Белый Колодец

Егор стоял над холмиком и считал.

Сам не зная зачем. Стебли бурьяна считал. Раз. Два. Три. Будто если пересчитать всё на этом холмике — стебли, комья, трещинки в земле, — то получится охватить умом, что под этим вот, под этой бедной кучей сухой земли в полметра высотой, — она. Катя. Та, что полынь совала под нос. Та, чьи волосы остались в гребне.

Не считалось.

Не сходилось — что вот это и есть она. Холмик был чужой. Земля была чужая. Бурьян был чужой. А Катя — Катя была живая в нём, в Егоре, тёплая, смеющаяся, и никак не желала ложиться под эту землю, не помещалась в эти полметра.

Он опустился на корточки. Тронул землю ладонью — она была горячая сверху от солнца, а копнёшь пальцем — прохладная, влажная внутри. Живая земля, не то что степь. Тут, у склона, корни тополей доставали, держали влагу.

— Прости, — сказал он холмику. Тихо. — Не успел я, Кать. Чуть-чуть не успел.

Слово опять легло удобно, гладко. Не успел. Он погладил землю, как гладят плечо, и встал.

И тут, поднимаясь, глянул мимо холмика, поверх ограды, вниз, туда, где сужалась балка.

Колодец.

Отсюда, с погоста, он был виден весь — серый сруб, журавель, ведро. И что-то в Егоре повернулось — будто стрелка компаса легла на север. Катя просила к колодцу. Под конец всё просила — к воде, водицы испить, посидеть. Дескать, легче ей у воды.

Он постоял, глядя на сруб.

И пошёл туда — не к хутору, не домой, а вниз, к балке. Будто исполнял её последнюю волю, ту, которую не исполнили без него. Свожу, мол. Раз не свезли тебя живую — схожу за тебя. Постою, где ты хотела стоять.

Ноги сами знали дорогу. Тропка к колодцу была натоптана — ходили за водой, единственный, видать, колодец на весь край с хорошей водой, остальные пересохли в засуху. Он спускался, и балка обнимала его прохладой — тут, в низине, у воды, было свежее, тянуло сыростью, зеленью, и трава по дну балки стояла не жёлтая, а живая, тёмная.

И пока спускался — пришло. Само. Как приходит запах и тянет за собой целый день из прошлого.

…Это было четырнадцать лет назад. Тоже летом, тоже в зной, только степь была зелёная.

Сговор справляли тут, у колодца, — так велел обычай, старый, хуторской, ещё бабкин. Когда сговаривались, когда били по рукам отцы, — молодые шли к колодцу пить из одного ковша. Медного, общинного, что висел на гвозде у сруба испокон, — из него все пили, и молодожёны тоже, и был в том смысл: вода из земли, общая, родовая; кто из одного ковша с тобой пил — тот тебе свой, родня, до смерти и за смертью.

Егору было шестнадцать. Кате — пятнадцать. И они стояли у сруба, и отцы их, и Нюрина мать была жива ещё, и народу набралось полхутора, и пели, и он помнил, как у него тряслись руки — не от любви даже, от страху, от важности, — когда снимал с гвоздя ковш.

Ковш был тяжёлый. Медный, тёмный, с прозеленью по венцу, с длинной ручкой, и на боку — вмятина, давняя, кто-то когда-то уронил. Он зачерпнул из ведра студёной колодезной воды — она была такая холодная, что ковш сразу запотел, покрылся бисером, — и поднёс Кате.

Она пила первой. Запрокинула голову — он на всю жизнь запомнил эту тонкую шею, эту жилку, бьющуюся под кожей, — и пила, и вода текла у неё по подбородку, по шее, за ворот, и она засмеялась, поперхнувшись, и оторвалась, и сунула ковш ему, и сказала — звонко, на весь хутор:

— Пей, Егорушка. До дна пей, чтоб любить до дна.

И он пил. До дна. Холодная вода ломила зубы, отдавала медью и землёй — родниковым, нутряным вкусом, — и он пил и смотрел на неё поверх ковша, на её мокрые губы, на смеющиеся глаза, и думал: вот. Вот теперь свои. До смерти и за смертью.

А потом был свой колодец, своя жизнь — четырнадцать лет. Хата отцова, потом своя половина. Хозяйство. Засухи, урожаи. Только детей бог не дал — пустая утроба была у Кати, сколько ни бились, сколько ни возили её по бабкам да по фельдшерам. И это сушило её — тихо, исподволь, год за годом: бездетность на хуторе, где у всех полна хата. Она держалась, она смеялась всё так же, но Егор видел — сохнет. И когда совсем худо делалось — шли к колодцу. Садились на сруб. Она черпала воду тем же ковшом, пила и говорила: «Ничё, Егорушка. Зато мы с тобой из одного ковша. До дна.» И ему делалось легче. И ей, верно, тоже.

Колодец был ихний. Их место. Где их свели и где их утешало.

Он спустился на дно балки и подошёл к срубу.

Колодец стоял, как стоял всегда. Сруб старый, серый, рассохшийся, мхом подёрнутый с северной стороны. Журавель скрипел чуть-чуть от слабого тока воздуха — единственного, что шевелился в этой духоте. Ведро висело на цепи, спущенное. И — гвоздь.

Гвоздь был на месте, кованый, вбитый в верхний венец сруба.

А ковша на нём не было.

Егор глянул — машинально, рукой потянулся, как тянулся в детстве. Гвоздь пустой. Снял кто-то? Потеряли за войну? Он наклонился, заглянул за сруб, в траву, — нет ковша. Поискал глазами по краю — нет.

И почему-то от этой пустоты на гвозде ему сделалось не по себе. Глупо — ковш, железка, мало ли куда делся за три года. А вот кольнуло. Будто пустой гвоздь смотрел на него, как отцов глаз с подушки.

Он перегнулся через сруб и посмотрел вниз.

Темно. Глубоко. Далеко-далеко внизу — кружок чёрной воды, и в нём — белое пятнышко неба, отражённое, и крохотная тёмная фигурка, его собственная голова, заслонившая небо. Вода была чёрная и неподвижная, и от неё тянуло холодом и сыростью — той самой сыростью, тиной, землёй, родниковой нутряной прохладой, которую он помнил по вкусу медной воды.

Он смотрел вниз, в свою маленькую отражённую голову на чёрной воде, и говорил беззвучно, губами:

— Вот, Кать. Пришёл. К колодцу. Как ты просила.

Вода молчала. Голова его темнела на белом кружке неба.

И — почудилось ли, нет ли — будто снизу, из глубины, потянуло чем-то. Не сыростью. А будто запахом её волос — тем тёплым, живым, что держался в гребне. На миг. И пропал. Опять — только тина да холод.

Он отшатнулся от сруба. Вытер ладонью лицо. Жара, контузия, не спал — мерещится всякое. Голову напекло.

— Я ж тебе говорила — не ходи сюда.

Голос за спиной. Он обернулся резко — рука дёрнулась, военная привычка.

Нюра. Стояла на тропке, выше, на склоне балки, — пришла следом, видать, от хаты шла за ним, не догнала сразу. Стояла грузная, тёмная на фоне светлого неба, и смотрела на него — на то, как он стоит у сруба, перегнувшись только что в чёрную воду.

— Чего ты тут, — сказала она. Не вопрос — упрёк. — Чего над колодцем висишь.

— Постоять пришёл. — Егор отступил от сруба, будто застигнутый. — Катя просила… к воде её. Вот я за неё. Постоял.

Нюра спустилась к нему. Тяжело, по осыпающейся тропке, придерживаясь за бурьян. Подошла близко. От неё пахло печным дымом и тем травяным отваром, что в хате, — ромашкой, чабрецом. Она глянула на сруб, на пустой гвоздь, на чёрную воду — и в глазах её мелькнуло что-то. Тень. Будто и ей тут было нехорошо.

— Постоял — и будет, — сказала она жёстко. — Пошли отсюда. Не место тут стоять.

— Чем не место. Колодец как колодец.

— Не место, — повторила она и поджала губы. И вдруг — будто решилась, будто давно копила и тут, у воды, прорвало: — Слышь, Егор. Я тебе одно скажу, по-доброму скажу, один раз. Зря ты вернулся.

Он молчал.

— Зря, — повторила она, и голос у неё был не злой — усталый, и оттого страшнее злого. — Нету тут тебе ничего. Катьки нету — на погосте Катька. Жизни тут нету — вон, погляди, — она повела рукой по балке, по выжженному склону, по пустому хутору наверху, — степь да могилы, да я старая, да батя твой лежачий. Чего тебе тут? Схоронил бы по-людски, крест бы поставил справный — да и подавался б назад, в город, к людям, к жизни. Молодой ещё. А тут… — Она осеклась. Глянула опять на колодец. — Тут тебя засосёт.

— Куда засосёт.

— А вот сюда, — она кивнула на сруб, и сказала тихо, почти про себя: — В землю. В тоску. К ней.

Егор смотрел на неё и не понимал — то ли о деле баба говорит, по-житейски, что молодому в пустом хуторе делать нечего, то ли о другом, о чём и сама толком не скажет. И от этого «к ней», сказанного у чёрной воды, по нему опять прошёл холодок — рядом с осколком.

— Батю не брошу, — сказал он. — Покуда жив батя — я тут.

— Батю-то я и без тебя год доглядывала, — отрезала Нюра. И тут же смягчилась, отступила: — Ну, доглядывай. Твоя кровь, твоё право. — Помолчала. И добавила — глухо, отвернувшись, глядя вверх, на тропку, по которой пришла: — Только к колодцу не ходи, Егор. Слышь меня? Не ходи сюда. Ни днём, ни ночью. Дай слово.

— Да чего ты заладила — колодец, колодец…

— Дай слово!

Сказала так, что он вздрогнул. Резко, с надрывом, бабьим, цепким, — будто не от блажи говорила, а знала что-то, чего не могла или не хотела сказать прямо.

— Ну… не пойду, — сказал он, чтоб отвязалась. — Чего мне тут ходить.

Соврал. Сам не понял ещё, что соврал, — а вышло враньё. Потому что уже знал спиной, кожей, что вернётся. Что тянет его сюда, к чёрной воде, к пустому гвоздю, к запаху её волос со дна.

Нюра глянула на него — долго, остро. Видать, услышала враньё. Но переспрашивать не стала. Повернулась и пошла вверх по тропке, грузно, тяжело, и у самого верха, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Поминки справим в субботу. Девять дён, конечно, давно прошли, и сорок, да хоть так, по приезде. Я стряпну. Придёшь к шести. И — Егор. — Тут она обернулась, на самом гребне балки, тёмная против неба. — Гребень-то её ты убери куда-нито. Из глаз убери. Не майся об ней. Мёртвых не вернёшь.

И ушла.

А он остался у колодца.

Постоял ещё. Поглядел на пустой гвоздь, на чёрную неподвижную воду далеко внизу, на свою маленькую тёмную голову в кружке белого неба.

«Мёртвых не вернёшь», — сказала Нюра.

И что-то в нём — то самое, что не доканчивало имя, что отводило глаза, что хваталось за «не успел», — тихо, упрямо, из самой глубины, ответило ей. Не вслух. Беззвучно. Так, что он и сам почти не услышал.

«А вдруг.»

Он сам испугался этого «а вдруг». Сглотнул. Помотал головой — напекло, мол, контузия, дурь. Повернулся и пошёл вверх, к хутору, к хате, где лежал отец и где на лавке ждал её гребень.