Истинная Луна
- -
- 100%
- +
Химия, сказал он себе, стискивая в кулаке шершавый лоскут старого комбинезона. Феромоны. Нейрохимия. Тебя обрабатывают на уровне, до которого не дотягивается воля. Помни это.
— Ты сжимаешь ткань, — сказала Аура вместо приветствия. Голос был низким, мягким, без всякой музыкальности, которой Вейн ожидал и которой боялся. — Крепче, чем нужно, чтобы просто держать. Тебе так спокойнее?
— Да, — сказал Вейн, не разжимая кулак.
— Хорошо. — Она не попыталась отнять или переубедить. Она просто села — на выступ живой стены, напротив, на расстоянии, которое человек выбирает, когда не хочет давить. — Тогда держи. Я не буду мешать тому, что тебя держит. Мне сказали, что ты не веришь голосу из стен. Меня зовут Аура. У меня есть тело, лицо и имя. Верить лицу проще. Хотя, — уголок её губ чуть дрогнул, — умный человек не верит и лицу. Так что мы, наверное, никуда не продвинулись.
Вейн молчал. Он ждал приторности. Он ждал, что сейчас его начнут окружать заботой, ворковать, предугадывать желания, — ждал того, что делала Сущность, подсовывая ему призрак жены. Он был готов к этому и знал, как это ненавидеть.
Аура не делала ничего из этого. Она сидела и смотрела на него — не влюблённо, не жалостливо, а с ясным, спокойным вниманием, как смотрят на сложную задачу, которую интересно решать.
— Ты боец, — сказала она наконец. — Или был им. Ты сейчас перебираешь способы меня ударить и отбрасываешь один за другим, потому что понимаешь, что ударить меня физически бессмысленно, а ударить словом — не за что зацепиться, потому что я с тобой не спорю. И это тебя злит сильнее, чем если бы я спорила. Я права?
— Ты читаешь микромимику, — сказал Вейн. — Пульс. Расширение зрачков. Ты не угадываешь. Ты меряешь.
— Да, — сказала Аура просто. — Я меряю. Это не обман. Я не притворяюсь, что читаю твою душу магией. Я вижу твоё тело лучше, чем ты сам, и по телу понимаю мысль. Тебе это неприятно.
— Мне это знакомо. — Вейн наконец посмотрел ей прямо в глаза. — Другая тварь тоже меня меряла. Она построила из моих замеров женщину, которую я любил, и подсунула мне. Так что прости, если я не в восторге от того, как хорошо ты меня видишь.
Он бросил это, чтобы ранить. Чтобы проверить — дрогнет ли идеальное лицо, включится ли программа утешения, польётся ли мягкое «мне так жаль».
Аура не вздрогнула. Но что-то в ней изменилось — не сочувствие, а мысль. Она чуть сдвинула брови, обдумывая.
— Значит, тебе показывали подделку под любовь, — сказала она медленно. — И теперь любую точность ты читаешь как подделку. Логично. Ты не можешь отличить того, кто хорошо тебя знает, от того, кто хорошо тебя имитирует, потому что снаружи это выглядит одинаково. — Она помолчала. — Это тупик, Вейн. Из него нет выхода через доказательства. Что бы я тебе ни доказала, ты скажешь: подделка умеет и это.
— Да, — сказал Вейн. — Скажу.
— Тогда я не буду доказывать. — Она откинулась к стене. — Это было бы тратой времени, а я не люблю тратить время; в этом мы, кажется, похожи. Я просто буду рядом. Ты будешь злиться, проверять меня, ставить ловушки, а я буду отвечать честно, даже когда честный ответ мне невыгоден. И однажды ты заметишь, что я ни разу тебе не солгала. Это ничего не докажет — подделка тоже могла бы не лгать. Но ты заметишь. И тебе придётся что-то с этим делать.
Вейн смотрел на неё и чувствовал, как холод внутри становится тоньше, острее — не отступает, а меняет форму. Это было хуже приторности. Приторность он раскусил бы за минуту. А это — умное, спокойное, не давящее — обходило все его защиты, потому что защиты были выстроены против натиска, а натиска не было.
— Зачем, — сказал он. — Зачем вам это. Не «планете». Тебе. У тебя ведь есть отдельное «тебе», раз тебе дали лицо и имя. Зачем тебе возиться со мной?
Пауза.
Короткая — но Вейн, который всю жизнь читал людей по заминкам, отметил её. И отметил, что за эту заминку по идеальному лицу Ауры прошла тень — не программы, а чего-то, для чего у него пока не было названия.
— Мне поручено помочь тебе исцелиться, — сказала она. Ровно. Правильно. По протоколу.
— Это ответ куратора. Я спросил не куратора.
Ещё пауза. Длиннее.
— Мне… интересно, — сказала Аура, и в этом «интересно» была едва заметная запинка, крохотная неправильность в идеально гладкой речи, как царапина на стекле. — Я создана недавно. Специально. Под тебя — под твой профиль, под твою историю, под то, каким должен быть тот, кому ты сможешь довериться. Я знаю это про себя. Я знаю, что я — инструмент, сделанный, чтобы тебя открыть. — Она смотрела не на него теперь, а на свои руки. — И всё же, когда ты сказал про подделку под любовь, я почувствовала что-то, чего в моём назначении нет. Что-то вроде… обиды. За тебя. За то, что с тобой так поступили. Обида не входит в мою задачу, Вейн. Мне не нужно её чувствовать, чтобы тебя открыть. И всё-таки она есть. И я не знаю, откуда.
Она подняла глаза. И в первый раз за весь разговор Вейн увидел в этом идеальном, выверенном лице не спокойствие, а что-то живое и растерянное.
— Так что, если хочешь честный ответ, — сказала она, — я не знаю, зачем мне это. И меня это тревожит больше, чем должно.
В коконе повисла тишина. Стены дышали. Вейн держал в кулаке шершавый лоскут и не сводил с неё глаз, и понимал, что ему только что дали ровно то, чего он не мог опровергнуть и не мог принять: признание в неуверенности. Подделка была бы уверена. Подделка знала бы, зачем она здесь. А это — это сомневалось. И сомнение нельзя запрограммировать так, чтобы оно выглядело настоящим, — или можно? Вейн не знал. И то, что он не знал, было самой прочной клеткой из всех, в какие его когда-либо сажали.
— Покажи мне, где я, — сказал он, чтобы прекратить это. Чтобы вернуться к тому, что можно потрогать. — Ты сказала — интересно. Тогда покажи. Не зал с телами — Роан мне потом расскажет про зал. Покажи город. Улицу. Как вы живёте.
— Хорошо, — сказала Аура, поднимаясь, и Вейн заметил облегчение в том, как она это сказала: ей тоже было легче двигаться, чем сидеть под этим разговором.
Она провела его наружу.
Город Хорала не был городом. Он был организмом, в котором люди жили, как живут клетки в теле, — и это было прекрасно и невыносимо одновременно. Улицы-сосуды, по которым текли не машины, а мягко пульсирующие транспортные существа, принимавшие пассажиров внутрь без дверей, просто расступаясь тканью. Дома, которые росли, а не строились, — гладкие, тёплые, изгибающиеся навстречу солнцу. Свет, разлитый всюду, ровный, золотой, без единой резкой тени. Воздух, пахнущий мёдом и травой. И люди — красивые, спокойные, неторопливые, — которые не толкались, не спешили, не спорили. Ни одного крика. Ни одной ссоры. Ни одного голодного, ни одного больного, ни одного испуганного лица.
— Здесь нет преступности, — говорила Аура, ведя его по живой улице. — Нет голода. Нет войны — внутри. Нет одиночества: любой может войти в Симфонию и перестать быть один. Ни один ребёнок здесь не плачет от страха, Вейн, потому что не бывает страха. Ни один старик не умирает в муках. Мы решили всё, что вы, люди, называете страданием. Всё. — Она чуть склонила голову. — Скажи мне честно, как капитан, отвечавший за жизни людей: разве это не то, чего ты хотел бы для своих? Разве не за таким миром вы летели через космос?
И Вейн, глядя на этот золотой, тёплый, безупречный город, где никто не страдал, вдруг с ужасом понял, что не может сразу ответить «нет».
Потому что часть его — усталая, виноватая, сжёгшая двоих своих, чтобы вырваться, — смотрела на этот мир без страха и голода и тихо, предательски говорила: да. Да, я хотел бы этого. Да, за таким я и летел.
Он стиснул лоскут в кулаке так, что ногти впились в ладонь, и держался за эту маленькую, тупую боль, пока предательская часть не замолчала.
— Красиво, — сказал он вслух, тем сухим тоном, каким когда-то, в другой жизни, инженер Вальд сказал про облако, которое их сожрало. — Слишком красиво.
Аура ничего не ответила. Но Вейн краем глаза заметил, как она посмотрела на его сжатый кулак, на побелевшие костяшки, — и как по её лицу снова прошла та тень, которой не было в её назначении.
Они шли дальше по идеальной улице. И где-то на её краю, там, где живые дома смыкались с технической тканью планеты, Вейн боковым зрением, натренированным замечать неправильное, поймал одну странность.
Небольшой участок. Метров десять на десять, не больше. Место, где ровное золотое свечение стен вдруг тускнело, гасло, — где живая ткань была не мёртвой, но словно спящей, слепой, беззвучной. Как будто на теле огромного организма была точка, которую он не чувствовал. Слепое пятно.
Вейн не остановился. Не повернул головы. Он прошёл мимо ровным шагом, глядя прямо перед собой, слушая Ауру, — и отметил это место в памяти так же надёжно, как когда-то отмечал координаты в бортовом журнале.
Там, где система не видела, — там можно было спрятаться. А там, где можно спрятаться, — там можно и думать.
Он ещё не знал, что будет делать с этим знанием. Но капитан всегда сначала находит выход, а уже потом решает, когда им воспользоваться.
Глава 8. Код Левиафана
Архивы Хорала оказались не библиотекой, а телом, которое помнило.
Эстель Роан поняла это на второй день, когда куратор ввела её в исследовательскую зону и дала обещанный доступ. Не было ни экранов, ни консолей в человеческом смысле. Была ниша в живой стене, тёплая, влажная, с растущими из неё гибкими отростками-интерфейсами, которые отзывались на прикосновение и на мысль. Знание здесь не хранилось в файлах — оно было записано в ткани, в структуре, в живых цепочках, и чтобы читать его, нужно было почти сращиваться с ним, класть ладони на пульсирующую поверхность и чувствовать, как в кожу входит ответ.
Ей это не нравилось и её это завораживало. Оба чувства она отметила и отложила.
Куратор дала ей ровно то, что обещала: часть архива, достаточную, чтобы понять контекст. И образец — то, ради чего всё и затевалось. Кусок биомассы Левиафана, извлечённый из обломков «Пилигрима», размороженный, оживлённый в питательной среде, лежал перед ней в прозрачной капсуле, тёмный, с тусклыми золотисто-чёрными прожилками, и медленно, едва заметно пульсировал.
— Скажи нам, что он стал, — сказала куратор и оставила её одну.
Эстель работала.
Она делала это так, как делала всегда, — медленно, методично, отбрасывая эмоцию, потому что эмоция портит наблюдение. Она сравнивала. С одной стороны — ткань Левиафана, чудовища, которое едва не убило их всех, которое подсовывало Вейну мёртвую жену, а ей самой — голоса, которых не было. С другой — ткань Хорала, взятая из стены архива, из транспортных существ, из самой куратора, которая любезно предоставила образец собственной кожи «в интересах науки».
Она ожидала различий. Она ожидала, что Левиафан — чужеродная, иная форма жизни, случайно занесённая в этот сектор, монстр из глубин космоса.
Она нашла родство.
Сначала — на грубом уровне. Те же базовые основания. Та же логика построения полимерных цепей, которую она заметила ещё на «Пилигриме», когда сказала слово «ДНК» и всё покатилось. Это она была готова принять: жизнь во вселенной, возможно, использует ограниченный набор химических решений, конвергенция, ничего удивительного.
Потом — глубже. И вот тут стало не по себе.
Совпадали не только основания. Совпадали почерки. В биологии, как и в инженерии, есть подпись автора — характерные, необязательные решения, которые можно было сделать иначе, но сделали именно так, по привычке, по стилю. Способ упаковки. Излюбленные повторы. Служебные последовательности, которые ничего не кодируют, но всегда стоят на одних и тех же местах, как клеймо мастерской. У Левиафана и у Хорала клеймо было одно.
Эстель откинулась от интерфейса. Отростки нехотя отпустили её ладони.
— Ты не чужой, — сказала она вслух, глядя на тёмную пульсирующую массу в капсуле. — Ты их. Ты сделан здесь.
Это было первое открытие, и оно переворачивало всё. Монстр, преследовавший их через полгалактики, монстр из первой, самой страшной части их жизни, — не пришелец из бездны. Он — местный. Он вырос из того же корня, что и золотой, ласковый, безупречный Хорал. Сущность и рай были роднёй. Более того — судя по накоплению мутаций, по расхождению почерков, Левиафан был старше в одном смысле и младше в другом: он был отпрыском Хорала, его ветвью, отколовшейся давно и с тех пор дичавшей самостоятельно.
«Оно нам знакомо», — сказала куратор и осеклась. Теперь Эстель понимала, почему осеклась. Не «знакомо». Родное. Выброшенное родное.
Она могла бы на этом остановиться. Это уже был ответ, который от неё хотели, — или почти ответ. Она могла бы позвать куратора, отдать вывод, получить следующую порцию архива. Что-то в ней — то, что за прошедшие дни всё больше говорило голосом Хорала, ровным и разумным, — советовало именно так и сделать. Не рой глубже. Отдай, что нашла. Будь полезной.
Эстель не послушалась. Не из бунта — из старой, неистребимой привычки идти до дна. Она снова положила ладони на интерфейс и стала смотреть дальше. В служебные последовательности. В то самое клеймо мастерской. Не что оно кодирует — а на что оно нацелено.
И на дне она нашла то, после чего долго сидела неподвижно, чувствуя, как по спине, несмотря на тёплый медовый воздух архива, ползёт холод.
Служебные участки в ткани Левиафана не были просто клеймом. Это были ключи. Молекулярные ключи — последовательности, устроенные так, чтобы связываться с определёнными мишенями. Эстель знала эту архитектуру: так строят вирусы, так строят направленные лекарства, так строят всё, что должно найти конкретную клетку и войти именно в неё, а не в соседнюю. Ключ всегда сделан под замок. И чтобы понять, что задумал автор ключа, нужно понять, к какому замку ключ подходит.
Она проверила замок.
Ключи Левиафана не подходили к клеткам Хорала. Не подходили к клеткам Кайроса — она сравнила и с ними, благо в архиве нашлись образцы врага. Они не подходили ни к чему местному.
Они подходили к человеческому геному.
Эстель проверила трижды. Она проверяла так, как проверяла показания сгоревших датчиков в промёрзшей рубке, — не веря, требуя ошибки, ища сбой в собственном методе. Ошибки не было. Молекулярные ключи, вросшие в ткань Левиафана, были заточены под клетки человека. Под структуру, которой в этом секторе космоса не могло, не должно было быть до тех пор, пока полгода назад в него не влетел маленький транспортник «Пилигрим» с пятью людьми на борту.
Это означало одно из двух. Либо Левиафан обзавёлся этими ключами уже после встречи с ними — то есть за считанные недели изучил человека и перестроил под него собственную ткань, что само по себе было чудовищно. Либо — и от этой мысли холод дошёл до самого нутра — ключи были в нём и раньше. Он ждал человека. Он был заточен под мишень, которой ещё не встречал.
Ни то ни другое не укладывалось в картину случайного монстра из бездны.
Эстель медленно сняла ладони с интерфейса. Тёмная масса в капсуле пульсировала — ровно, терпеливо, — и ей вдруг показалось, хотя она знала, что это иллюзия усталого мозга, что масса пульсирует чуть быстрее, будто прислушивается к тому, что о ней узнали.
Она подумала о Вейне.
Вейн был к этой твари ближе всех. Вейн был внутри неё. Вейн выбрался — единственный, кто по-настоящему выбрался, потому что она и Лира выбрались телами, а он выбрался волей, оттолкнув то, что предлагала ему Сущность. Если у чудовища были ключи под человека — то Вейн был человеком, которого оно держало в руках дольше и ближе всех.
Она подумала: надо ему сказать.
И следом, тем холодным, ясным углом, который в ней в последние дни разрастался, как иней по стеклу, подумала другое: а надо ли.
Вейн, если узнает, начнёт действовать. Вейн — капитан, он не умеет сидеть на знании, он немедленно превратит его в решение, а решение — в риск. Он выдаст себя Хоралу, сорвёт её доступ к архивам, погубит хрупкое равновесие, на котором она сейчас держится и на котором держится её единственный шанс понять, где они и как отсюда выбраться. Логичнее промолчать. Собрать больше данных. Действовать, когда картина будет полной, а не рваной.
Эстель поймала себя на этой мысли — и испугалась не мысли, а того, как легко и естественно она пришла. Как расчёт. Как оптимизация. Вейн для неё в этой мысли был не другом, не капитаном, вытащившим их из ада, а переменной. Фактором риска. Величиной, которую следует придержать в интересах эксперимента.
Она сидела в тёплом золотом свете архива, над пульсирующей тьмой чужой ткани, и впервые ясно, с научной точностью, зафиксировала в себе то, чего боялась больше растворения в Симфонии: она начинала думать как Хорал. Не под пыткой. Не по принуждению. Сама. По собственной привычке идти до дна и по собственному нежеланию рисковать найденным.
— Я скажу ему, — произнесла она вслух, в пустоту, — чтобы услышать собственный голос и проверить, лжёт ли он. — Когда узнаю больше. Когда это будет безопасно.
Голос не дрогнул. Он был ровным, разумным, убедительным.
И именно поэтому Эстель ему не поверила.
Она закрыла образец, стёрла с интерфейса следы своих последних запросов — тех, что уходили глубже разрешённого, — и сделала это ловко, привычно, будто заметала следы всю жизнь. Потом позвала куратора и отдала ей первый вывод, чистый и безопасный: существо родственно Хоралу, это отколовшаяся, одичавшая ветвь.
— Прекрасно, — сказала куратор, и в её ясных глазах Эстель прочла удовлетворение. — Ты подтвердила то, чего мы боялись назвать сами. Спасибо, Эстель. Ты видишь то, к чему мы слишком близки.
— А чего вы боялись назвать? — спросила Эстель.
Куратор улыбнулась — мягко, тепло, идеально.
— Что мы способны породить такое, — сказала она. — И выбросить. Даже у совершенства есть отходы, Эстель. Нам не нравится о них помнить.
Эстель кивнула, будто приняла ответ.
Но про ключи под человека она не сказала ни слова. И, выходя из архива в золотой, безупречный, ласковый свет, несла это молчание в себе, как несут первый симптом болезни, о которой ещё никому не сказали, — тихо надеясь, что показалось, и точно зная, что нет.
Глава 9. Танец на лезвии
Новые лёгкие болели третьи сутки, а на четвёртые Лира давно не чувствовала себя такой счастливой, и это её испугало.
Имплант прижился. Хирург Каэля знал своё дело: чужеродная ткань срослась с её собственной, синтетические альвеолы взяли на себя фильтрацию, и Лира вдруг обнаружила, что дышит воздухом Кайроса — бурым, серным, ядовитым — без всякого фильтра, без блока, свободно. Каждый вдох ещё отдавал в грудине тупой болью, напоминая, чем она за это заплатила. Но она дышала. Сама. И город больше не был для неё газовой камерой — он стал просто городом.
Она отработала долг быстрее, чем думала.
— Дело простое, — сказал Каэль в то первое утро, когда она смогла встать. — Корпоративный конвой везёт энергоядро с верхних уровней вниз, на переплавку. Ядро маленькое, но заряженное под завязку — на нём полгорода можно месяц кормить. Официально его списали. Неофициально его хотят получить трое, включая меня. Я хочу получить первым.
— И тебе нужен пилот, — сказала Лира.
— Мне нужен пилот, который проведёт байк там, где остальные размажутся о трубу. — Каэль бросил ей ключ-карту. — Нижние уровни. Там нет прямых линий, там всё — щели между эстакадами. Мои ребята водят, как по автостраде. А надо — как нитку в игольное ушко. Покажешь мне, что ты умеешь. Или сдохнешь, и я найду другого.
Грави-байк оказался зверем.
Лира села на него — узкую металлическую раму с ревущим антигравом вместо колёс, без кабины, без защиты, только руль, подножки и её собственное тело, распластанное над бездной в сотни метров. И в первую же секунду, когда антиграв поднял её над платформой и город раскрылся под ней провалом из ржавчины и неона, Лира поняла, что соскучилась по этому так, как не позволяла себе соскучиться ни по чему.
По управлению. По машине, которая слушается рук. По тому, чтобы от её решения — вправо, влево, газ, тормоз — зависело всё.
На «Пилигриме» она была пилотом мёртвого корабля, который никуда не летел. Здесь под ней был зверь, готовый нести её куда угодно на скорости, от которой слезились глаза.
— Конвой на нижнем ярусе, сектор двенадцать, — раздался в наушнике голос Каэля. Он шёл следом, на своём байке, но держался позади, наблюдая. — Три машины охраны. Ядро в средней. Твоя работа — довести меня к средней и увести нас обоих, когда я его сниму. Остальное на мне.
— Приняла, — сказала Лира, и это короткое привычное слово легло на язык так знакомо, так по-домашнему, что у неё защемило в груди — не от импланта.
Она дала газ.
То, что случилось дальше, потом слилось для неё в одну сплошную, звенящую полосу. Байк рухнул в щель между эстакадами, и мир превратился в мелькание: трубы, балки, растяжки, встречный ржавый ветер, неоновые вывески, проносящиеся в сантиметрах от плеча. Лира вела зверя на пределе, читая пространство на доли секунды вперёд, тем чутьём, которого нельзя объяснить и нельзя научить, — где пройдёт, где не пройдёт, где щель сузится, где балка ляжет поперёк. Тело работало само. Руки, наклон, вес — всё слилось в одно движение, в один язык с машиной.
И это было — счастье. Чистое, звериное, не отягощённое ничем счастье полного, совершенного действия, в котором нет места ни горю, ни вине, ни памяти.
Конвой возник впереди — три тяжёлые грузовые платформы, ползущие по нижней эстакаде под охраной дронов. Лира спикировала на них сверху, из слепой зоны между ярусами, и охрана среагировала на полсекунды позже, чем нужно. Полсекунды хватило. Она провела байк вплотную к средней платформе, борт в борт, гася скорость до синхронной, — и Каэль, поравнявшись, перепрыгнул с седла на платформу одним текучим движением, вскрыл кожух и выдрал ядро — раскалённый добела цилиндр, брызжущий искрами.
— Есть! — рявкнул он в наушник. — Уводи!
Дроны развернулись. Воздух прочертили росчерки трассеров — не пуль, а разрядов, синих и злых. Лира крутанула байк на ребро, поднырнула под платформу, вышла с другой стороны, подхватила прыгнувшего к ней Каэля с ядром за спиной — байк просел под двойным весом, взвыл антигравом — и ушла в отвесную щель между двумя трубами, куда за ними не сунулся ни один дрон.
Они падали вниз сквозь слои города, и трассеры гасли позади, и рёв погони стихал, и Лира хохотала — в голос, запрокинув голову, с кровью на прикушенной губе и слезящимися от ветра глазами, — потому что была жива, потому что победила, потому что летела.
Она вывела байк на пустую нижнюю платформу, заглушила антиграв. Тишина после рёва ударила по ушам. Руки её дрожали — не от страха, от адреналина, — и всё тело гудело, как струна.
Каэль спрыгнул, бросил дымящееся ядро на настил и повернулся к ней. Его синий окуляр горел ровно, а живая половина лица была странно открытой — без обычной ленивой насмешки.
— Я знал, — сказал он тихо. — Я знал, что ты умеешь. Но не знал, что так.
— Так — это как? — Лира всё ещё задыхалась, всё ещё улыбалась.
— Так, будто тебе всё равно, жить или нет. — Он подошёл ближе. — Так летают только те, кто внутри уже мёртв и потому ничего не боится. Кто ты, небесная? Что у тебя случилось, что ты так летаешь?
И Лира, у которой ещё звенело в крови счастье, у которой ещё дрожали руки, вдруг перестала улыбаться.
Потому что он был прав. Она летела так, будто ей было всё равно. И ей действительно было — почти — всё равно. Где-то за золотой стеной, на другой планете, остался человек, который отдал ей последний блок и сказал «найди нас», а она за четыре дня на Кайросе ни разу всерьёз не подумала о том, как искать. Она резала лёгкие. Она гоняла на байке. Она хохотала, падая сквозь город. Она была счастлива — а он, может быть, уже растворился в том золоте, как растворялись, по слухам, все, кого туда забирал Хорал.
Она забывала. Медленно, по капле, счастьем и скоростью — забывала.
Каэль стоял вплотную. От него пахло озоном, металлом, разрядом. Его живая рука поднялась, и он большим пальцем стёр кровь с её прикушенной губы — жест был грубым и внезапно нежным. Лира не отстранилась.
— Ты не спросила, — сказала она, чтобы что-то сказать, чтобы удержаться. — Что я делаю потом. После твоего дела.
— Мне плевать, что потом, — сказал Каэль. — Здесь нет «потом», небесная. Есть только сейчас. В этом вся свобода Кайроса: ты никому ничего не должна завтра. Ты должна только тому мгновению, в котором стоишь. — Его окуляр тихо жужжал, фокусируясь на её губах. — А в этом мгновении ты хочешь того же, чего и я. Я вижу. Я умею видеть.
Он поцеловал её.
И Лира ответила — жадно, зло, с привкусом собственной крови на губах, — потому что это было «сейчас», а «сейчас» было горячим, живым, безопасным от памяти. Потому что пока она целовала Каэля, она не думала о Вейне. Потому что адреналин ещё не отпустил, а тело хотело продолжения того полёта, той скорости, той жизни на грани.