:
– Надо, чтобы немцы видели свою главную задачу в экономической и демографической экспансии на Восток, и чтобы у них не было надобности терять время на второстепенный для них средиземноморский эпизод…
Итак, «идеологические противоречия» между режимами были и остались. Но даже самые вопиющие выдвигаются только по отношению противников и откладываются в сторону или временно камуфлируются в отношении союзников во имя государственных интересов текущего момента.
Откладываются до … третьей мировой войны.
* * *В напряженной и сложной атмосфере протекали последние месяцы перед Второй мировой войной. Как это ни парадоксально, но в центре событий, текущих как будто мимо него, стоял Советский Союз. Страна – по выражению Черчилля – «обладающая неистощимыми источниками запасов и потенциальной воинской силы»; страна неограниченных возможностей – прибавим мы – на костях и крови народной создававшая колоссальную военную промышленность, за размахом которой внимательно следили, но, как оказалось впоследствии, недооценили ни враги, ни попутчики; таинственный сфинкс, истинные намерения которого легко было предугадать, но времен, путей и свершений никто предвидеть и учесть не мог.
И началось паломничество в Москву.
Ещё задолго до 1938 года, в противоположность Франции, проводившей просоветскую политику, Англия относилась к Советам весьма сдержанно, избегая более тесного сближения. Английское правительство не отставляло тогда надежды найти modus vivendi в отношениях с Германией. В то же время поддерживавшая правительство печать прозрачно намекала, что «германская экспансия направлена на Восток» и что «украинский вопрос не затрагивает британских интересов»…
К 1938 году совершенно ясно определились два течения английской внешней политики. Они не умещались в рамках основных политических партий, а носили характер персональный, так как влиятельные члены обеих главных партий представляли и то, и другое течение.
Первое течение, в орбите которого был Невилл Чемберлен[71], генерал Смэтс (южноафриканский)[72], Саймон[73], Лотиан[74] и др. видело единственную возможность предотвратить германскую экспансию в сторону Франции и Англии предоставлением Германии «свободных рук» в Центральной и Восточной Европе, чем достигалась бы одновременно и другая цель – ослабление СССР и предотвращение угрозы коммунизма… Для этого, по их убеждению, Англия должна была отказаться совершенно от каких-либо гарантий в отношении Польши и держав Малой Антанты и от сближения с Советской Россией.
Другое течение, которое представлено было Черчиллем, Дафф-Купером[75], Иденом[76], Энжелем[77] и большинством «лейбористов», руководствовалось взглядом, что в случае успеха нашествия на Россию Германия повернет затем штыки на Запад и, усилившись огромными ресурсами восточных земель, сможет нанести смертельный удар Франции и британскому могуществу. Поэтому необходимо самое тесное сближение с Францией, поддержка и гарантии угрожаемым малым державам и военный союз с Советской Россией.
С приходом Чемберлена к власти (1938) первое течение в английской политике утвердилось совершенно определенно. И ярким проявлением его было мюнхенское соглашение (28 сентября), когда Чехословакия была, по существу, обречена. Собственно, до Мюнхена одна Франция была сторонницей активного коллективного вмешательства для спасения Чехословакии. Британское правительство оценивало военное положение весьма пессимистически: «Франция и Англия, даже в случае помощи со стороны России, не будут в состоянии помешать германскому вторжению в Чехословакию»… Единственным результатом, говорится в ноте сэра Эрика Фиппса[78], была бы европейская война, «исход которой надо считать по меньшей мере сомнительным»…
СССР обуславливал своё участие предоставлением советским войскам права прохождения через Польшу и Румынию. Франция многократно оказывала давление в этом направлении на обе эти страны, встречая с их стороны категорический отказ, мотивированный опасением: «раз придут, то не уйдут»… Мало того, глава Польши маршал Рыдзь-Смиглы[79] в беседе с французским послом Ноэми [Ноэлем] высказал взгляд, что Чехословакия всё равно обречена, что Польша «не оставляет притязаний на чешский Тешень[80]» и, вообще, оставляет за собой в этом вопросе «свободу рук»… Словом – доносил Ноэми[81] своему правительству[82], «вне случая, предусмотренного специально нашим соглашением, мы не можем ни в какой степени рассчитывать на Польшу»…
* * *При таких обстоятельствах состоялось Мюнхенское соглашение – полная капитуляция перед гитлеровской экспансией. Насколько мало, однако, верили тогда, что «мир спасен», сами миротворцы, видно из того, что, вернувшись в Париж, Даладье сделал в палате заявление (4 октября):
– Начиная с сего дня мы должны считать себя в перманентной мобилизации…
А Чемберлен (10 окт.) приступил к формированию «экспедиционного корпуса» …
Между тем, весною 1939 года, под влиянием окончательной расправы немцев с Чехословакией, общественное мнение страны и давление оппозиции заставило английское правительство переменить свою политику. Тогда, впервые, в совершенно определенной форме даны были гарантии Польше, а затем распространены на Румынию и Грецию. Вместе с тем, Англия начала деятельные переговоры о сотрудничестве с Советским Союзом. Что касается Франции, то внешняя политика ее – самостоятельная и шедшая не раз вразрез с английской до Мюнхена, после него стала согласованной.
Переговоры с СССР встретили большие затруднения. Предложение Советов о созыве конференции держав, находящихся под угрозой германской экспансии, провалилось. В свою очередь, Советы не приняли английского проекта – «декларации четырех держав», которая предусматривала, между прочим, коллективные гарантии Польше и Румынии.
Вскоре из дипломатических канцелярий переговоры перенесены были в Москву. Нудные, томительные и неискренние переговоры эти всё затягивались, встречая и ряд формальных препятствий, и коренное расхождение взглядов у договаривающихся сторон. Советская дипломатия требовала заключения политического и военного союза с Британией и Францией и уклонялась от интегральной гарантии Польше и Румынии, с которыми у России были особые счёты. Вместе с тем, Молотов требовал гарантий для других соседей России – для Литвы, Латвии и Эстонии, полагая, что без этого границы России обеспечены не будут… Англо-французская дипломатия уклонялась, ссылаясь на то, что прибалтийские республики не решаются еще принять гарантию западных держав.
Во всяком случае, в первой стадии переговоров было ясно, что англичане, не доверяя Советам, не склонны к слишком тесной связи с ними, и что Чемберлен, верный своей прежней идее, не спешит с заключением договора, всё ещё надеясь, что Гитлер с Польшей или через Польшу ударит на Россию. В первом случае у Англии развязывались бы руки, в обоих – приобретался выигрыш времени для военной подготовки фактически безоружной страны. Ибо Англия, по существу, не имела тогда армии, а воздушный флот её в ряду других держав стоял на седьмом месте…