Стальное братство. Курская дуга.

Глава 3

Родин сел на снарядный ящик, который в этой землянке служил табуретом.

Тишков вытянул из-под карты сложенный вдвое лист, но разворачивать не стал — придержал под ладонью.

— На станции Ливны стоят две наши машины. Из капитального ремонта. Пришли на платформах двадцать восьмого мая, и с тех пор их караулит сержант, который через день телеграфирует мне, что машины стоят. Мне они нужны здесь.

— Своим ходом?

— Своим. По железной дороге я их не получу: сейчас всё идёт в одну сторону и не туда, куда мне надо. Сто пятьдесят километров, ночами, три перехода. — Тишков развернул лист и подвинул его на середину стола. Предписание было отпечатано на машинке с той же изношенной лентой. — Срок — неделя. Через неделю обе машины стоят в балке. Возьмёшь двух механиков и старшину, старшина оформит приёмку. Роту оставишь на Ерохина.

Родин прочитал предписание дважды. Всё было обыкновенно: командировка, приёмка, доставка, подпись, печать. Он уже собирался встать.

— Родин. — Тишков говорил, глядя в целлулоид под картой. — Малые Ключи — двадцать вёрст от Ливен.

В землянке было слышно, как у входа капает с накатов, хотя дождя не было третий день. Земля просто держала в себе воду и отдавала её по капле.

— Тебе надо туда? — спросил Тишков.

Родин подумал и ответил, как было:

— Не знаю.

Комбриг посмотрел на него уже прямо, и в этом взгляде не было ни сочувствия, ни любопытства — было то самое внимание, от которого не спрячешь ни одной детали.

— Вот поэтому и поедешь, — сказал он. — Через месяц может стать нельзя.

Больше он не объяснил ничего, а Родин и не просил. Он вышел из землянки в тёплую ночь, поднялся по ступенькам и постоял наверху, на обратном скате, среди соловьёв, с предписанием в кармане.

За полтора года его спрашивали о многом: о выходе из котла, о фильтрации, о людях, о технике, о том, что он помнит и чего не помнит. Никто ни разу не спросил, надо ли ему домой.

И он сам не знал — надо ли ему туда...

***

Выехали пятого июня, на попутной полуторке бригадного автобата, которая шла в тыл за горючим.

В кузове, кроме них четверых, стояли пустые бочки, и всю дорогу бочки жили своей жизнью: на каждой выбоине они подпрыгивали и били по борту, и говорить приходилось громко. Родин сидел у заднего борта, спиной к движению, и смотрел, как из-под колёс уходит дорога.

Прифронтовая дорога в июне была уже не той, что в апреле. Она просохла, и главным на ней стала пыль. Пыль чернозёма мельче песка и легче муки: она поднималась за каждой машиной на десять метров и стояла в воздухе долго, оседая на придорожную лебеду так, что лебеда сделалась серой. Колонны шли встречно, с интервалами, и в местах разъездов пыль смешивалась в одно облако, и через это облако регулировщицы работали флажками почти вслепую — девчонки в пилотках, с обгоревшими носами и белыми полосками у глаз от постоянного прищура.

На двадцатом километре, у объезда, на обочине стоял сгоревший Т-70. Стоял он там, судя по всему, давно: с него уже сняли всё, что снимается, — люки, катки, приборы, — и в открытом моторном отделении росла трава. Родин посмотрел на него и отвернулся. Такие машины на обочинах никто больше не считал.

Чернозём кончился внезапно, километрах в шестидесяти от балки. Он кончился разом, полосой, по границе оврага, за которым пошли суглинки — светлые, с камнем, — и поля стали другими. Пахота здесь была прошлогодняя, неподнятая, вся в бурьяне, и таких полей тянулось много, по нескольку километров подряд, и по ним было видно точнее, чем по любой сводке, сколько людей отсюда ушло и сколько не вернулось.

Пилипенко спал сидя, привалившись к бочке, и просыпался только на самых крупных ямах, чтобы поправить фуражку. Ситников не спал, но и не разговаривал: он смотрел вперёд, поверх кабины, тем внимательным взглядом, каким смотрят люди, которые скоро сядут за рычаги и хотят заранее знать дорогу. Ковальчук сидел напротив Родина, положив руки на колени, и в его молчании было то же, что и всегда.

Ливны открылись мостом.

Старый мост немцы обрушили при отходе в декабре сорок первого, и от него остались каменные опоры — три речных и две береговых, — почернелые, и старые. Поверх опор был наведён новый настил из свежего леса, и белые сосновые прогоны на чёрном камне выглядели заплатой, наложенной наспех, но всё-таки крепко. Ниже, у самой воды, из реки торчали остатки прежнего пролёта: чёрные рёбра, обросшие тиной, и на них сидели чайки.

Река была та же.

Он узнал её раньше, чем полуторка съехала на настил, — по запаху, поднявшемуся снизу: вода, тальник, тёплая тина у берега. В апреле он видел эту реку с высокого моста, из двери теплушки, сверху и мимо. Сейчас между ним и водой было четыре метра, и он мог бы, если бы полуторка встала, спуститься и войти в неё. Полуторка не встала.

Быстрая Сосна в июне обмелела до летнего своего уровня; на середине лежала песчаная коса, и на косе стояли бабы с бельём, а чуть выше, у ивняка, торчали из воды жерди — чьи-то вентеря.

— Товарищ капитан, — сказал Ситников, тоже глядя вниз. — Рыба-то есть?

— Есть, — сказал Родин.

Он не знал, откуда знает.

Станция Ливны стояла на восточной окраине, за разбитым и наспех сшитым узлом, и машины ждали там, у дальнего тупика, под сетями.

Сержант, который через день телеграфировал комбригу, оказался немолодым и обстоятельным. Он показал сохранную расписку, показал пломбы на укладках, показал место, где спал, и стеклянную банку, в которой у него хранился чай, и по всему этому Родин понял, что машины стоят здесь честно и что о них заботились.

Он обошёл обе.

Это были тридцатьчетвёрки старого выпуска, с литой башней и одним большим люком, и по ним сразу читалось, что жизнь у них уже была. Капитальный ремонт делают не для красоты. Катки на первой стояли вперемешку: три штампованных с внутренней амортизацией, два литых, один вообще с ободом другого профиля, и от этого машина на ходу должна была идти чуть неровно, с иным звуком. Гусеницы новые, а пальцы старые, разноцветные. Броня перекрашена поверх старой краски, и под свежим слоем в двух местах угадывался прежний бортовой номер — цифры проступали, как проступает надпись под побелкой.

Заваренных пробоин на первой машине Родин насчитал три. Две — в надгусеничной полке, пустяковые, наплывы шва зачищены зубилом и напильником и подкрашены суриком. Третья была в борту боевого отделения, слева, заварена изнутри, с накладкой на болтах, и лежала эта накладка ровно там, где сидит заряжающий.

Ковальчук провёл по ней ладонью — раз, сверху вниз — и ничего не сказал.

Потом он полез в моторное отделение, потом под днище, потом велел завести и слушал минут пять, стоя у выхлопа с закрытыми глазами. Техник-лейтенант с ремонтной базы, приехавший подписывать акт, всё это время стоял рядом, торопился и посматривал на часы.

— Ну? — спросил Родин.

— Ходовая с трёх машин, — сказал Ковальчук. — Двигатель хороший, из ремонта, обкатан. Фрикционы затянуты неправильно, я перетяну. Тормозные ленты слабые. Пойдёт.

— Вторая?

— Вторая лучше. Только сиденье механика приварено криво. Кто высокий — не влезет.

Ситников, который был как раз высокий, посмотрел на него с некоторым сомнением.

Проехали по пять километров, обе, по объездной дороге у станции. Первая шла с тем самым неровным звуком, который Родин уже ждал: катки разного веса давали короткий сбой в такте, и слух цеплялся за этот сбой всю дорогу, пока не привык. Ситников на второй машине глохнул один раз, при переходе на третью, и покраснел так, что стало видно даже сквозь пыль.

Пилипенко за это время подписал акт, получил шесть ведёр солидола, брезент на обе машины и два комплекта запасных траков. Ещё у него откуда-то появился мешок сахару, килограммов на двадцать, в холщовом мешке с чужой пломбой. Родин посмотрел на мешок, потом на старшину.

— В роте чаю нет, товарищ капитан, — сказал Пилипенко.

— Чай есть.

— Чай есть, — согласился Пилипенко. — Сахару нет.

Вечером, когда машины уже стояли зачехлённые и заправленные, Ковальчук подошёл к Родину сам, что случалось редко.

— По первой машине. Накладка в борту.

— Видел.

— Там человека убило. — Ковальчук сказал это без выражения, как говорят о заводском заусенце. — Скажите людям сразу, товарищ капитан. Чтобы не сами узнали.

Он ушёл к машинам. Родин остался стоять у тупика, глядя, как за водокачкой садится солнце, и думал о том, что в этой короткой просьбе понимания людей больше, чем во всех беседах о моральном состоянии, какие он слышал за полтора года. И ещё о том, что говорить придётся ему, в первый же вечер, и своими словами, которых он пока не знал.

В Малые Ключи он выехал седьмого, на рассвете, с попутной подводой, которая шла в Здоровец за семенным овсом.

Возчик, старик с одним глазом и с той словоохотливостью, какая бывает у людей, много времени проводящих в одиночестве, всю дорогу рассказывал про овёс: какой овёс был до войны и какой теперь. Родин слушал вполуха и смотрел по сторонам. Дорога шла полями, потом вдоль реки, потом снова полями. Хлеба стояли редкие, засеянные вручную, вразброс; на одном поле работали две бабы и мальчишка с лошадью, и лошадь была старая.

У поворота на Здоровец подвода стала.

— Тебе прямо ещё вёрст пять, — сказал возчик. — Через Гнилушу и в гору.

Гнилуша. Он услышал это слово, и слово встало на место — не с картинкой, не с воспоминанием, а просто встало, как встаёт нужная деталь в разобранном узле.

Пять вёрст он шёл пешком, и это оказались самые длинные вёрсты за всю его войну.

Дорога была грунтовая, разъезженная, с двумя колеями и травяной серединой. Слева шли поля, справа — кусты и мелкий осинник. Сначала он просто шёл, и ничего не происходило. Потом, у спуска к ручью, он поймал себя на том, что держится левой обочины, хотя правая была суше и ровнее, и удивился этому, и продолжал держаться левой. Только когда справа открылся овраг — глубокий, с крутым осыпающимся краем и старым обвалом внизу, — он понял, что по правой стороне здесь ходить нельзя, и что знал это раньше, чем увидел.

Ручей он перешёл по камням, не задумываясь, куда ставить ногу.

За ручьём начался подъём, и на подъёме стояли три ветлы: старые, кривые, и у средней вершина была расщеплена — так же, как у той, за курским выгоном, которую он в мае взял себе в ориентир и из-за которой рота потом три дня перекапывала позиции третьего взвода.

Родин стоял перед ними, наверное, минуту.

Сапоги были не разношены после зимы, и к четвёртой версте он натёр обе пятки. Он шёл, чувствуя каждый шаг, и был этому почти рад: боль в пятках была понятная и своя.

Деревня открылась с горы, сразу вся.

Она стояла на длинном скате, одной улицей, лицом к реке: изб десятка четыре, из них с полдюжины заколоченных крест-накрест и две — с провалившимися крышами. Огороды спускались к воде, разгороженные плетнями. Ни одной сгоревшей избы: немец стоял здесь в декабре сорок первого девятнадцать дней и уходил в спешке, не жёг. Зато в деревне не было мужчин. Родин, пока шёл по улице, встретил старика, четырёх баб, семерых детей и одну девчонку лет пятнадцати, которая гнала гусей и остановилась, глядя на него, забыв про гусей совсем.

У третьей избы от края окно было заклеено газетой крест-накрест, а в одном стекле вместо газеты стоял кусок школьной карты — Африка, восточная её часть, с Абиссинией и синим Индийским океаном.

Мать он увидел за домом, у сарая.

Она стояла спиной, в тёмной юбке и серой кофте, невысокая, и что-то делала с подойником, и разговаривала — негромко, ровно, наклонившись к корове:

— Ну стой. Стой, чего ты. Стой, тебе говорят.

Родин остановился в десяти шагах и не смог сделать ни одного.

Лица он не видел. Лица он и не помнил: ни одной фотографии за полтора года ему так и не попалось, и он представлял её всегда неопределённо, женщиной, которая пишет четыре страницы без знаков препинания. Но голос вошёл в него мимо головы. Голос он узнал сразу и целиком, всем телом, так же, как утром узнал левую обочину: узнавание случилось где-то в груди, под рёбрами, и только потом добралось до мысли.

— Мама, — сказал он.

Она обернулась.

Она не закричала и ничего не выронила. Она поставила подойник на землю — аккуратно, чтобы не расплескать, — вытерла руки о фартук и пошла к нему, и, пока шла, ничего не говорила, и на середине этих десяти шагов у неё вдруг стали трястись руки, и она прижала их к груди, чтобы не тряслись.

— Алёша, — сказала она.

Потом сказала:

— Иди в дом. Я сейчас, я корову только.

И вернулась к корове. Она додоила её до конца, потому что корову нельзя недодоить, и Родин стоял и смотрел на её спину, на то, как эта спина держится, и понимал, что держится она с трудом.

Зорька была рыжая, с белым пятном на морде, и на него не посмотрела.

***

В доме пахло тем самым.

Он вошёл в сени, из сеней в избу, и запах взял его на пороге и держал. Печь. Зола. Кислое молоко. Сухая трава на потолочной балке. Старое дерево, много лет топленное и много лет мытое. Он стоял с вещмешком в руке и не мог понять, узнаёт он этот запах или просто он такой, какой бывает у всех деревенских домов; и в конце концов решил, что разницы нет.

Изба была небольшая, чистая, бедная. Печь. Лавка. Стол под окном, накрытый холстиной. Сундук. Над столом лампа, и над лампой абажур: жестяной, крашеный, зелёный, с обитой по краю эмалью.

Он сел на лавку и стал смотреть на этот абажур.

На столе стояли две чашки. Мать вошла, поставила молоко, засуетилась, полезла в печь за чугунком — и одну из чашек не тронула. Она была старая, с отбитой ручкой, и стояла слева, там, где садятся.

Родин её увидел и не спросил.

Потом мать нарезала хлеб и заплакала — на хлебе, посреди дела, безо всякого перехода: стояла с ножом над початой ковригой и плакала, ровно, беззвучно, не закрывая лица, и продолжала при этом резать. Он подошёл, стоял рядом, не знал, что делать руками, и в конце концов положил ладонь ей на плечо, и плечо было маленькое и твёрдое.

— Ты ешь, — сказала она наконец. — Ты худой.

Он ел. Щи, картошка, молоко, хлеб с солью. Домашнего он не ел девятнадцать месяцев, и организм встретил эту еду с недоверием: через полчаса стало тяжело, накатила сонливость, и в животе поднялась глухая чужая сытость, от которой хотелось лечь.

Днём он ходил с ней по хозяйству, потому что сидеть было невозможно.

Он натаскал воды. Колодец стоял на улице, общий на четыре двора: сруб, ворот, цепь, деревянная бадья. Он взялся за рукоять, и рукоять оказалась гладкой и знакомой на ощупь, и ворот скрипнул, и звук вошёл в него так же, как утром вошёл запах реки. Он крутил и на седьмом обороте, не глядя вниз, остановился и потянул бадью на себя, и бадья была там, где он её ждал.

Семь оборотов. Он этого не знал. Руки знали.

Он постоял, держа бадью на весу, и вода в ней качалась и била в стенки, а потом вылил её в ведро и стал крутить снова.

Варвара пришла после обеда.

Она вошла без стука, как входят соседки, остановилась в дверях и посмотрела на Родина так, как смотрят на документ: сверху вниз, внимательно, до самых сапог. Немолодая, худая, с красными руками. Мать сказала ей что-то про чай; Варвара чая не взяла и села на край лавки, у самой двери, не снимая платка.

Она молчала минут пять. Потом спросила:

— Товарищ капитан. Вы там начальник?

— Ротой командую.

— Значит, начальник. — Она кивнула сама себе. — У меня Митя без вестей с августа сорок второго. Написали: пропал без вести. — Это она произнесла ровно, как заученное, потому что говорила, видимо, много раз. — Вы мне объясните. Без вестей — это как?

Родин молчал секунду дольше, чем следовало.

Он знал, как. Он мог рассказать ей про фильтрационные пункты; про то, как теряются документы полка, разбитого за одни сутки; про то, что тридцать один человек, вышедших с ним из-под Вязьмы, восемь недель числились именно так; про госпитали, где раненого записывают с чужих слов и с ошибкой в фамилии. Он мог рассказать и другое: что чаще всего эти три слова означают воронку, которую никто не осматривал, и что через десять месяцев надежда перестаёт быть надеждой и становится работой, а работа изнашивает человека до основания.

— Это значит, что его не нашли, — сказал он. — Ни живого, ни мёртвого. Так бывает часто. Чаще, чем должно быть.

— Значит, может, живой?

— Может.

Варвара посидела ещё немного, встала и пошла к двери. У двери обернулась:

— А мне тут говорят: не жди. — Она поправила платок. — Дуры они.

Она вышла. Мать посмотрела ей вслед, сказала одно слово — «Митя» — и больше об этом за весь день не было сказано ничего.

Родин вышел на крыльцо и сидел там, пока не стало холодно. Он думал о своей тетради, лежавшей на дне вещмешка: в ней были только те, о ком известно точно. Второй такой тетради, с теми, о ком не известно, не ведёт никто, потому что вести её невозможно — она не кончалась бы никогда.

Дядя Пётр пришёл к вечеру, с рыбой.

Рыба лежала в мешке из-под соли — трое подлещиков и с десяток небольших окуней, — и по тому, как он её принёс и как выложил на крыльцо, было понятно, что вентеря он ставит каждый год и что нынешний год не хуже прочих. Сам он был высокий, сутулый, с большими кистями, и в первую минуту, войдя, остановился в дверях и посмотрел на Родина долго, снизу вверх, потому что Родин встал.

— Ну, — сказал дядя Пётр. — Живой.

Он сел, и они проговорили весь вечер, и говорил в основном он.

Про то, что вода нынче сошла рано и рыба стоит ниже переката. Про то, что в декабре сорок первого немцы простояли в деревне девятнадцать дней, забрали хлеб из ям, увели трёх лошадей и одну корову, а больше не тронули ничего, потому что торопились; и что у Варвары сожгли баню — но не немцы, а сама сгорела, от печки, в феврале. Про то, что мужиков в деревне трое: он, старик Ефим и Гриша Косой, у которого рука. Про то, что похоронки пришли в четырнадцать дворов, а без вестей — в девять, и что девять хуже четырнадцати.

Мать сидела в стороне, у печи, и слушала их обоих, и в её лице было такое спокойствие, какого Родин за весь день не видел.

А потом она встала, полезла в сундук и достала завёрнутое в холстину.

— Я не трогала, — сказала она. — Как ты уехал, так и лежит.

Он развернул на столе.

Готовальня — плоский футляр, обтянутый чёрным бархатом, с гнёздами; в гнёздах циркуль, кронциркуль, два рейсфедера, запасные иглы. Бархат протёрся по краю. Рядом — стеклянная баночка, круглая, с завинчивающейся крышкой, и на дне баночки лежал сухой чёрный остаток. Он открутил крышку и понюхал: запах был слабый, старый, но тот самый — плотный, чёрный, чуть спиртовой.

Под всем этим лежал рулон.

Он развернул его и придавил с двух сторон, чашкой и солонкой. Синька, три листа, свёрнутые вместе много лет назад и потому не желающие лежать плоско. Что на них изображено, он не понял: какой-то узел, разрезы, сечения, много размеров.

Но руку он узнал.

Цифры стояли ровно, с малым наклоном, все одной высоты, и каждая была подчёркнута снизу тонкой чертой. Выносные линии заканчивались стрелками с наклонными штрихами.

Он сидел под зелёным абажуром, держал углы синьки, чтобы не свернулась, и смотрел на собственный почерк — почерк человека, которого не помнил.

— Ты чертить-то не забыл? — спросила мать.

— Не забыл.

— Иван Данилыч твой в сороковом писал, что тебя на другой завод переводят. С повышением. — Она села напротив. — Ты его помнишь, Ивана Данилыча?

В избе тикали чьи-то часы, которых он раньше не замечал.

— Помню, — сказал Родин.

Мать кивнула и стала говорить о другом.

Он соврал впервые за полтора года — не по службе, не в докладе, а вот так, за столом, матери, о человеке, чей голос уже месяц звучал у него в голове и просил не портить допуск. И, соврав, понял с полной ясностью, что теперь не скажет ей ничего. Ни про Вязьму, ни про белый экран, ни про то, что её голос он узнал, а лицо — нет. Сказать это можно было только в первую минуту, у сарая, до подойника и до хлеба.

Минута прошла.

Спал он на лавке, под своей шинелью, и почти не спал.

Мешала тишина. Он девятнадцать месяцев засыпал под что-нибудь: под дыхание одиннадцати человек, под далёкую артиллерию, под стук колёс, под работу двигателя на малых оборотах. Здесь не было ничего — только раз в час корова вздыхала в сарае за стеной да во второй половине ночи скрипнула половица под матерью, которая встала посмотреть, спит ли он.

Он лежал с открытыми глазами и думал, что приехал сюда за памятью. Память ему не выдали. Выдали вещи: бархатный футляр, баночку с сухой тушью, зелёный абажур, семь оборотов ворота, левую обочину у оврага, три ветлы на подъёме и голос, узнанный грудью. Вещей было много, все они были подлинные, и ни одна не сказала ему, кем он был.

Он подумал, что надо спросить дядю Петра. Про завод. Про Ивана Данилыча. Про то, каким он был до тридцать девятого года — просто спросить, как спрашивают о постороннем: расскажи. Дядя Пётр расскажет.

Он решил спросить утром и уснул на этом решении, часа в четыре.

Проснулся он в начале пятого и вышел из дома.

Улица была пустая, серая, ещё без солнца. Он спустился огородами к реке — тропа шла между плетнями, потом через лозняк, — вышел на берег и остановился.

Берег был тот.

Высокая трава по пояс, мокрая от росы. Глинистый спуск, вытоптанный до гладкости. Над водой стоял пар. Сосна здесь была шириной шагов в тридцать, тихая, с тёмной водой у берега и светлой на середине, и от воды тянуло холодом.

Он снял сапоги, размотал портянки и вошёл.

Вода была июньская, утренняя, она обожгла натёртые пятки, но стоял по колено и терпел, потому что сейчас это было не важно. Дно шло песчаное, с твёрдыми полосами. В трёх шагах впереди начиналась темнота — там дно уходило.

«Не лезь глубоко, Алёша».

Голос пришёл указанием, сказанным вот сейчас, из-за спины: молодой женский голос, которого он не узнал.

Родин постоял ещё немного и вышел на берег.

Глубоко он не полез.

Он сидел на траве, пока не начало светать по-настоящему, обувался медленно и думал о том, что за полтора года это первая вспышка, которую он смог проверить. Берег был. Трава была. Дно уходило в трёх шагах. Значит, и всё остальное — было.

Утром мать собрала мешок.

Хлеб, завёрнутый в чистую тряпицу. Яйца, переложенные сеном, шесть штук. Кусок сала, невеликий. Дядипетровская рыба, вяленая, связкой. Носки шерстяные, новые, связанные, судя по всему, впрок и давно.

Она поставила мешок у двери и налила чай.

Налила в две чашки. В свою и в ту, старую, с отбитой ручкой, что стояла слева. Поставила её перед ним и села.

Родин посмотрел на эту чашку и взял её.

Чай был кипяток, круто заваренный, чёрный. Он торопился, потому что подвода в Ливны шла в шесть, и обжёг губу, потом язык, и весь этот чай выпил в четыре приёма, стоя, глядя в окно на улицу, где было уже светло.

Это был просто чай.

За полтора года это питьё выросло у него в голове в целое сооружение: стол, чашка, мать, все свои за одним столом, война кончилась. Он думал об этом в Кривцове, на Жиздре, на плацдарме, в феврале, когда сгорел Рябов. И вот он его выпил — второпях, обжигаясь, в четыре приёма, в пять часов утра восьмого июня сорок третьего года, — и ничего не кончилось.

Но это был тот самый чай, и он его выпил.

У калитки дядя Пётр отдал ему рыбу, которую забыли положить, и сказал:

— Береги себя, Алёша.

Родин пожал ему руку и не спросил ни о чём.

Он вспомнил про завод и про Ивана Данилыча уже за деревней, на подъёме, у трёх ветел, когда возвращаться было поздно: подвода не станет ждать, а следующая пойдёт в Ливны в четверг. Он остановился, посмотрел назад — на улицу, на крышу, на дым из своей трубы — и понял, что не спросил не потому, что не успел, и не потому, что забыл. Он не спросил потому, что спросить значило сказать: я не помню. А сказать он не мог с той самой минуты у сарая, которую упустил.