Мы не видим реальность
- -
- 100%
- +
Поэтому позиция, которую я буду здесь отстаивать, скромная. Эффект дезинформации может возникать разными путями. Приписывать все случаи одному механизму, тем более физическому стиранию исходного следа, нет оснований.
* * *
Самый практичный аргумент в пользу этой осторожности даёт простая процедура: предупреждение.
Допустим, после того как участник получил вводящую в заблуждение информацию, ему сообщают: «Имейте в виду, в рассказе, который вы прочитали, были ошибки. Отвечайте только на основании того, что видели сами». В 2014 году Хартмут Бланк и Селин Лоне провели метаанализ двадцати пяти исследований, в которых использовали такие предупреждения. В среднем предупреждение существенно уменьшало эффект дезинформации. Не всегда до нуля, но заметно.
Задумайтесь, что это значит. Если бы внушённая информация всегда просто уничтожала исходное воспоминание, то после предупреждения человеку не к чему было бы вернуться. Предупреждение не может восстановить стёртое. А оно помогает. Значит, как минимум в части случаев исходная информация остаётся доступной, и дело в том, какой ответ человек выбирает, на что опирается, как оценивает источник.
Не буду делать из этого доказательство одного конкретного механизма, это было бы той же ошибкой, только с другой стороны. Но вывод из этого метаанализа важен для всей книги: память уязвима к контексту, в котором её извлекают, и эта уязвимость отчасти поддаётся исправлению. Когда мы дойдём до разговора о том, как наука справляется с ограничениями человеческого опыта, мы вспомним, что простое «имейте в виду, тут могли быть ошибки» уже работает.
* * *
Остаётся самая прочная бытовая интуиция, которую ещё не задели ни ошибки источника, ни дезинформация.
«Я точно помню».
Уверенность кажется последней инстанцией. Можно сомневаться в чужой памяти, но если я сам ясно, живо, с полной уверенностью помню, как было, то какие могут быть вопросы?
Тут легко перегнуть в обратную сторону, и многие популярные тексты именно это и делают. Раз уверенные свидетели иногда ошибаются, значит, уверенность ничего не значит? Это такое же чрезмерное обобщение, как исходное «раз уверен, значит, так и было». Реальная картина интереснее обоих.
С одной стороны, уверенность не гарантирует точности. В 2022 году Санни Джин, Пол Верхаген и Добромир Рахнев провели метаанализ большой открытой базы данных, собравшей 213 наборов данных из экспериментов, где люди оценивали свою уверенность в ответах. Связь между средней уверенностью человека и его средней точностью оказалась положительной, но умеренной, и она зависела от области задач и способа измерения. Люди, которые в среднем увереннее, в среднем точнее, но ненамного. И это связь между людьми, а не ответ на вопрос, насколько можно верить конкретному уверенному ответу.
С другой стороны, есть обстоятельства, при которых уверенность очень информативна. В 2017 году Джон Викстед и Гэри Уэллс опубликовали большой синтез исследований по опознанию подозреваемых свидетелями. Их вывод звучит так. Если опознание проведено корректно, со справедливым составом предъявляемых лиц, без подсказок, и если уверенность свидетеля зафиксирована сразу, в момент первого опознания, то высокая уверенность может быть очень информативна: уверенные опознания в таких условиях заметно точнее неуверенных.
Всё портят последующие события. Уверенность, высказанная через месяцы, после того как свидетелю сообщили «вы опознали того, кого мы и подозревали», после многочисленных пересказов, после того как он видел лицо подозреваемого в новостях, говорит о точности исходного опознания гораздо меньше. Уверенность растёт, а связь с тем, что было на самом деле, теряется.
Доклад Национального исследовательского совета США 2014 года, посвящённый научной базе опознания свидетелями, делает из этого практический вывод: исходную уверенность нужно документировать до любой обратной связи и избегать всего, что может её загрязнить.
Правильный вывод здесь такой. Ценность уверенности как признака точности зависит от того, когда её измерили, как проводилась процедура и что случилось потом. Первая, чистая уверенность может многое сказать. Выращенная, отшлифованная пересказами уверенность может не говорить почти ничего.
* * *
К этому месту накопилось достаточно материала, чтобы читатель спросил: если память столь реконструктивна, если источник оценивается заново, если поздняя информация влияет на отчёт, а уверенность может вводить в заблуждение, то как мы вообще живём? Как мы узнаём людей, находим дорогу домой, учимся, договариваемся? Ведь мы помним тысячи вещей, и в огромном большинстве случаев помним их достаточно правильно.
Это, пожалуй, самое сильное возражение ко всей главе, и оно справедливо. Ответ на него таков: реконструкция не означает выдумку. Система, которая восстанавливает прошлое из сохранённых признаков, связей и контекста, может быть очень точной в обычных условиях. Большую часть повседневной работы, узнавание, ориентацию, общение, обучение, она выполняет вполне надёжно. Ошибки становятся особенно вероятными в определённых ситуациях: когда исходное впечатление было слабым; когда источники похожи друг на друга; когда прошло много времени; когда после события появилась новая информация о нём; когда человека подталкивают к определённому ответу; когда у него сильные ожидания о том, как такое обычно бывает.
Реконструктивность объясняет одновременно гибкость памяти и её уязвимость. Одна и та же особенность позволяет нам учитывать, что маршрут изменился, и делает возможным внушённый дорожный знак.
Есть соблазн сказать: память — плохая видеокамера. Это неудачная формулировка, потому что она ошибается дважды. Память вообще не камера, и мерить её качеством видеозаписи бессмысленно. Точнее сказать, что память выполняет другую работу, чем архив. Она нужна не для того, чтобы покадрово сохранить прошлое, а для того, чтобы сохранять и использовать информацию о нём в меняющемся мире.
* * *
Что получилось в итоге.
Воспоминание не возвращает прошлое как неизменный файл. Оно восстанавливает доступное содержание, оценивает, откуда оно взялось, и делает это в текущем контексте, с учётом того, что человек узнал после. Поэтому субъективное прошлое и само историческое событие — не одно и то же. У нас есть доступ не к прошлому непосредственно, а к тому, что память способна о нём восстановить сейчас.
Из этого не следует, что каждое воспоминание выдумано или что прошлого для нас не существует. Прошлое было, и память с ним связана. Но связь эта опосредованная, и в неё встроены процедуры, которые могут давать сбой: перепутать источник, впустить позднюю подробность, отшлифовать уверенность.
Пока все сбои, о которых шла речь, касались деталей. Кто сказал мысль. Какой был знак. Было ли разбитое стекло. Сами события при этом никуда не девались: столкновение было, разговор был, фильм был.
Следующий вопрос неудобнее. Насколько далеко может зайти реконструкция? Если в прошлое можно встроить деталь, которой не было, можно ли встроить в него целое событие? Не перепутать подробность, а помнить то, чего никогда не случалось?
Глава 4. Воспоминание, которого не было
Семейный праздник, длинный стол, кто-то достал старые фотографии. Тётя берёт снимок, где вам лет пять, и говорит: «А помнишь, как ты тогда на рынке потерялся? Мы полчаса бегали, а ты стоял возле лотка с игрушками и ревел».
Вы не помните. Вы честно об этом говорите. Тётя удивляется: как же так, вся семья это помнит, мама тогда чуть с ума не сошла. Кто-то добавляет подробность: на тебе была красная куртка. Кто-то другой уточняет, что нашёл вас продавец, пожилой мужчина в кепке.
Через некоторое время, может быть, в тот же вечер, а может быть, через неделю, вы ловите себя на странном ощущении. Рынок… Вроде бы действительно было что-то такое. Ряды, шум, чьи-то ноги на уровне глаз. Красная куртка у вас точно была, вот она на фотографии. Образ собирается, становится чуть отчётливее. Вы уже не так уверены, что не помните.
Я не утверждаю, что именно так и возникают ложные воспоминания, и не утверждаю, что в этом примере событие было выдумано. Вполне возможно, что вы действительно потерялись, а тётина история помогла поднять из памяти то, что там было. Сцена нужна для другого. В ней видно, как постепенно, без резких границ, одно состояние переходит в другое. Сначала «мне рассказали». Потом «наверное, так и было». Потом «я могу себе это представить». Потом «кажется, что-то знакомое». Потом «я помню».
В какой момент убеждение становится воспоминанием?
* * *
Бытовой язык знает два состояния: помню или не помню. Если человек говорит, что помнит, то либо событие было, либо он сознательно врёт. Третьего не дано, если не считать болезни.
Тётина история показывает, что между этими двумя полюсами целая шкала. Можно знать, что событие было, потому что об этом рассказали, и не помнить его самому. Можно считать, что оно могло быть, потому что это правдоподобно. Можно представлять себе, как оно выглядело, и при этом понимать, что это воображение. Можно чувствовать смутную знакомость. Можно вспоминать отдельные детали, не складывающиеся в целую сцену. И можно переживать связное, живое воспоминание, изнутри неотличимое от любого другого.
Это разные психологические состояния. Они могут переходить одно в другое, но это не одно и то же. И если исследователь хочет узнать, можно ли внушить человеку ложное воспоминание, ему придётся решить, какое из этих состояний он будет считать «воспоминанием». От этого решения зависит всё остальное, включая цифры, которые потом окажутся в заголовках.
* * *
Вот одна такая цифра, которую, возможно, вы встречали: «Тридцать процентов людей можно заставить помнить то, чего не было». Она выглядит солидно, за ней стоит серьёзное исследование. И в таком виде она почти бессмысленна.
Чтобы понять почему, нужно знать, как устроены эти эксперименты. Исследования имплантации ложных воспоминаний обычно используют один общий принцип. Участника просят вспомнить несколько событий из его детства. Большинство из них настоящие, о них исследователи узнают от родственников. Одно ложное: правдоподобное, но не происходившее, например, как ребёнок потерялся в торговом центре. Участника несколько раз расспрашивают об этих событиях, просят постараться вспомнить, иногда предлагают представить, как это могло быть. Потом смотрят, что он рассказывает о ложном событии. Одна из самых известных версий этой методики в психологии памяти так и называется: «потерялся в торговом центре».
В 2017 году группа исследователей во главе с Аланом Скобориа провела мегаанализ, то есть объединила не итоговые цифры, а исходные отчёты участников из восьми опубликованных исследований такого типа. Всего получилось 423 человека. Исследователи разработали единую систему кодирования: по совокупности признаков внешние оценщики решали, содержит ли рассказ участника ложное воспоминание. По этой системе ложными воспоминаниями были признаны 30,4% случаев. Ещё около 23% участников в той или иной степени приняли, что событие было.
Отсюда и тридцать процентов. Но посмотрите, что за этим числом стоит. Это не тридцать процентов людей вообще, а участники конкретных восьми исследований. Это не «что угодно», а правдоподобные детские события, подобранные так, чтобы в них было легко поверить. И главное, это классификация, сделанная внешними кодировщиками по определённым критериям. Кодировщик читал рассказ и решал, похоже ли это на воспоминание. Это не то же самое, что участник, который сам говорит: «Да, я действительно помню, как это было».
Цифра эта, к слову, прожила собственную жизнь. Из научной статьи она перешла в пересказы, из пересказов в заголовки, и по дороге потеряла всё, что делало её осмысленной: кто считал, что считал, по какому правилу. Так бывает с любыми процентами, но с процентами о памяти особенно обидно, потому что в самой этой истории слышно эхо того, о чём она рассказывает.
* * *
Что будет, если применить более строгий критерий?
В том же 2017 году Крис Брюин и Бернис Эндрюс опубликовали систематический обзор исследований внушения ложных детских событий. Они специально разделяли три вещи: убеждение, что событие было; переживание воспоминания, хотя бы частичного; и уверенность. Картина получилась многослойной. Какое-то переживание воспоминания, пусть фрагментарное, возникало у заметной доли участников. Но критерию полноценного воспоминания, по оценке авторов, соответствовало переживание лишь примерно у пятнадцати процентов.
Пятнадцать — это не «правильная» цифра вместо тридцати. Критерии Брюина и Эндрюс тоже теоретический выбор, и спор о классификации не закрыт. Главное здесь в другом: одна и та же литература при разных правилах подсчёта даёт заметно разные ответы.
В 2023 году психологи во главе с Рамоном Арсе провели метаанализ тридцати исследований, посвящённых внушению «богатых» автобиографических ложных воспоминаний, то есть не отдельных деталей, а целых эпизодов с подробностями. Они подтвердили, что такие воспоминания действительно можно вызвать и что многое зависит от метода внушения. И сами же перечислили ограничения: лабораторный характер исследований, трудности надёжного кодирования, влияние интервьюера, трудность отличить действительное принятие от уступчивости, когда участник соглашается, чтобы не спорить.
А в 2024 году Эндрюс и Брюин вернулись к вопросу с другой стороны. Они взяли расшифровки интервью из недавнего повторения того самого опыта с торговым центром и заново проанализировали, что говорили участники. Оказалось, что между тремя вещами есть заметный разрыв: оценкой исследователей, фактически воспроизведёнными деталями и собственным утверждением участника, что он помнит. Человек мог быть засчитан как имеющий ложное воспоминание, хотя в его рассказе было мало подробностей, а сам он не говорил, что помнит. В зависимости от выбранного критерия итоговая доля «ложных воспоминаний» могла меняться очень сильно.
Как это выглядит на практике, легко вообразить на условном примере. Участник говорит что-то вроде: «Ну, может быть… Там было много людей, наверное. Мама, кажется, была очень расстроена». Это воспоминание? Для одного кодировщика здесь есть образ, эмоция, контекст, значит, частичное ложное воспоминание. Для другого здесь есть догадка, сложенная из того, как обычно бывает, когда ребёнок теряется, и из того, что только что рассказал интервьюер. А сам участник, если его прямо спросить, помнит ли он это, может ответить: «Не знаю. Скорее нет». Все трое по-своему правы, и от того, чьё мнение мы положим в таблицу, зависит итоговая цифра.
Сами авторы подчёркивают, что это анализ одной репликации, и он не отменяет всей литературы. Но он хорошо показывает, где на самом деле идёт спор. Часто вопрос не в том, существует ли явление. Вопрос в том, что именно исследователь согласен называть полноценным воспоминанием.
* * *
Сильнейшее возражение напрашивается само. Если определения настолько различаются, если при строгом подсчёте цифры падают вдвое, а при ещё более строгом, возможно, ещё сильнее, то может быть, всё это лабораторный артефакт? Может быть, никаких богатых ложных воспоминаний не бывает, а бывают вежливые участники и слишком щедрые кодировщики?
Для такого вывода оснований нет. Эффекты внушения воспроизводятся в разных парадигмах, разными группами, есть метааналитическая литература, и даже самые строгие критики не утверждают, что ложных автобиографических воспоминаний не существует. Брюин и Эндрюс оценивают их частоту ниже, но не нулём.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.