Последний мастер големов
- -
- 100%
- +
— Фост предложил безопасный для мастера вариант — заменить узел целиком, — ответил я. — Я пошел другим путем. Каркас оказался цел. Мы заменили бронзовую втулку, усилили посадочное гнездо и изменили плечо рычага. Теперь нагрузка распределяется мягче.
— Изменили плечо? — Мара нахмурилась, явно не понимая технической сути, но уловив главное: машина стояла на четырех ногах без видимых дефектов. — Сказать-то всё что угодно можно, Вельт. А груз он потянет? У меня на пятом причале баржа с солью стоит, разгружать надо до ночного прилива.
— Проверяйте, — я указал рукой в сторону внутреннего двора. — Там лежит комплект чугунных противовесов для испытаний. Тиль, навешивай грузовые корзины.
Следующие двадцать минут прошли в жестком, деловом молчании.
Подручные Мары с явным сомнением закрепили по бокам голема широкие плетеные короба и методично загрузили их чугунными болванками почти до предельной рабочей нагрузки.
Под такой тяжестью ясеневые балки голема натянулись, раздался сухой треск притертого дерева, но когда я коснулся поводком направляющего гнезда и вывел машину во внутренний мощеный двор, голем пошел уверенно и ровно. Он без труда преодолел пологий подъем у ворот, развернулся на пятачке перед сараем и замер по первой команде, удерживая груз без малейшей дрожи в отремонтированном суставе.
Более того — благодаря правильному рычагу левая нога двигалась заметно мягче правой, старой, которая при каждом шаге глухо стучала железом о камень.
Один из грузчиков Мары уважительно присвистнул:
— Гляди-ка, хозяйка… Он пустой так не ходил, как сейчас под чугуном прет. Нога-то как влитая сидит.
Мара Весс подошла к голему, провела пальцем в грубой перчатке по теплому медному кожуху сустава, затем повернулась ко мне. В ее жестком взгляде больше не было насмешки или снисходительного пренебрежения. Появился расчет — холодный, практичный расчет опытной торговки, увидевшей редкую выгоду.
— Сколько, ты говоришь, взял за работу? — спросила она.
— Как договаривались, госпожа Весс. Два серебряных вы дали авансом на материалы. Остаток — тридцать серебряных тарков при сдаче на ход.
Мара полезла за вырез кожаной куртки, достала тяжелый кошель и, не торгуясь, принялась отсчитывать широкие серебряные монеты прямо мне на ладонь.
Звон чистого серебра в тишине вечернего двора прозвучал слаще любой музыки.
— Держи, Вельт. Ровно тридцать тарков, — она затянула шнурок кошелька и внимательно посмотрела мне прямо в глаза. — Скажу прямо: я думала, ты окончательно спустил мастерскую отца в канаву. Люди говорили, что ты из запоев не вылезаешь, а долгов нахватал столько, что до зимы тебя в яму упекут. Но руки у тебя, гляжу, на место встали.
— Руки никуда не девались, — ответил я, пряча монеты в карман фартука. Холодный металл приятно оттягивал ткань. — Просто раньше было много лишней суеты. Теперь ее нет.
— Это хорошо, что нет, — кивнула Мара, подавая знак своим парням забирать поводья голема. — У меня в порту еще три таких четверонога бегают. И у двух из них хребтовые шарниры скрипят так, что с другого конца причала слышно. Если этот мешок с солью отработает неделю без поломок — я пришлю к тебе остальные. Но смотри, Реннар: если нога отвалится на причале до конца декады — я вернусь и заберу свое серебро обратно вместе с твоим верстаком.
— Не отвалится, — твердо сказал я. — Гарантирую работой Вельтов.
Мара хмыкнула, еще раз окинула меня долгим, изучающим взглядом и махнула рукой подручным:
— Пошли, парни. Баржа ждать не будет.
Тяжелые створки ворот закрылись за скрипящим под грузом големом и фигурами портовых работников.
Шум улицы постепенно стих.
Я вернулся в мастерскую.
Тиль стоял у остывающего горна, ошарашенно глядя на верстак, словно все еще не верил, что мы только что сдали заказ в срок и получили полную оплату без единого спора или штрафа.
Из кухни неслышно вышла Ирма. В руках она держала глиняную миску с горячей полбой, от которой шел густой пар.
— Ушли? — тихо спросила она.
— Ушли, — я подошел к столу и высыпал из кармана тридцать серебряных монет.
Они рассыпались по дубовой столешнице сверкающим, тяжелым веером.
— Тридцать серебряных, — произнес я, глядя на монеты.
Ирма прижала ладонь к рту, ее глаза увлажнились. Для дома, где последние полгода считали медные гроши на сухари, это была огромная, почти невероятная сумма, заработанная за один честный рабочий день.
— Реннар… — прошептала она. — Это же… это же можно и муки купить, и масла, и…
— Нет, Ирма, — мягко, но непререкаемо оборвал я ее. — Муку купим самую простую. На еду оставим ровно столько, чтобы не падать от голода.
Я пододвинул монеты к себе и быстро прикинул общую наличность. Даже вместе со стартовой кассой этого было слишком мало для двух ближайших угроз.
Маленькая, но первая абсолютно реальная победа. Я заработал эти деньги сам — своим инженерным умом, чужими руками и новой, смертельно опасной силой этого тела.
Но эйфории не было. Был холодный, трезвый расчет производственника.
— Смотрите правде в глаза, — я посмотрел по очереди на Ирму и Тиля. — Рог вернется совсем скоро и потребует три золотых. Если отдадим ему почти всё, Куппа уже не закроем.
— А Купп ждет тринадцать с половиной, — тихо добавил Тиль, и радость на его лице мгновенно погасла. — Иначе он перекроет поставки сырья и заберет заказанные материалы.
— Именно, — кивнул я. — Мелкий честный ремонт дает деньги, но слишком медленно. Даже если заказы посыплются с неба, до срока Куппа мы не успеем заработать нужное количество одними такими работами. Нам не хватит времени и рук.
Я сгреб серебро в ладонь, подошел к подполу и опустил монеты в потайную шкатулку за кирпичом очага.
План выхода из ямы требовал резкого ускорения. Мелкие легальные заказы давали средства на поддержание жизни и маскировали мастерскую под обычное ремесленное предприятие. Но чтобы закрыть Куппа до десятого дня и выбить почву из-под ног вымогателей, мне нужны были другие деньги.
Большие, быстрые и неизбежно опасные деньги.
Я закрыл тайник, выпрямился и посмотрел на свои руки. Правая ладонь все еще слабо ныла, багровый узор Печати под кожей пульсировал ровным, глухим теплом.
Чужой долг перестал быть абстрактным приговором. Он превратился в производственную задачу с жестким графиком, и я собирался решить ее до конца.
Глава 4
К Медному ряду мы вышли в сырое, промозглое утро.
Туман с реки не рассеялся даже к полудню. Он висел над Ремесленным поясом тяжелым, липким пологом, оседая на плечах водянистой пылью и смешиваясь с едким угольным чадом сотен кузнечных труб. Улицы здесь не мостили гранитом, как в Верхнем городе; под ногами чавкала жирная черная грязь, перемешанная с конским навозом, битым сланцем и щепой.
Мы с Тилем вышли из мастерской сразу после колокольного звона к третьему часу.
В кармане моей шерстяной куртки лежали две тяжелые серебряные монеты из тех, что заплатила Мара Весс. Это был весь наш текущий оборотный фонд на мелкие расходы. Остальные деньги — три целых и семь десятых золотой кроны — лежали глубоко в подполе, за третьим кирпичом очага.
Но эти три с лишним кроны были миражом.
Сегодня истекал пятидневный срок, назначенный Рогом Дейном. К вечеру взыскатели Серого Карда явятся за тремя золотыми. Если отдать им требуемое, у нас останется меньше одной кроны, а до десятого дня — до расчета с Гарном Куппом — останется ровно пять суток. Тринадцать с половиной золотых крон за медь и брусья не вырастут из воздуха. Мелкий ремонт вроде замены втулки на кузнечных мехах давал гроши, которых едва хватало на овес и рапсовое масло для светилен.
Мастерской нужны были крупные, дорогие заказы. А чтобы их получить, Реннару Вельту требовалось выйти на улицу и заставить людей забыть о том, кем он был последние три года.
— Куда сначала, мастер? — Тиль зябко кутался в короткий войлочный плащ, держа под мышкой холщовую сумку с деревянными калибрами и набором медных щупов.
— К мастеру Корбу, на литейный двор, — ответил я, перешагивая через глубокую колею, залитую мутной жижей. — У него на прошлой неделе встал формовочный пресс.
— Корб злой, — тихо вздохнул парень, стараясь не отставать. — Вы у него прошлой осенью брали четыре бронзовые отливки под честное слово, а деньги отдали только к зиме, когда он уже цехового старосту звать собирался…
— Знаю, — коротко бросил я. — Прошлое не сотрешь. Но прессы сами себя не чинят.
Литейный двор Корба занимал целый тупик в конце Медного ряда.
Это было огромное полуоткрытое бревенчатое строение с высокой закопченной трубой и широким дощатым навесом, под которым громоздились железные опоки, ящики с формовочной землей и остывающие чугунные болванки. Во дворе стоял невыносимый шум: звенели наковальни, с шипением остывали в чанах отливки, а полуголые подмастерья в брезентовых фартуках с глухими окриками таскали на железных носилках ковши с жидкой бронзой.
Сам Корб — низкорослый, кряжистый мужик лет пятидесяти с седой всклокоченной бородой и обожженными до белых рубцов предплечьями — стоял посреди двора и орал на двоих рабочих, безуспешно пытавшихся провернуть тяжелый чугунный маховик пристенного пресса.
Рядом с прессом на дубовой колоде неподвижно замер голем-привод.
Это была старая, грубая машина на двух массивных чугунных тумбах вместо ног. Ее плечевой пояс состоял из кованых железных балок, а вместо рук из груди выходили два толстых поршня, которые должны были мерно опускать и поднимать формовочную трамбовку. Сейчас поршни заклинило в нижнем положении, а из трещины в боковом медном кожухе сочилась темная, дурно пахнущая смесь смолы и перегретого воска.
— Руки из задницы растут! — рычал Корб, брызжа слюной в лицо старшему рабочему. — Я вам за что жратву покупаю, псы ленивые?! Тяните рычаг, пока сталь не остыла! Опоки пустые стоят!
— Не провернет, мастер Корб, — угрюмо буркнул рабочий, вытирая закопченный лоб тыльной стороной рукавицы. — Ядро внутри стучит, а тяга мертво стоит. Дерен Фост позавчера смотрел, сказал — распределительную коробку повело от жара. Сорок серебряных за переборку просит, и еще две недели ждать, пока он из Верхнего города новые сланцевые пластины привезет.
— Сорок серебряных?! — Корб едва не задохнулся от ярости, его борода затряслась. — Да чтоб этот Фост своими пластинами подавился! Где я ему сорок тарков возьму в середине декады?!
Я сделал шаг вперед, выйдя из-под навеса на свет факелов:
— Доброго дня, мастер Корб.
Литейщик резко обернулся. Его маленькие, налитые кровью глаза скользнули по моему лицу, опустились к чистому кожаному фартуку, затем вернулись к глазам. На его грубом, обожженном лице мгновенно проступило выражение безграничного, брезгливого изумления.
— Ты? — Корб сплюнул прямо на чугунную стружку у моих ног. — Глядите-ка, люди добрые! Сам мастер Вельт из канавы вылез! Ты чего сюда приперся, Реннар? Вина на опохмел не хватает, решил по старой памяти серебра стрельнуть?
Подмастерья у горна заржали. Двое кузнецов опустили молоты, с глумливым интересом уставившись в нашу сторону. В Ремесленном поясе чужое падение всегда служило лучшим бесплатным развлечением.
Тиль за моей спиной весь сжался, втянув голову в плечи. Парень покраснел до корней волос и опустил глаза в землю.
Я почувствовал, как в груди поднимается знакомая, колючая злость — не чужая, а моя собственная, заводская. На Земле мне не раз приходилось выслушивать таких крикунов на проблемных участках: шума много, а линия всё равно стоит. Там у меня были должность, люди и право остановить работу, пока мы не разберемся по фактам. Здесь я был Реннаром Вельтом — банкротом с запятнанным именем и долговой петлей на шее.
Эмоции стоили дорого. Расчет не стоил ничего.
— Я пришел по делу, мастер Корб, — произнес я спокойно, не повышая голоса и не отводя взгляда. — Пресс стоит. Металл стынет. Если форма не заполнится до заката, вы потеряете стоимость двух плавок.
— А тебе-то какая печаль до моих плавок?! — Корб упер кулаки в бока, нависая надо мной. От него пахло дешевой водкой, гарью и кислым потом. — Ты свой пресс в мастерской давно пропил, великий артефактор! Забыл, как прошлой весной взялся кузнечные клещи зачаровать, спалил мастеру Гору три медных шины и неделю под верстаком от кредиторов прятался?!
— Помню, — ровно ответил я. — Ошибки случаются. Но этот привод собирал мой отец двадцать лет назад. Я знаю его схему наизусть.
— Схему он знает! — Корб повернулся к своим рабочим, призывая их в свидетели. — Слыхали?! Пьяница нас учить вздумал! Да твоему отцу в гробу тошно от того, во что ты мастерскую превратил! Вся улица знает: у Вельта руки трясутся так, что он медную проволоку в паз попасть не может! Пошел вон с моего двора, пока я парням не велел тебя в шлаковую яму спустить!
Тиль дернул меня за край плаща:
— Мастер… пойдемте. Пойдемте отсюда, ради Единого…
Я не шелохнулся.
Внутри все кипело от унижения, но я заставил себя смотреть не на Корба, а на двор. Формовка стояла, рабочие то и дело косились на остывающий металл, сам Корб между руганью поглядывал на неподвижный пресс. Как бы он ко мне ни относился, поломка от крика никуда не исчезала.
— Выслушай меня, Корб, — сказал я жестко, сделав шаг вперед. Расстояние между нами сократилось до полушага. — Фост просит сорок серебряных и две недели. Я сделаю это за три дня. И возьму двадцать.
Шум во дворе словно притих. Подмастерья перестали ухмыляться.
Корб прищурился, в его глазах блеснула жадная, недоверчивая настороженность:
— Двадцать? За переборку коробки и замену сланца?
— Я не вижу признаков, что сланец повело от жара, — я указал на нижний сегмент поршня. — По перекосу больше похоже, что проблема началась в механике обратного хода. Если там срезало направляющий штифт, поршень мог закусить в направляющих, а уже потом контур ушел в защитный сброс. Дай мне разобрать кожух — и я скажу точно.
Литейщик замер, посмотрел на потеки смолы, потом на перекошенный поршень. Насмешка с его лица не исчезла, но теперь он хотя бы слушал.
— Сказки рассказывать ты всегда умел, Вельт, — медленно, сквозь зубы процедил Корб. — А если ты мне поршни окончательно заклинишь? Если ядро треснет? Кто мне убыток покроет? У тебя за душой ни гроша нет, только долги Серому Карду!
— Если я испорчу пресс — заберешь мою делительную раму из мастерской, — произнес я цену, от которой у Тиля за спиной перехватило дыхание. — Оформим залоговую расписку у цехового писца.
Делительная рама была сердцем мастерской Вельтов. Без нее нарезка точных шестерен и градуировка сланцевых пластин становилась невозможной. Потерять раму означало окончательную профессиональную смерть.
Корб опешил. Его взгляд метнулся от моей руки к Тилю и обратно: ставка была достаточно ясной и без объяснений.
— Без аванса, — быстро добавил литейщик, моментально переходя в режим торга. Жажда наживы пересилила спесь. — Ни единой медной полушки вперед я тебе не дам. Материалы и смазку покупаешь на свои. Срок — три дня. За каждый день просрочки — штраф в два серебряных тарка. Если к вечеру восьмого дня пресс не сделает сто обжимов без остановки — денег не получишь вовсе, а рама переходит ко мне.
Условия были грабительскими, откровенно кабальными. Любой уважающий себя мастер плюнул бы Корбу в лицо и ушел.
Я посмотрел на неподвижный поршень пресса. Внутри меня уже включился холодный расчет: работы здесь было на два полных рабочих дня, медный пруток для штифта стоил три серебряных, еще один тарк уйдет на чистый воск и льняное масло. Чистая прибыль — шестнадцать серебряных. Меньше одной золотой кроны. Но это были живые деньги и возвращенная репутация среди цеховых.
— По рукам, мастер Корб, — ответил я, протягивая ладонь. — Зови писца.
Корб смерил мою руку тяжелым, пренебрежительным взглядом, но ладонь пожал. Его пальцы были жесткими, шершавыми, как наждачный камень.
— Смотри, Вельт. Сам напросился. Парни! Освободите место у пресса! Пусть наш гений ковыряется, пока пальцы целы.
Пока писец в конторке составлял кабальный договор под скрип гусиного пера, я вышел на улицу, чтобы перевести дух.
Шум литейного двора остался за спиной, но спокойнее не стало. Прямо напротив ворот Корба, у каменной стены зернового склада, разворачивалась другая сцена, заставившая меня остановиться.
Посередине улицы стояла тяжелая четырехколесная повозка с высокими бортами, доверху нагруженная мешками с рожью. Одно из задних колес провалилось в глубокую канаву, повозка опасно накренилась, и несколько мешков лопнули, высыпав серое сухое зерно прямо в дорожную жижу.
Рядом с повозкой стоял рослый мужчина в дорогом суконном плаще темно-синего цвета с серебряным шитьем по вороту — гербом дома Лорен. В руках он держал длинный сыромятный бич с медными наконечниками на хвостах.
У его ног на коленях в грязи стоял пожилой возчик в рваной сермяге. Лицо старика было разбито в кровь, спина под изодранной рубахой покрылась багровыми, сочащимися сукровицей полосами.
— Тварь безрукая! — размеренно, без крика, с ледяным сословным бешенством приговаривал управляющий, нанося удар за ударом.
Бич со свистом рассекал сырой воздух. Кожа лопалась с сухим, влажным треском. Старик не кричал — только глухо стонал, прижимая локти к ребрам и утыкаясь лицом в грязь.
— Полповозки отборного зерна в канаву спустил, скотина, — продолжал господин, переводя дыхание. — Ты знаешь, сколько стоит мешок сортовой ржи из верхних амбаров? Ты за всю свою поганую жизнь столько не заработаешь!
Мимо шли люди.
Подмастерья с мешками угля, торговцы пирогами, цеховые мастера в кожаных фартуках. Никто не останавливался. Никто даже не поворачивал головы. Прохожие лишь слегка забирали вправо, обходя лужу крови и рассыпанное зерно, словно на мостовой пороли не живого человека, а чинили сломавшееся колесо.
По законам Ардена крепостной возчик был собственностью торгового дома. Управляющий имел полное, абсолютное право засечь его насмерть прямо на мостовой за порчу господского груза, и городской магистрат не принял бы даже жалобы от его семьи. Убийство свободного человека еще считалось преступлением, если у него были заступники в цехе. Жизнь зависимого стоила ровно столько, сколько за нее заплатил хозяин на Невольничьем дворе.
Тиль подошел ко мне сзади, неся подписанный пергамент с печатью писца. Он бросил короткий, испуганный взгляд на свистящий бич и торопливо отвел глаза.
— Это люди Лоренов, мастер, — шепотом произнес подмастерье. — Возчик из их пригородного поместья. Вчера на переправе застрял, а сегодня ось лопнула… Не смотрите туда. Управляющий злой, еще стражу кликнет за дерзость.
Я смотрел на багровые рубцы на спине старика, чувствуя, как внутри застывает тяжелый, холодный ком.
Я не был святым. На Земле мне приходилось останавливать убыточные участки, урезать смены, спорить с подрядчиками и принимать решения, после которых люди меня ненавидели. Но там были договоры, процедуры и граница, за которой начиналось преступление.
Здесь не было ничего, кроме голой силы, сословного права и звонкой монеты.
Если у тебя нет статуса, если у тебя нет денег, чтобы купить защиту цеха или нанять вооруженную охрану, — ты ничем не отличаешься от этого возчика в грязи. Тебя могут выпороть до мяса за сломанную ось, продать твоих детей за долги или запереть в господскую яму, пока твои кости не сгниют в сырости.
«Думаешь, ты особенный, Максим Лавров?» — спросил я сам себя.
Прежний Реннар Вельт думал, что достаточно просто иметь старую фамилию и уметь паять медь. И закончил тем, что загнал себя в угол, откуда был только один выход — рабство или петля. Мир не прощал слабости. Мир плевать хотел на твою профессиональную гордость, если за ней не стояло золота и зубов.
— Пошли в мастерскую, Тиль, — негромко сказал я, отворачиваясь от повозки.
— А договор? — парень протянул мне лист.
— Договор у нас в кармане, — я спрятал пергамент за пазуху. — Бери сумку. Нам нужна сортовая медь, льняное масло и чистый воск. Работать начнем через час.
Мы шли обратно по раскисшим переулкам Ремесленного пояса. Туман становился гуще, воздух холодал, предвещая скорые сумерки.
В голове складывалась предельно ясная картина реальности.
Унижение перед Корбом было неизбежной платой за входной билет. Мне плюнули в лицо, меня назвали пьяницей и вором, мне выкатили кабальные условия — но я забрал этот чертов заказ. Я проглотил личную обиду, потому что гордость мертвого мастера не стоит даже медного гроша.
«Пусть смеются. Пусть считают неудачником, готовым работать за объедки».
Каждый починенный голем, каждая замененная втулка, каждая выигранная монета были шагами к одной цели — перестать быть добычей. Чтобы однажды, когда ко мне придет очередной холеный господин с бичом или криминальный взыскатель с дубинкой, у меня было достаточно силы, чтобы не стоять перед ними на коленях в грязи.
У ворот мастерской нас уже ждали.
В сгущающихся сумерках у забора маячили две плотные, коренастые фигуры в темных кожаных безрукавках. Над плечом одного из них тлел красный огонек курительной трубки.
Рог Дейн пришел за процентами.
Пятый день заканчивался. Время разговоров прошло — начиналась настоящая борьба за выживание.
Глава 5
Сумерки в Ремесленном поясе падали быстро, словно на город набрасывали мокрый войлочный полог. Воздух остыл, от реки потянуло гнилой тиной и гарью остывающих плавилен.
Рог Дейн стоял у калитки мастерской, небрежно привалившись плечом к замшелому столбу забора. Его подручный — долговязый парень со следами оспы на щеках — сидел на пустой смоляной бочке и лениво строгал засапожным ножом дубовую щепку. При виде нас с Тилем парень опустил нож, а Рог не спеша выпрямился, выбил трубку о каблук и сплюнул под ноги.
— Гуляешь, мастер? — хрипло осведомился взыскатель, окинув меня тяжелым, цепким взглядом. — А солнце-то за храмовую колокольню село. Пятый день к концу подошел.
Тиль позади меня судорожно перехватил холщовую сумку с медными щупами, стараясь не звенеть инструментом.
— Проходи в дом, Дейн, — спокойно сказал я, толкая дубовую калитку. — На улице сыро, незачем соседям уши греть.
Рог хмыкнул, кивнул оспопалому оставаться у входа и шагнул следом за мной через мощеный дворик.
В мастерской горела всего одна масляная плошка. Ирма сидела у печи, но при звуке открывающейся двери мгновенно вскочила, сжимая в пальцах полотняную тряпку. Я показал ей ладонью: оставаться на месте.
Я подошел к верстаку, снял кожаную куртку, бросил ее на табурет и повернулся к взыскателю:
— Говори.
Рог не торопился. Он медленно обошел полуразобранный остов четверонога, провел грязным пальцем по свежему распилу ясеня, затем оперся обеими руками о край верстака, нависая надо мной. От него несло кислым элем, луком и застарелой конской упряжью.
— Три золотые кроны, Вельт. Миран Тессел ждет до полудня завтрашнего дня. Если денег не будет в кассе — Серый Кард пришлет десяток парней с ломами. Они не станут разбираться, где тут у тебя ценный резец, а где дрова.
— Сядь, Рог, — я указал на свободный стул с грубой деревянной спинкой. — В ногах правды нет.
Взыскатель прищурился, явно удивленный тем, что я не лезу в подпол за монетами и не начинаю заикаться от страха. Однако на стул опустился, положив тяжелые ладони на колени.
— Ты думаешь, я не знаю, сколько у тебя в кошеле? — усмехнулся он. — Мара Весс отдала тебе тридцать серебряных за портовую колымагу. Плюс старые медяки. У тебя есть три золотых, Вельт. Ты можешь их отдать прямо сейчас, и мы с тобой мирно разойдемся до следующей луны.
— Могу, — подтвердил я, глядя ему прямо в переносицу. — Отдам три кроны. У меня останется меньше одного золотого. Через два дня — десятый день годового круга. Дедлайн Гарна Куппа. Купп не бандит, он цеховой купец. Ему нужно отдать тринадцать с половиной золотых крон за поставки меди и дерева. Если я не плачу — он забирает сырье со склада и наглухо перекрывает мне кредит во всех гильдейских лавках города.