Облачный взгляд

Глава 1. Мой личный ад

Мне было двадцать пять, когда жизнь – эта безбашенная попойка на краю пропасти, это бесконечное застолье с клоунами и грешниками – резко затормозила на скорой помощи. Не просто свернула с трассы, а врезалась в бетонный отбойник на полной скорости, рассыпалась на осколки из стекла, металла и несбывшихся планов.

Поликистоз почек. Диагноз, который тихо сидел во мне с рождения, как мина замедленного действия, заложенная самой природой, и вдруг рванул. Не предупредил, не мигнул красной лампочкой. Просто в один совершенно обычный вторник я проснулся с лицом, отекшим, как после драки, с таким чувством, будто меня неделю топили в соленой воде, а потом вытащили за волосы. Отказали обе почки. Не одна, чтобы дать второй шанс, а сразу обе. Всё. Конец света, наступивший не сразу, а с холодным блеском иглы для забора крови.

Гемодиализ три раза в неделю по четыре часа стал моим новым, железным расписанием. Жёстче любой работы, безжалостнее армейского режима. Понедельник, среда, пятница – или вторник, четверг, суббота. Вариантов нет. Из мира пабов, пропитанных запахом пива и пота, чтения своих, мною написанных, стихотворений шлюхам, пьяных песен под гитару и сомнительных романов, заканчивавшихся на рассвете в чужой квартире, я провалился в стерильный, вылизанный до блеска ад. Ад с запахом хлорки, антисептика и страха. С гулом и щелчками машин-пауков, которые продлевают жизнь, методично высасывая из тебя душу по капле, фильтруя кровь, оставляя лишь физиологическую возможность дышать.

Первое время я ненавидел всё. Каждое шипение аппарата «Искусственная почка», которое мне слышалось злобным смешком. Каждый щелчок клапанов – будто кто-то щёлкал меня по лбу. Ненавидел привкус крови под языком после процедуры – металлический, тёплый, напоминающий о том, что меня буквально вывернули наизнанку. Ненавидел свою новую, «чистую» жизнь: диету без соли, калия и белка, похожую на тюремный паёк; запрет на алкоголь, который раньше был главным героем всех моих историй; постоянную усталость, которая накатывала, как свинцовая волна, после каждого сеанса.

Я сидел в огромном, похожем на зубоврачебное, кресле, втыкал взгляд в потолок, в трещинку, похожую на карту неизвестной страны, и думал о жестокой, гротескной нелепости всего. Быть приговорённым к этой медицинской процедуре, к этой пожизненной каторге в самом разгаре молодости. Когда другие в моём возрасте покоряли горы, строили карьеру, заводили семьи, путешествовали, я был прикован к трубкам, по которым циркулировала моя же, но очищенная, обезличенная кровь. Я ненавидел своих родителей, молча передавших мне этот генетический приговор. В моменты особой злобы я представлял, как бросаю им в лицо: «Спасибо за подарок!». Ненавидел своих друзей, чьи жизни текли по нормальному руслу. Ненавидел случайных прохожих за окном, которые могли просто идти, куда хотят. Я тонул в чёрной, липкой, сладкой от самолюбования жалости. Я был центром вселенской несправедливости, и эта роль мне, если честно, даже начинала нравиться.

Глава 2. Девочка с капюшоном

И вот в один не особо примечательный, серый как мышиная шкурка четверг, когда снежные хлопья покрыли узкое больничное окно белой пеленой, я увидел её, а свой бренный образ жизни на гемодиализе я уже лет 12 вел.

Дверь в отделение гемодиализа открылась, впустив порцию холодного воздуха из коридора. Вошла девочка. Маленькая, почти ребёнок. Её вела за руку молодая на вид, но очень уставшая женщина – усталость лежала на её лице не морщинами, а тенью, синевой под глазами, какой-то обвисшей линией плеч. Женщина двигалась с сосредоточенной осторожностью, как будто вела что-то хрупкое и бесценное.

Девочка была закутана в чёрную зимнюю куртку до колен, с огромным капюшоном, из-под которого выбивались шапки тёмных, вихрастых кудряшек. На ногах – черные угги, такие пухлые и неуклюжие, что казались вдвое больше её тонких, будто тростиночных, ног. Она шла, слегка опираясь на руку женщины, но не по-старчески, а как-то нежно, доверчиво.

«Бедняжка, – автоматически щёлкнуло в мозгу. – Такая маленькая, а уже почки отказали. Наверное, в десятом классе, готовится к ЕГЭ, а тут такое…» Мелькнула мысль о какой-то врождённой аномалии, о несправедливости, которая, оказывается, бывает ещё страшнее моей.

Женщина увела её в женскую раздевалку, и через несколько минут девочка появилась снова, уже в просторных зелёных больничных штанах и такой же футболке, такая миниатюрная медсестра со стороны, если смотреть. Без капюшона её кудри рассыпались по плечам буйным, живым, почти одушевлённым облаком. Медсёстры, с профессиональной, отточенной до автоматизма нежностью, усадили её в кресло рядом со мной, на соседний аппарат. Женщина, которая её привела была её мама Эльмира, как я потом выяснил у медсестёр. Она, погладив её руку, поправила подушку, поймала потерянный взгляд дочери и кивнула. Потом, сказав что-то на ушко, ушла, оставив девочку одну на предстоящие четыре часа.

«Как же так можно? – возмутилась во мне привычная жалость к себе, теперь распространившаяся и на неё. – Бросить ребёнка одну в этом кошмаре?» Но в её уходе не было брошенности. Была ритуальная, ежедневная, вернее – через день, отстранённость. Как будто она передавала дочь в надёжные руки медицины и ненадолго уходила, чтобы перевести дух.

И вот тут началось странное.

Прямо перед нами, под самым потолком, висел телевизор. Обычная «панелька» с тонкой рамкой. В тот день там шла какая-то дурацкая, крикливая передача на ТНТ – розововолосые ведущие орали в микрофоны, смеялись искусственным смехом, прыгали по студии. Я смотрел туда, потому что больше смотреть было некуда, но не видел, утонув в привычном болоте собственного отчаяния.

И вдруг краем глаза я заметил её.

Девочка – Лейла, как я позже узнал – сидела абсолютно неподвижно. Не так, как все мы, пациенты: кто-то ворочался, кто-то ковырял в телефоне, кто-то дремал. Она замерла, будто её выточили из слоновой кости. Её лицо, бледное, с острым, как у фарфоровой куклы, подбородком, было поднято к экрану. И она смотрела. Не так, как смотрят все – рассеянно, между делом, для фона. Она смотрела с невероятной, почти пугающей интенсивностью. Весь её хрупкий корпус был направлен к телевизору. Взгляд (хотя я не видел её глаз, только профиль) был прикован к мерцающей картинке так, словно оттуда вот-вот должен был прозвучать пароль к спасению, последнее пророчество, откровение. Её губы были слегка приоткрыты, будто она ловила каждое слово. Я никогда не видел, чтобы кто-то так вглядывался в это белибердовое, пустое телешоу. Это было гипнотизирующе. Атмосфера вокруг её кресла казалась иной – более плотной, наполненной вниманием.

Мне вдруг захотелось переключить канал. На РЕН-ТВ, где в это время обычно шли документалки про НЛО или репортажи о сенсационных находках археологов. Но я постеснялся попросить пульт, который находился у неё в руке. Мешала эта её абсолютная, детская серьезность. Как будто переключение канала стало бы кощунством, прерыванием важнейшего таинства.

Так это и повторялось. Она приходила с мамой по вторникам, четвергам и субботам – как раз в мою смену. Её подключали к «БарЫшу» (так она позже назовёт свой аппарат), и начинался этот немой, односторонний диалог с потолочным телевизором. Я начал ловить себя на том, что дни её визитов отмечал в уме не красным, а каким-то перламутровым, внутренним кружочком. Что ждал этих дней не только (и даже не столько) для того, чтобы очистить кровь, а чтобы увидеть её. Эту загадочную, неподвижную девочку, которая превращала процедурную в свой личный кинозал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.