- -
- 100%
- +
Некоторые из тех открыток до сих пор лежат у меня вместе с архивными семейными фотоальбомами. Гляжу на них – вроде ничего особенного: бесхитростный текст – «поздравляем, желаем, целуем». В нижнем углу – несуществующие теперь уже почтовые индексы, адреса, имена…
Но смысл там, конечно, был не в словах, а в ощущении огромной семьи, как бы невидимой, но вот в такие моменты – когда в зеркальной раме не хватало места – прямо осязаемой в своих безграничных размерах.
Кого-то может удивить такое ретроградство, но я и теперь посылаю послания родственникам к празднику. Правда, лишь иногда, когда прижимает ностальгия по семейным традициям. Уже не на открытках, уже лишь пикселями на экране. Как правило, пытаюсь креативить, но выходит как обычно: поздравляю, желаю, целую. Хотя и праздники уже нынче ни про что, и послания мои уже никак в зеркальную раму не вставишь.
Да и никакой «большой родни» уже давным-давно нет. Всё старшее поколение ушло. Двоюродных-троюродных братьев и сестёр, с которыми у меня сохранилась хоть какая-то ниточка связи, пересчитать можно по пальцам. Остальные – вообще бог весть где. Поколение племянников же вовсе откровенно чурается странного, далёкого, старомодного дядьки, по крайней мере, в соцсетях игнорируют по полной.
Но то незримое ощущение семьи – большой семьи – иногда получается чуть-чуть возродить.
Ах, эта моя память…
[осень—зима 2024]Про деда и ПДД
Существует такая развесистая психологическая теория про то, что все зигзаги нашего мышления – это слепок и отпечаток наблюдений за значимыми для нас людьми: мама делала так, значит, и ребёнок переймёт её поведение; папа рассуждал эдак, значит, и ребёнок в должной ситуации прибегнет к той же самой формуле; учитель держал инструмент таким способом, значит, и ученик (даже как будто бы хорошенько порассуждав) скорее поступит подобно, и т. п. То есть, по сути, внутри нас «поселяются» все важные для нас фигуры и, поселившись, ведут оттуда изнутри вечный диктант, воспринимаемый нами как наше индивидуальное сознание. А вся наша свобода и независимость – лишь в сиюминутном предпочтении той или иной интроецированной персоне.
В некоторых случаях теорию эту используют как метафору, в некоторых – придают этому феномену чуть ли не субстанциональный статус, мол, эта власть импринтированных интроектов и являет собой пресловутый габитус (эк высоколобо сформулировал – экскюзе, так сказать, муа, за мой французский). Ну и всё в подобном роде.
Так вот…
Помнится, бабушка моя то и дело не без иронии сетовала на своего мужа – моего деда – дескать, нескладный у него характер. Среди прочего претензии касались его поведения на проезжей части. Ситуация, по её словам, повторялась несколько раз и каждый раз оборачивалась (для неё, по крайней мере) изрядными переживаниями.
Случалось им, например, идти вдвоём по автомобильной дороге – то ли вдоль обочины путь держать, то ли как-то проезжую часть переходить, – и им наперерез или навстречу едет автомобиль на большой скорости. Дед мой идёт, как и шёл, – неспешно и размеренно. Бабушка же, по её характеру, начинает суетиться и волноваться, мол: «Не видишь, машина! Куда ты идёшь-то?» А он уверенно твердит: «Я знаю ПДД, он должен нас пропустить. Тут не мы должны уступать ему дорогу, а он нам». И можно не сомневаться: конечно, он знает – ещё бы профессиональному шофёру, коим мой дед отработал не один десяток лет, не знать, как положено по правилам.
И бабушке моей приходилось каждый раз вцепляться в локоть мужа и, что было сил, оттаскивать в сторону. В результате машина чудом проносилась перед их носом мимо, а дед продолжал твердить: «Вот не по правилам! Он должен был нас пропустить!»
Так эта сцена и осталась бы семейной байкой из детского воспоминания, если бы во взрослой своей жизни то и дело при принятии решений я не стал узнавать подобный ментальный пассаж. Особенно задним умом, когда уже ясно, что некая ситуация в конце концов обернулась крахом (большего или меньшего масштаба). Вот тут-то обычно и рвётся из благородных уст тирада кристальных оправданий: «Я знаю правила. Я всё сделал правильно. Это он/она/они/оно пренебрегли и нарушили. И если бы обе стороны поступили как надо (вот как я! как я!) – всё бы удалось».
Но, как говаривал Карл Генрихович Маркс: «Практика – критерий истинности». И если на практике получился-таки крах (большего или меньшего масштаба), то, значит-таки, не совсем ты и безупречен. В смысле, и ты – безупречно поступающий по правилам – тоже, оказывается, был не прав. Ага, так-то вот.
Приехали. Остановите планету, я хочу сойти. Подожду следующую…
Где ты, о пресветлый утопический мир обсессивно-структурированного нейротипика? Реальность, в коей поголовно все поступают только по формальным правилам, говорят только словами в словарном значении, желают только то, что заранее понятно самому обсессивному типчику – демиургу этого мира. И где не может быть иных поступков, смыслов, желаний, ценностей. Прекрасный мир, полный доппельгангеров и отражений, причём исключительно в привлекательном ракурсе и чистом воротничке. И в этом мире, очевидно, посрамлены и низвержены глупцы, ибо это есть те, кто мыслит не так, как я. И лучше именно я, как истинно ведающий, благосклонно приму за них верные решения – ну не спрашивать же их, дебилов! Вот было бы славно…
Размечтался. В этой текущей, доставшейся нам версии реальности, если по встречной полосе на тебя мчится безрассудный, явно, самое нерациональное – поступать по правилам и упрямо держаться своего предписанного ряда. Сворачивай: пусть ты будешь не прав, но хотя бы оба останетесь живы. Ибо никто сквозь толщу могильной глины не будет слушать до конца времён твоё бездыханное: «А зато я не нарушал!»
А ведь порой так и хочется залезть в свой чур-чура из слоновой кости: мол, я не знаю, как другие, но главное, я – по правилам. Однако на практике (будь неладен Карла бородатый!) так эта богадельня не работает.
И пускай это всё – вечные этические антиномии, и о том Иммануилы со Стагиритами слагали свои тома. Но мне, например, симпатичнее думать, что при моих внутренних рассуждениях где-то внутри нейронов и синапсов ипостаси моих бабушки и дедушки ведут свою семейную перебранку. Ведь, если верить прекрасноречивым пси-теоретикам, где-то в моём сознании есть инстанция деда, который знает, как положено по правилам и хочет, чтобы люди вокруг эти правила тоже соблюдали. Но где-то там же рядом внутри есть и ипостась моей бабушки, которая хоть и не объективна де-юре, но по факту каждый раз спасает им обоим жизнь, вытаскивая из-под колёс автомобиля с неадекватом за рулём. Транслируя тем самым мне родовую мудрость.
Вы скажете: «габитус», а я скажу: «такова моя память»…
[осень 2025]Про хорошую и плохую музыку
Мой друг магнитофон
У каждого поколения понятие «музыка» неразрывно связано с технической стороной её прослушивания. У кого-то музыка – это про Спотифай, у кого-то музыка – это про плоские прозрачные коробки с компакт-дисками, у кого-то музыка – это про лоснящиеся цветные конверты, в которых хранятся виниловые кругляши в полиэтиленовых мешочках. Я из того поколения, для которого музыка – это про катушки с магнитной лентой.
Магнитофоны для воспроизведения таких плёнок называли чаще катушечными. Я застал те времена, когда коробку с лентой принято было называть и бобиной, и катушкой, и кассетой. Слово «кассета» чуть позже перестало быть однозначным, ибо технический прогресс сделал доступным новый стандарт бытовой аудиотехники – с использованием компакт-кассет (в отличие от кассет-не-компакт, которые были раньше). Постепенно, прямо за несколько лет моей жизни, слово «кассета» стало означать другой, именно этот новый небольшой накопитель в виде пластиковой коробочки с двумя круглыми отверстиями для механического доступа к вращению ленты, располагающейся внутри.
Мой первый катушечный магнитофон достался мне по наследству от папы. Это был аппарат, произведённый ещё в конце 60-х, – «Комета 201». Здоровая такая машина на чугунной (кажется) станине, засунутой в толстенный корпус из крепкой отечественной древесины, изящно обтянутый грязно-серого цвета с голубоватым отливом дерматином (ну чем вам не поэзия?).
Я познакомился с ним ещё в шестилетнем возрасте, о чём сохранилось даже аудиосвидетельство – запись моего детского голоса (впоследствии, на перепутье эпох, я даже умудрился сделать её цифровую копию). И какое-то время, о святая детская логика, я считал, что магнитофон и появился у нас в семье в этот период, раз он начал фигурировать именно тогда в моей жизни. Каково же было моё изумление, когда при разборе семейных фотоархивов уже после смерти родителей я обнаружил их фото – ещё юных студентов НГУ, судя по всему, в универовской же общаге, – где в углу снимка фигурировала та самая «Комета» (свою-то машину как облупленную знаю, на любом фото различу). То есть аппарат этот, по сути, был на несколько лет старше меня, а вероятно, даже помнил и моё зачатие.
Я продолжал пользоваться этим магнитофоном до средних классов школы, когда он уже пришёл в негодность и перестал подавать признаки жизни. Впрочем, наверняка он проработал бы и до сегодняшних дней, но выдержать натиск деятельного любопытства скучающего подростка не смог бы ни один механизм.
С каждым месяцем шедевр конструкторской и дизайнерской мысли отечественного машиностроения лишался какой-нибудь детали: постепенно были сняты все ручки, заглушки и фальшпанели, выкинут объёмный корпус малоценных пород древесины, «лишние» ролики и направляющие, выкручены винты, пружины и тому подобное.
В качестве оправдательной мотивации голос моей внутренней гордыни нашёптывал мне примерно такое: «Смотри, эти дураки-инженеры сделали по-своему, но ты – о юный гений – всех их умнее. Видишь, ты открутил, а оно без этого всё ещё продолжает работать. Они не додумались, а ты исправил, оптимизировал. Значит, ты лучше них!»
Естественно, этот процесс отсечения от глыбы мрамора всего лишнего продвигался путём проб и ошибок: порой без очередной снятой, якобы ненужной детали, что-то всё-таки переставало работать, и приходилось как-то возвращать это выломанное на законное место. Как правило, от подобного обновления аппарату становилось хуже, но меня – ретивого школьника – это, судя по всему, мало огорчало. Разве что-то могло встать на пути поиска совершенства?!
Опять же, тем питался ручеёк, капающий на мельницу моей горделивой заносчивости: «Вот я сам сломал, я и сам починил – я не хуже вас, солидные дядьки!»
Позже у меня появлялись другие магнитофоны. Какие-то из них мне доставались в поломанном и полуразобранном виде, однако моего опыта, полученного через эмпирическое постижение основ магнитофоностроения путём тотальной деконструкции, хватало уже на то, чтобы аппараты те восстанавливать, приводить в рабочее состояние и продолжать много лет после ими пользоваться. Так что первые жертвы были не напрасны.
У моей старенькой «Кометы» была штатная функция: она обладала несколькими разномастными аудиовходами, дающими возможность записывать сигнал с самых разных источников – и с обыкновенного микрофона, и через кабель с подобных моему агрегату бытовых устройств типа телевизора, и так далее.
Прежде всего я научился делать записи с проигрывателя грампластинок, создавая сборники любимой музыки. На то были веские причины. Во-первых, проигрыватель стоял в родительской комнате, и доступ к нему у меня был не всегда. Во-вторых, любимые треки на пластинках были разрознены, но можно же было собрать их, записав в одно место (кажется, на современном языке это называется «микстейп», но в моём детстве, разумеется, таких словечек я не ведал).
Особым техническим приключением было записывать музыку из любимых кинофильмов, транслируемых по телевизору. Была, впрочем, одна загвоздка: на фоне этой музыки актёры произносили свой текст, который явно всё портил. Меня же, как меломана, интересовала, разумеется, исключительно музыкальная составляющая. Поэтому я сидел перед телевизором, как хищник в засаде, с пальцем на кнопке записи, желая уловить тот момент, когда реплика актера заканчивается, а музыка за кадром всё ещё звучит, и записать хоть несколько секунд «той самой» любимой музыки в чистом виде. Всё это, само собой, в реальном времени – пока фильм идёт в эфире. Второго шанса быть не могло, ну разве что через год, когда фильм повторят снова.
Это последнее замечание я, скорее, пишу для тех, кто в наш век продвинутых технологий и мышления «давок» (DAW – digital audio workstation) имеет нелимитированный доступ к любому из фрагментов аудиозаписи и оперированию над ними благодаря инструментам компьютерного монтажа, и никакого «в реальном времени» уже даже не может себе представить. Теперь любой звук можно бесчисленное количество раз повторять, возвращать, запускать с любого места, переуточнять его редактуру. Да и, кстати, мешающие голоса актёров теперь можно в один клик отфильтровать умными нейрофильтрами. Впрочем, к чему этот труд, если саундтрек к любому фильму в готовом виде и студийном качестве можно скачать за пару минут, нажав лишь одну виртуальную кнопку? А вот раньше…
Подобным образом в фонотеку мою были добавлены саундтреки (да, конечно же, слова «саундтрек» в русском употреблении тогда не было) из популярного в те годы детского кинематографа – типа «Приключений Электроника» и «Гостьи из будущего» с музыкой Е. Крылатова, – равно как и из многочисленных «Приключений Шерлока Холмса» с музыкой В. Дашкевича, и из много ещё каких.
С тех пор я помню музыкальные темы советских кинофильмов во всех аранжировках и версиях: оказывается, в фильмах иногда используют одни и те же студийные дубли записей, а вот иногда – почему-то разные. И когда они у тебя собраны стык в стык на одном куске ленты, оказываются слышны все подобные нюансы.
Честно говоря, было одно досадное ограничение: свободной плёнки у меня было в недостатке, и каждый следующий фильм приходилось записывать, чаще всего, поверх предыдущих подобных записей – на то же самое место, затирая былые трофеи. Но в промежутках между сессиями эти кустарные записи заслушивались мною, как говорится, «до дыр». А если учитывать мою юную цепкую память, дальнейшее реальное наличие их в фонотеке теперь уже не играло никакой роли.
Кстати, одно из навеки потерянных человечеством ощущений – это запах свежеприобретённой магнитофонной ленты. С завода она бесподобно пахла чем-то невообразимо приятным, хотя и не природным. Этот запах вожделенно приближался к тебе, когда ты только брал в руки купленную картонную коробку с плёнкой. И он обрушивался на тебя, окатывая с ног до головы, стоило тебе рассечь полиэтилен упаковочного мешочка, хранящего катушку.
Как если бы лавсан был съедобен, этот плотный, упругий от заводской намотки, чуть прозрачный на просвет рулон почти охота было проглотить, ну или хотя бы впиться в него зубами (не удивлюсь, если даже когда-то я пробовал это реально проделать, по крайней мере, при написании этих строк на зубах возникает смутное как будто знакомое ощущение), – но увы, плёнки дарили пищу лишь духовную. А запах этот постепенно выветривался по мере использования ленты. И теперь уже никогда не вернётся.
Библиофилы с тем же упоением могут вам рассказать о типографском запахе свежей книги. Но это другое. Да и книги до сих пор продолжают печатать, а вот магнитофонные ленты уже не будет никто и никогда.
Одним из ключевых событий в моей жизни можно считать тот день, когда ко мне в руки попала книжка с нехитрым названием «Мой друг магнитофон» (если гугл нам не врёт – автор М. А. Згут, 1973 года издания).
Досталась она, как мне кажется, от моего дяди – рыжеволосого балагура Виталия, папиного брата. Он, несмотря на безалаберный характер, был очень рукастый: в его распоряжении было всё – от разломанного мотоцикла до невиданных радиоустройств, – что не могло не вызывать моего восхищения и моей к нему пламенной племяннической любви. Сначала он обитал в Новосибирске, и мы с ним виделись чаще. Потом он переехал в Киев, и где-то в моём среднем школьном возрасте мы с папой съездили к нему в гости. Вот, кажется, из той поездки я и привёз эту книгу.
На самом деле это был краткий курс звукорежиссёрского мастерства, изложенный в забавном популяризированном виде. Нет, он вовсе не напоминал нынешние мастер-классы для начинающих звукорежиссёров, типа «как сделать прозрачный микс и пробивную бас-бочку для твоего рэп-бита». Речь там шла о том, как умудриться правильно записать голос человека, птицу на дальнем дереве, оркестровую группу одним микрофоном, как сымитировать звук поезда полотенцем и деревянным бруском, хруст снега – мешочками с крахмалом, как сделать многодорожечное наложение на бытовом магнитофоне, трюки с изменением скорости записи и направлением движения ленты, схемы микширования для радийных и кинопостановок. И ещё бездонный кладезь прихватов и приёмов звуковиков докомпьютерной эры – практических и теоретических.
Это было колоссальным подспорьем для моей неуёмной творческой реализации. До сих пор перед глазами стоит картина, как мы с одноклассником, начитавшись этой книги, имитируем морской прибой, кидая какие-то штуковины в таз с водой, при этом в три руки свистим в горлышки бутылок, изображая звук электрички, пальцем четвёртой руки вращая ленту, чтобы изобразить спецэффект ускорения. Всё это происходило у меня в комнате перед дряхлым динамическим микрофоном, воткнутым в мою многострадальную «Комету». Прозрачность не гарантирую, но не в каждой «давке» теперь такой пробивной микс намутишь.
Стоит ли говорить, что вся моя последующая околоавангардная музыкальная юность – прямое наследие практик из этой книги?
Когда речь заходит о культуре магнитофонной записи в застойном СССР, современными документалистами к месту и не к месту упоминается практика записи музыки с эфиров вражеских радиоголосов – такое шаблонное клише. У меня такого опыта не было. Видимо, и возраст у меня ещё был не тот: всяческие Би-Би-Си слушать мне было неинтересно, да и шипящий звук эфирных помех мною уже осознавался как технический брак записи. Мой слух уже не мог себе позволить такого при прослушивании с лент, такое я бы по доброй воле записывать не стал.
Другое дело – официальное радио. Я его любил с раннего детства, и об этом, конечно, разговор отдельный. Но и в школьном возрасте я порой долгими вечерами промышлял у радиоточки, где можно было услышать актуальные хиты, одобренные советским Министерством культуры (слова «хиты» в русском языке тогда не было, иногда вместо него неумело использовали немецкое «шлягер», но норма эта и пришла несколько позже, и толком не устоялась). Вовремя нажав кнопку «Запись», я становился обладателем, например, свежей песни Юрия Антонова или группы «Земляне».
И вот как-то раз один уважаемый человек, обладающий инженерными познаниями в сфере радиоэлектроники, а значит, в моих глазах – высшей степенью мудрости, заинтересовавшись было моим рассказом о любви к магнитофонной записи, задал мне сакраментальный вопрос: «А что у тебя есть?»
И я начал искренне хвастаться, что недавно, вот как раз вчера вечером, записал с радио свежую песню «Уч-Кудук – три колодца». Я помню, как говорил это с такой гордостью – ведь я достал-таки редкую и актуальную (как мне казалось) добычу. Однако вместо одобрительной реакции я увидел на его лице гримасу разочарования и даже надменности. Он как-то вяло отшутился, перековеркав название песни, и потерял ко мне всякий интерес.
И тут я понял, что в моём использовании звукозаписывающей техники что-то не так.
Нужно слушать Битлз!
Надо сказать, в юности у меня не было вычурной болезни «фанатства», что иногда с головой накрывает многих подростков. Помню, в совсем детском возрасте я любил киноактёра М. Боярского – развешивал у себя над столом его фото, вырезанные из журнала «Советский экран». Я знал его по роли дикого кота Матвея и Волка из фильма «Мама» (который про козу и козлят). К тому времени, когда он сыграл свою звёздную роль д’Артаньяна, моя любовь к нему уже почти остыла: я с интересом смотрел этот фильм и слушал из него песни, но там Боярский был для меня лишь равным среди равных.
Позже фотографии на «иконостасе» сменились на изображения певца и композитора Юрия Антонова – «Летящей походкой…» и вот это всё с группой «Аракс». Тогда я ещё не знал, но слизанный один в один звук группы Rainbow легендарного Ричи Блэкмора, видимо, моим внутренним чутьём распознавался сквозь все эрзац-аранжировки и заставлял моё юное сердце трепетать. Ибо ко временам «Пройду по Абрикосовой», когда стиль Антонова удалялся всё дальше от того легендарного звучания в сторону советской эстрады, я стал к его песням откровенно охладевать (не знаю, для кого я это пишу: помнит ли кто-то из ныне живущих зигзаги творческой траектории некоего Ю. Антонова конца прошлого века? Нынче-то в 2025-м…).
Наконец, лица (теперь уже за большим стеклом книжного шкафа, стоящего в моей комнате) поменялись в третий и последний раз. В расцвете младшего школьного возраста я стал поклонником шведского музыкального коллектива ABBA.
Вырезок из цветных журналов у меня не было – какой бы школьник в Советском Союзе имел доступ к подобным изданиям с фотографиями зарубежных звёзд, да ещё так, чтоб их можно было резать ножницами? Зато у меня была большая виниловая пластинка, на конверте которой были крупным планом запечатлены заморские музыканты – два дядечки и две тётечки, чему-то мило улыбающиеся. Коллекция «постеров» дополнялась двумя обложками от пластинок помельче с блёклой однокрасочной печатью, на которых виднелись те же люди, но в других позах. Кажется, теперь они были в белых одеждах. В общем, мне – второкласснику – этого было за глаза.
В моей личной фонотеке присутствовали две или три катушки с их песнями. На одной катушке – перезапись той самой пластинки из милого конверта. Причём, так как пластинка была заезжена и запилена мною ещё задолго до того, как стать перенесённой на магнитный носитель, на ленте (и с тех пор в моей памяти) песни «Hey, hey Helen» и «Tropical Loveland» однозначно звучали с перескакиванием иглы, вырывающей из музыки по несколько тактов, и мощным офф-бит стуком, вызванным глубокими царапинами на виниле. Если теперь я слышу эти треки в нормальном чистом виде, мне однозначно кажется, что мне подсовывают какой-то суррогат.
На других плёнках был ещё, кажется, один их альбом и какой-то то ли сборник, то ли концертник. По крайней мере, впоследствии я нигде этих песен в таком порядке не встречал.
И тут вдруг я узнаю, что папа моего дворового приятеля из соседнего дома обладает таким богатством, от которого у меня всё покрывается мурашками внутри. У него есть такой альбом группы ABBA, которого у меня нет, с песнями, о которых я даже не слышал!
А надо сказать, что процесс переписывания друг у друга фонограмм в те времена – это целый ритуал, когда ты в специально назначенный день выносишь свой здоровый бобинный магнитофон (всё-таки слово «катушечный» мне ближе) куда-то из дома, буквально в мир иной. Вы в доме хозяина нетленных богатств ставите свои агрегаты на соседние табуретки, соединяете их хитрыми проводами. После сидите напротив своих магнитофонов, а они жужжат, шуршат лентами несколько часов кряду. Очень важно постоянно поглядывать на стрелочные индикаторы, ибо при неправильной настройке запись может получиться искажённой и ритуал придётся повторять заново. В общем, как завещали Пропп и Мирча Элиаде.
И вот от этого папы моего случайного приятеля из соседнего дома я получил чуть ли не самое фундаментальное наставление в моей жизни. К стыду моему, я даже не помню имени этого человека – может, даже никогда его и не знал, всегда лишь: «Здравствуйте, а Данил дома?»
Какой-то осенней субботой я приплёлся к ним домой, волоча по уличной жиже свою ламповую «Комету», которая весила в полном (ещё пока) сборе килограмм пятнадцать и для младшего школьника была практически неподъёмной ношей. Благо дом был соседний. Подключились, начали перезапись. Я сидел рядом с аппаратурой, а владелец записей занимался домашними делами, периодически проведывая, как у нас с АББой дела. Каждый раз на несколько секунд останавливался, прислушивался к очередной песне, встряхивал головой в отрицательном жесте – мол, нет, не то!
Когда лента дошла до конца, я собирался было всё отсоединять и благодарно ретироваться, но он произнёс: «Нет, постой. Вот, что я тебе скажу: нужно слушать Битлз!» И через час я стал обладателем ещё и «альбома Битлз», записанного на вторую свободную сторону той же ленты.
Несколько лет после этого я был уверен, что исправно «слушаю Битлз». Что, конечно, было верно, но отчасти. Как выяснилось многим позже, я десятки вечеров подряд раз за разом прослушивал альбом «London Town» проекта Wings Пола Маккартни. Насколько мне теперь известно, это не самый удачный, просто рядовой, проходной альбом 1978 года – ни громких хитов, ни культовых песен, ни революционных находок. Но я знаю эти треки донотно – не берусь сейчас сказать, сколько раз я крутил эту плёнку: в горестях, в радостях, от безделья, фоном при своих радиотехнических штудиях.