Жасминовый пепел

Глава 8: Утро, которое пахло ложью

Она проснулась от того, что простыня рядом была холодной. Совсем холодной, как будто на ней никто не спал. Камилла открыла глаза — серый парижский рассвет сочился сквозь огромное окно мастерской, ложился на пол длинными, призрачными полосами. Диван, на котором Адриан провёл ночь, был пуст, но одеяло аккуратно сложено, подушка помята — он всё-таки лежал, просто встал очень рано.— Адриан? — позвала она. Голос прозвучал глухо, по-утреннему хрипло. Никто не ответил.Она встала. Пол под ногами был ледяным — дерево старого Парижа, которое никогда не прогревается до конца. Накинула его халат, висевший на спинке стула. Он был ей велик, рукава свисали, и в этом была странная нежность — быть завёрнутой в его запах, в его тепло, пусть и остаточное.— Адриан! — громче. Тишина. Только воробьи за окном и где-то далеко — сирена «скорой». Мастерская молчала. Сто сорок две Камиллы на стенах смотрели на неё с немым сочувствием.На кухонном столе стояла чашка с недопитым кофе — её вчерашняя. Рядом — лист бумаги, вырванный из той самой тетради в коже, перевязанной чёрной лентой. На нём было написано торопливым, почти неразборчивым почерком:«Камилла, прости. Я не могу. Не потому что не хочу. А потому что хочу слишком сильно. Ты заслуживаешь не умирающего художника с билетом в один конец. Ты заслуживаешь жизни. А меня, возможно, уже не будет через полгода. Я не имею права врываться в твою жизнь, чтобы через мгновение выпасть из неё, оставив воронку. Не ищи меня. Пожалуйста. Это будет легче для нас обоих.P.S. Ключи от мастерской — под ковриком у двери. Всё, что здесь есть, — твоё. Я хочу, чтобы ты помнила: ты была моей Родиной. Даже если я — изгнанник.Адриан»Она перечитала три раза. Четыре. Потом смяла лист, развернула, прочитала снова. Слёзы не шли — была пустота. Такая огромная, что она физически ощущала её в груди: вакуум, который засасывает воздух, тепло, надежду.— Нет, — сказала она вслух. — Нет, чёрт возьми. Так не делают. Не после вчерашнего.Она заметалась по мастерской. Открыла шкаф — его вещи висели на месте: пальто, водолазки, старый свитер с дыркой на локте. Значит, он ушёл не навсегда? Или взял только самое необходимое? Проверила обувь — ботинки на месте, кроссовки тоже. Он ушёл босиком? Бред. Значит, была другая обувь, которую она не заметила.Ванная комната — маленькая, с медными трубами и зеркалом в потёках. Его зубная щётка на месте. Бритва — тоже. Полотенце влажное — он мылся сегодня утром. Значит, ушёл недавно. Она бросилась к окну — улица внизу была пуста, только мусорщик катил зелёный бак.— Ты не мог далеко уйти, — прошептала она. — Ты болен. У тебя рак. Куда ты пошёл?И тут её осенило. Она бросилась к столу, где вчера видела пачку документов. Белый конверт, плотный, без надписей. Внутри — медицинские справки, на французском, с печатями больницы Cochin. Камилла пробежала их глазами. Дата первого обследования — март этого года. Диагноз: аденокарцинома поджелудочной железы, стадия 3. Операция невозможна, химиотерапия — паллиативная.Всё сходилось. Но был один документ, который заставил её сердце остановиться, а потом забиться с удвоенной силой. Результат повторной биопсии, сделанной две недели назад. И там, в графе «Заключение», было написано: «Признаков злокачественного новообразования не выявлено. Рекомендовано дополнительное обследование для исключения ошибки первичной диагностики».— Что за — она перечитала пять раз. Ошибка? Рак прошёл? Или его не было? Или был, но исчез? Такое бывает? Она не знала. Она была корректором, а не врачом.Она выхватила телефон. Набрала номер единственного человека, которому доверяла в этом городе, — своей подруги Жанны, которая работала медсестрой в той самой больнице Cochin.— Жанна, привет, это Камилла. Мне нужна твоя помощь. Экстренно.— Ты плачешь? — спросила Жанна своим низким, прокуренным голосом. — Что случилось? Опять этот козёл-бывший?— Хуже. Я влюбилась в умирающего художника, который, кажется, не умирает. И он сбежал.— Медленно и по порядку. Где ты?— На рю де ля Гранд-Шомьер. В его мастерской.— Сиди. Через двадцать минут буду с круассанами и большим запасом здравого смысла.

Глава 9: Жанна, спасительница в кроссовках

Жанна ворвалась в мастерскую, как ураган — в разноцветных легинсах, с синими волосами, собранными в пучок, и с рюкзаком, из которого торчала бутылка вина. Она была полной противоположностью Камиллы: громкая, резкая, с широкими бёдрами и руками, которые помнили сотни больничных смен. Но дружили они пятнадцать лет — с тех пор, как Жанна вытащила Камиллу из клуба, куда та пришла после первого разрыва с мужем и где её пытался облапать какой-то тип в кожаной куртке.— Показывай, — сказала Жанна, окидывая мастерскую взглядом. — О, мать твою Это всё ты?— Да.— А он это всё нарисовал?— Да.— И он тебя ни разу не трахнул за двенадцать лет? — Жанна присвистнула. — Это или святой, или психиатрический случай. Показывай документы.Камилла протянула ей бумаги. Жанна читала молча, двигая губами. Потом подняла глаза — в них было что-то новое, незнакомое: сочувствие, да, но и профессиональный холод.— Слушай, Камилла. Первая биопсия показывает рак. Вторая — чистую ткань. Такое бывает. В двух случаях: первая была с ошибкой — перепутали образцы, такое случается редко, но случается. Или рак был, но ушёл спонтанно. Это ещё реже, но медицинская литература описывает такие феномены. Иммунная система иногда побеждает.— Так он болен или нет?— Сейчас — скорее нет. Но он думает, что да. Или — Жанна замялась. — Или он знает, что не болен, но использует это как предлог.— Зачем?— Люди сбегают от счастья. Знаешь такая болезнь — херофобия? Боязнь быть счастливым, потому что счастье — это уязвимость. А если ты уязвим — тебя могут ранить. Гораздо безопаснее быть несчастным, но контролируемым.Камилла опустилась на пол. Села, обхватив колени, как в детстве, когда пряталась от отцовского крика в шкафу.— Что мне делать, Жанна?— Найти его. И спросить прямо: «Ты болен или боишься?» Ответ будет в глазах. Больной человек смотрит с обречённостью. Боящийся — с надеждой, которую он сам душит.— Я не знаю, где он.— А ты подумай. Куда бы он пошёл? Что он любил? Какие места в Париже для него святые?Камилла закрыла глаза. Вспомнила вчерашний разговор. Он говорил, что часто сидел на набережной Сены, у моста Искусств, смотрел на закаты. Говорил, что ходил в маленький кинотеатр «Кристин-Синема-Клуб», где крутят старого Феллини. Говорил, что любит кладбище Пер-Лашез — не из-за смерти, а из-за тишины, которая там живёт.— Кладбище, — сказала она. — Он пошёл на кладбище.— В семь утра?— Он странный.— Ладно. — Жанна поднялась. — Я звоню в больницу, пробиваю его по базе. Может, он туда пошёл — за новыми справками или за направлением. А ты беги в Пер-Лашез. И вот что, — она вытащила из рюкзака газовый баллончик. — Держи. Вдруг он не святой, а маньяк.Камилла рассмеялась — нервно, с икотой, почти истерично.— Если он маньяк, то самый романтичный маньяк в истории Парижа.— Романтичные маньяки самые опасные, — серьёзно сказала Жанна. — Они не насилуют тело. Они насилуют душу. А потом ты всю жизнь ходишь с чувством, что тебя ограбили. Беги, но будь осторожна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.