Дело о затерянном поселке

Обгоревший след

Снег падал за окном ровно, не спеша, бесконечно. Он заваливал следы вчерашнего дня, припорошил серый асфальт двора, нарастил пухлые шапки на столбиках забора. В кабинете, если это можно было назвать кабинетом, стояла тишина настолько густая, что в ней начал проступать далекий, едва уловимый гул – то ли котельной, то ли трамвая за двумя кварталами. Андрей Петрович Казанцев сидел за столом, не шевелясь. Перед ним лежала развернутая газета «Правда», но глаза скользили по строчкам, не цепляясь за смысл. Рука сама потянулась к пачке «Беломора». Щелчок зажигалки прозвучал резко, почти неприлично, разорвав молчание. Он затянулся, вдохнув запах дешевого табака и бензина, и выпустил дым в луч света от настольной лампы. Лампа была старой, с зеленым абажуром, отбрасывающим круглое пятно на столешницу, застеленную потертым зеленым сукном. За кругом света – полумрак. Книжные полки, уставленные томами в самодельных переплетах, ковер на стене с выцветшим оленем, черная тарелка репродуктора. И холод. Не пронизывающий, а вязкий, ползучий, пробивающийся сквозь щели в старых рамах. Он сочился от огромного окна, на котором мороз выводил причудливые ледяные папоротники.

Казанцев посмотрел на часы – тяжелые, латунные, с откидной крышкой. Подарок от института по случаю защиты кандидатской. Стрелки показывали без пятнадцати четыре. День угасал, сизый рассвет так и не состоялся, просто серая мгла за окном постепенно сгущалась в черноту. Он потянулся к кружке, оловянной, с отбитой эмалью на ручке. Кофе, сваренный утром, остыл и покрылся маслянистой пленкой. Сделал глоток. Горько. Как всегда.

Мысли шли по накатанным рельсам. Архив. Отчет за 1968 год по учету библиотечных фондов спецхрана. Нужно было сверить инвентарные номера. Рутинная, почти медитативная работа, которая за последние пять лет стала его щитом. От чего? От памяти. От картины, которая врезалась в сетчатку десять лет назад: белый, в мелкую крапинку от дождя, асфальт переулка, и растекшееся по нему алое пятно, такое яркое, такое немыслимое на фоне серого ленинградского дня. И лицо Виктора. Не искаженное болью – удивленное. Всего на долю секунды. Потом пустота в глазах. И его собственная рука, держащая «Макаров», беззвучно кричащая от непроизведенного выстрела. Он опоздал. На долю секунды. Достаточную.

Он резко поставил кружку, глухо стукнув дном по сукну. Звук был плоский, одинокий. Нужно было встать, подойти к окну, размять затекшие ноги. Но тело не слушалось. Оно было тяжелым, как будто пропитанным свинцом усталости. Не физической – той, что копится годами где-то в костях, в солевых отложениях на суставах. Уверенность. Когда-то она была стальным стержнем внутри. Теперь – ржавый гвоздь в груди. Напоминающий о себе при каждом неловком движении души.

Внизу, во дворе, хлопнула дверь подъезда. Скрипнули шаги по свежему снегу – неспешные, тяжелые. Женские. Казанцев машинально бросил взгляд вниз. Из темного прямоугольника двери вышла фигура в длинном темно-сером пальто и меховой шапке. Женщина остановилась, оглядываясь, подняла голову, будто выискивая номер на фасаде. Снег крупными хлопьями садился ей на плечи. Потом она решительно направилась к его подъезду.

Визитеры были редкостью. Коллеги по архиву не навещали, соседи здоровались только в лифте. Курьер из спецсвязи? Но сегодня ничего не должно было быть. Чутье, притупленное годами бумажной работы, дрогнуло, как старая пружина. Незнакомка. Ведет себя не как курьер – та сразу бы пошла к нужной двери. Она вышла, огляделась. Ищет.

Звонок в дверь прозвучал неожиданно громко. Дребезжащий, настойчивый. Казанцев медленно поднялся, почувствовав, как ноют колени. Прошел по темному коридору, пахнущему пылью и олифой от паркета. В глазке – искаженное пузырем лицо. Женщина. На вид под пятьдесят. Лицо умное, резковатое, с крупными чертами. Под шапкой – седые пряди. Глаза широко открыты, в них читалось нечто между отчаянием и решимостью.

Он открыл. Холодный воздух с лестничной клетки пахнул в лицо сыростью и запахом мокрого валенка от чьих-то оставленных у дверей калош.

– Андрей Петрович Казанцев? – голос у нее был низкий, хрипловатый, от частого курения или от холода.

– Я.

– Меня зовут Людмила Алексеевна Городецкая. Мне… Мне нужна ваша помощь. Мне сказали, что вы… – она запнулась, подбирая слова, – что вы можете разобраться в сложных ситуациях. Когда официальные пути… исчерпаны.

Она стояла на пороге, не решаясь войти, снег таял на ее плечах, оставляя темные пятна. Казанцев молча отступил, приглашая войти. Пропустил в коридор. Она сняла шапку, встряхнула седыми волосами. Пальто не стала снимать, только расстегнула. Под ним – строгий шерстяной костюм, на лацкане пиджака – крохотный значок «50 лет ГОЭЛРО». Ученый. Геолог, если судить по загорелому даже зимой лицу и рукам с коротко остриженными ногтями.

– Проходите.

Он провел ее в кабинет, к единственному кроме его стула креслу у стола. Она села на край, прямая, не прислоняясь к спинке. Осмотрела комнату быстрым, профессиональным взглядом – полки, книги, репродуктор, пепельницу с окурками. Ее взгляд был похож на взгляд полевика, оценивающего местность.

Казанцев сел напротив, заслонив собой круг света от лампы. Теперь ее лицо было в тени, только острый подбородок и сжатые губы освещались снизу.

– Кто сказал? – спросил он без предисловий.

– Коллега. Из Академии. Николай Петрович Веретенников. Он говорил, что вы… – она снова искала слово, – что вы архивист от бога. И что вы работали в органах. Что вы умеете находить связи там, где другие видят тупик.

Веретенников. Историк, с которым они когда-то пересекались по работе с документами спецфондов. Старый лис. Наверняка догадывался, кем именно работал Казанцев. И вот – послал к нему просителя.

– Что случилось? – голос у Казанцева звучал ровно, глухо, как будто из соседней комнаты.

Она потянулась к сумке – старой, кожанной, потертой на углах. Руки дрожали. Не от холода – от напряжения. Достала плоскую картонную папку, положила на зеленое сукно. Не открывая.

– Пропал человек. Мой аспирант. Лучший. Игорь Малинин. Полевой геолог. Два месяца назад он отправился в район к северу от Верхне-Таежного. Рутинная предварительная разведка. Должен был вернуться через три недели. Его нет уже шесть.

Она говорила четко, по делу, но в каждом слове слышалась зажатая паника.

– Обращались в милицию?

– Сразу. Районный отдел в Верхне-Таежном. Организовали поиски с привлечением местных. Прочесали район по квадратам. Нашли его временную базу – зимовье. Вещи на месте. Спальник. Часть продуктов. Лыжи. Но его нет. Ни следов ухода, ни… ни тела. Будто испарился.

Казанцев молча достал пачку, предложил. Она отказала кивком. Прикурил сам, дал дыму медленно выйти через ноздри.

– И что, милиция закрыла дело? Предположили несчастный случай?

– Фактически – да. Составили акт. Версия – заблудился, отстал от группы (он работал с напарником, но тот вернулся раньше из-за болезни), ушел с маршрута, замерз. Звери. Стандартный набор. Но, Андрей Петрович… – она наклонилась вперед, и свет лампы упал ей в глаза. В них горел странный, неподдельный огонь. – Это невозможно. Игорь – ас ориентирования. Он вырос в тех местах, отец его был лесником. Он знал тайгу как свои пять пальцев. И он… он был осторожен до педантичности. Не тот человек, чтобы просто заблудиться.

– Напарник? – спросил Казанцев.

– Проверили. Лежал с воспалением легких в больнице Верхне-Таежного, когда Игорь ушел в последний маршрут. Алиби железное.

– Конфликты? Долги? Женщины?

– Нет. Парень был тихий, поглощенный наукой. Жениться собирался, невеста в Ленинграде ждет. Никаких темных дел.

Казанцев потянулся к кружке, снова отпил горечи. Стандартная история. Человек пропадает в тайге – девять из десяти случаев, несчастный случай. Но что-то в повествовании Городецкой, в ее глазах, не сходилось. Слишком уж она была убеждена в невозможности ошибки своего ученика. И слишком… испугана. Но не только за него.

– Почему вы пришли ко мне? У милиции версия, все логично. Что вы хотите, чтобы я нашел? Тело?

Она резко встряхнула головой.

– Нет. Я хочу понять, что случилось. И у меня… есть одна зацепка. Которую милиция проигнорировала. Сочли несущественной.

Она наконец открыла папку. Внутри лежал лист кальки, а на нем – аккуратно обведенный карандашом контур чего-то неправильной формы, похожего на клочок бумаги с оплавленными краями. И рядом – текст, переписанный от руки ее твердым почерком.

– Это, – она сказала тихо, – страница из полевого дневника Игоря. Вернее, то, что от нее осталось.

Казанцев взял кальку. Стал читать.

«…пробы показали аномалию. Не геологическую. Фон выше нормы в 3 раза. Старые выработки? Но кто и когда? На картах ничего. Спросил у старожилов – все отводят глаза. Упоминают «Дальний». Поселок. На старых картах нет. Координаты примерно 58°41′ с.ш., 102°15′ в.д. Проверить. Спросить у деда Семена на заимке у Черной речки. Здесь что-то не так… Все жили здесь. И все еще живут?»

Текст обрывался. Ниже, на кальке, были воспроизведены крохотные, почти сгоревшие фрагменты: часть топосхемы, цифры, слово «ради…» и снова – «Дальний».

– Где оригинал? – спросил Казанцев, не отрываясь от строк.

– Его нет. Он сгорел.

– Объясните.

Людмила Алексеевна тяжело вздохнула, достала из сумки портсигар, на этот раз взяла сигарету. Казанцев протянул зажигалку. Пламя осветило глубокие морщины вокруг ее рта.

– После того как Игорь не вернулся, я поехала в Верхне-Таежное. Под видом разбора его вещей для института. Милиция уже все обыскала, но поверхностно. Его номер в гостинице «Тайга» был опечатан, но ключ хранился у дежурной. Я… убедила ее дать мне посмотреть. Там был камин. И в золе, на самом краю, недогоревший, лежал этот клочок. Видимо, кто-то жег в камине бумаги, а этот кусок выпал. Я его забрала, переписала текст, а потом… потом испугалась и сожгла дотла. Оставила только эту кальку.

– Почему испугались?

– Потому что, когда я вышла из номера, в коридоре стоял участковый. Смотрел на меня. Не спрашивал ничего. Просто смотрел. А на следующее утро ко мне в гостиницу пришел подполковник Полозов, начальник райотдела. Вежливый такой. Сказал, что, мол, не стоит тревожить себя, поиски продолжаются, но, вероятно, печальный исход. И посоветовал не задерживаться в поселке – погода, мол, ухудшается. Это прозвучало как приказ.

Казанцев откинулся на спинку стула. Дым сигареты висел в воздухе неподвижным сизым облаком. «Фон выше нормы в 3 раза». «Старые выработки». «Все жили здесь. И все еще живут?». И главное – поселок, которого нет на картах. «Дальний». И чья-то спешка с уничтожением дневников. И слишком заинтересованная вежливость милиции.

– Вы говорили Полозову про эту страницу?

– Нет. Только про то, что искала рабочие записи. Он сказал, что все бумаги, найденные в зимовье, изъяты как вещественные доказательства. Но я проверяла – в зимовье не было основного дневника Игоря. Только старые черновики. Основной блокнот был с ним. И он исчез.

Тишина в комнате сгустилась. Гул котельной теперь звучал как отдаленный набат. Казанцев смотрел на строки, переписанные на кальку. Рука профессионала выводила каждую букву точно, но в конце последней фразы – «И все еще живут?» – почерк дрогнул, сделал кляксу.

Он мысленно представил. Молодой геолог. Находит аномалию. Не геологическую. Радиационную. Идет по следу. Выходит на несуществующий поселок. Начинает задавать вопросы. И пропадает. Его дневник сжигают. А начальник милиции советует его научруку уезжать.

Несчастный случай? Возможно. Но слишком много совпадений. Слишком много страха вокруг простой истории о заблудившемся парне.

– Почему вы решили, что я могу помочь? – спросил он снова, глядя прямо на нее.

– Потому что Николай Петрович сказал: «Казанцев не боится копать вглубь. И у него есть совесть». А еще… – она замолчала, потом выдохнула. – А еще я поняла, что мне не к кому больше идти. Официально дело закрыто. Любое мое действие вызовет подозрения. А вы… вы вне системы теперь. И при этом вы знаете, как она устроена. Изнутри.

«Вне системы». Да. Он был как этот обгоревший клочок – выпавший из камина, недожженный, никому не нужный артефакт. Но на нем осталась информация. Кричащая.

– Что вы хотите от меня, Людмила Алексеевна?

– Найдите его. Живого или… или мертвого. Но найдите. И узнайте, что там, в этом «Дальнем». Что такого он нашел, за что… – голос ее сорвался. Она сжала портсигар в белых костяшках пальцев.

Казанцев посмотрел в окно. Там уже совсем стемнело. В черном квадрате отражалась комната: зеленый абажур лампы, его собственное лицо, бледное, с резкими тенями, силуэт женщины. И белые хлопья снега, бесшумно падающие в ночь. Они заметали все. Следы. Память. Правду.

Он чувствовал старое, знакомое движение внутри. Не азарт. Нет. Скорее – тяжесть. Как будто на весы положили новую гирю. С одной стороны – тишина архива, холодная кружка, газета «Правда». С другой – этот клочок кальки, чужая боль, и тропа, уводящая в темноту тайги и таких же темных служебных кабинетов. Тропа, на конце которой, возможно, снова ждала его старая вина. Шанс ошибиться. Или, наконец, что-то исправить.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Оставьте мне координаты. И все, что знаете о Малинине, о маршруте, о деде Семене. И о подполковнике Полозове.

Она кивнула, быстро, судорожно, словно боясь, что он передумает. Достала из сумки еще одну папку, потолще.

– Здесь все. Копии его отчетов, карта района, мои заметки.

– Я не обещаю результата.

– Я понимаю.

Она встала, надела шапку. Стояла неуверенно, словно не зная, как благодарить.

– Я… я буду в городе еще три дня. Остановилась в гостинице «Центральная». Комната 312. Если что…

– Я найду вас, – перебил он.

Проводил ее до двери. Она еще раз кивнула и вышла на лестничную клетку. Шаги затихли внизу. Хлопнула входная дверь.

Казанцев вернулся в кабинет. Сесть за стол не смог. Подошел к окну. Приложил ладонь к холодному стеклу. Снег падал. Белый, беззвучный, бесконечный. Он смотрел, как темный двор поглощает белизна, как стираются границы между тротуаром, дорогой, крышами сараев.

Потом вернулся к столу. Взял кальку с переписанным текстом. Читал снова. «Все жили здесь. И все еще живут?»

Вопрос висел в воздухе, смешиваясь с табачным дымом. Вопрос не геолога. Вопрос человека, который наткнулся на что-то слишком большое, слишком старое и слишком живое, чтобы быть просто заброшенным поселком.

Андрей Петрович Казанцев аккуратно сложил кальку, убрал в папку. Погасил лампу. В комнате остался только тусклый отсвет уличного фонаря, пробивающийся сквозь морозные узоры. Он стоял в темноте, слушая тиканье своих часов и далекий гул в трубах. Предстояла дорога. В тайгу. В холод. В туман, где следы терялись, а правда была зашифрована в обгоревших строчках. Первый шаг был сделан. Обратной дороги, он чувствовал это кожей, уже не было.

Следы на снегу бюрократии

Снег на площади перед зданием УВД был утоптан до состояния грязно-серой, зернистой каши. Его разворошили колеса «Волг» и уазиков, присыпали песком с солью, и теперь он лежал унылым, оплеванным покрывалом, на котором чернели протекторные узоры. Само здание – довоенная постройка, трехэтажное, с колоннами у входа, выкрашенное в цвет охры, выцветшей до грязно-желтого. Окна первого этажа защищали массивные чугунные решетки. Над дверью – тускло поблескивающий на сером небе герб.

Андрей Петрович толкнул тяжелую дубовую дверь, обитую снаружи черной листовой резиной. Внутри пахло. Сразу и навязчиво. Дезинфекция, старая масляная краска на батареях, влажное сукно шинелей, махорка и еще что-то кислое – вчерашние щи из столовой, возможно. Воздух был теплым, спертым, словно его не меняли с осени. Звенящая тишина коридора, обитого темно-зеленым линкрустом до половины стены, нарушалась только далеким дребезжанием телефона, приглушенным разговором за одной из дверей и мерным тиканьем больших настенных часов с римскими цифрами.

Казанцев стоял секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку. Он чувствовал себя чужим. Пять лет не заходил в подобные кабинеты. Но тело помнило все: и эту специфическую смесь запахов, и ощущение слегка скользкого под ногами казенного линолеума, и даже угол наклона козырька фуражки у дежурного, сидящего за деревянным барьером у лестницы. Все то же. Только он изменился.

Дежурный, ефрейтор с пухлым, сонным лицом, лениво поднял на него глаза.

– Вам кого?

– К подполковнику Полозову. Казанцев. По личному делу.

Ефрейтор потянулся к телефонной трубке, черной, потрескавшейся. Набрал двузначный номер. Пробормотал что-то вязкое, неразборчивое. Повесил.

– Второй этаж. Кабинет двести семь. Вам налево по коридору.

Лестница была широкая, с мраморными ступенями, стертыми посередине до вогнутости. Чугунные перила с советской символикой – колосья, шестеренки. На втором этаже было светлее – из окон в конце коридора падал сизый зимний свет. Двери с номерами, табличками «Начальник ОУР», «Следственный отдел». Тишина здесь была иной – не пустой, а насыщенной, деловой. За дверями слышался сдержанный гул голосов, стук пишущей машинки. Мир, живущий по своим, уставным законам.

Кабинет 207. Дверь из темного дерева, с тяжелой латунной ручкой и глазком. Казанцев постучал.

– Войдите! – голос из-за двери был бодрым, немного напряженным.

Он вошел. Кабинет оказался просторным, с высоким потолком. Большое окно, выходящее на площадь. За окном – все тот же серый день и снег. За массивным столом с зеленым сукном сидел человек лет сорока пяти, в форменной кительной паре, с погонами подполковника милиции. Волосы, темные с проседью, аккуратно зачесаны. Лицо – широкое, скуластое, с внимательными, немного прищуренными глазами. На столе – аккуратные стопки бумаг, телефоны (один черный, обычный, другой – с диском, кремовый, «вертушка»), пепельница из темного стекла. На стене – портрет, календарь с видом на Байкал, большая карта района. Тепло от раскаленной батареи под окном боролось со струей холода, идущей от стекол.

Полозов не встал. Взвешивающе посмотрел на вошедшего, потом медленно поднялся из-за стола. Ростом он был чуть ниже Казанцева, но шире в плечах, коренастый.

– Андрей Петрович Казанцев? – спросил он, и в голосе его прозвучала подобранная, почти безупречная вежливость. – Очень приятно. Владимир Сергеевич Полозов. Проходите, присаживайтесь.

Он показал на кресло напротив стола. Сам вернулся на свое место, поправил китель. Движения были четкими, выверенными.

– Чем могу быть полезен? – спросил Полозов, сложив руки на столе. На безымянном пальце правой руки – скромный ободок золотого свадебного кольца.

Казанцев сел, почувствовав жесткость полированного дуба под собой. Он не стал тянуть.

– Я пришел по делу об исчезновении Игоря Малинина. Геолога.

На лице Полозова ничего не дрогнуло. Только веки опустились на долю секунды, будто проверяя что-то в памяти.

– А, да-да. Печальная история. Весьма. Мы приложили все усилия, но, к сожалению… – он развел руками, жест, обозначающий и сожаление, и бессилие перед стихией. – Тайга, знаете ли. Она не прощает ошибок. Даже опытным.

– Вы считаете, это была ошибка? – спросил Казанцев ровно.

– Что же еще? – Полозов слегка наклонил голову. – Молодой человек, работал с напарником, но тот выбыл по болезни. Решил, видимо, один пройти намеченный маршрут. Сбился с пути. Ночью ударил мороз под тридцать. Вероятнее всего, быстрое переохлаждение. А потом… ну, знаете, звери в тех краях не голодают зимой. Волки. Медведи-шатуны, хотя редко. Росомахи. Следов почти не остается.

Он говорил гладко, как будто зачитывал сводку. Голос был спокоен, убедителен.

– Была проведена полноценная поисковая операция? – спросил Казанцев, не отрывая от него взгляда.

– Конечно. Привлекали местных охотников, лесников. Прочесали квадрат двадцать на двадцать километров от последней известной точки. Нашли его временную базу – зимовье. Вещи на месте. Признаков борьбы, насилия – нет. Все аккуратно. Как будто вышел и не вернулся.

– Его личные вещи, бумаги? Они изъяты?

Полозов медленно потянулся к пачке «Казбека», лежавшей рядом с пепельницей. Предложил Казанцеву. Тот отказал кивком. Подполковник прикурил, выпустил струю дыма в сторону от гостя.

– Да, естественно. Как вещественные доказательства. Составлена опись. Ничего криминального, разумеется, не обнаружено. Полевые записи, карты, образцы пород. Все как у геолога.

– Можно ознакомиться? – спросил Казанцев просто, как будто просил передать соль.

В кабинете повисла пауза. Только тиканье настенных часов, таких же, как в коридоре, заполнило пространство. Полозов взял с пепельницы свою сигарету, стряхнул пепел. Движение было слишком аккуратным.

– Знаете, Андрей Петрович, – заговорил он, чуть растягивая слова, – дело-то… оно фактически закрыто. Как несчастный случай. Материалы уже готовятся к сдаче в архив. Доступ посторонним лицом, даже таким уважаемым, как вы… это нарушение процедуры. Вы же сами понимаете.

– Я не посторонний, – тихо сказал Казанцев. – Я представляю интересы научного руководителя пропавшего, доктора Городецкой. Она имеет право на информацию. И я действую по ее просьбе.

Полозов улыбнулся. Улыбка была холодной, только губы растянулись, глаза остались неподвижными.

– Людмила Алексеевна – человек науки. Она переживает. Это понятно. Но мы провели работу. Тщательную. Лучше не тревожить ее новыми… беспочвенными предположениями. А вам, я слышал, вы сейчас в отставке? Занимаетесь архивными делами? Не лучше ли оставить оперативную работу профессионалам?

В голосе прозвучала легкая, едва уловимая сталь. Почти неуважение, прикрытое формальностью. «Отставка». «Архив». Ты нам не указ.

Казанцев не шелохнулся. Он смотрел на Полозова, читая его как старый, потрепанный документ. Напряжение в плечах. Слишком прямая спина. Слишком частые, мелкие затяжки сигареты. Человек не просто отказывал. Он защищался. Защищал что-то, чего не должно было быть вскрыто.

– Подполковник, – сказал Казанцев, чуть понизив голос, вводя его в регистр доверительного, почти товарищеского разговора, – я сам много лет проработал в органах. Не в милиции, но рядом. Я понимаю все процедуры. И я понимаю, когда дело хотят… аккуратно положить под сукно. Не потому что злой умысел. А потому что так проще. Спокойнее для отчетности.

Полозов замер. Сигарета зависла в пальцах. Его глаза сузились.

– Что вы хотите сказать?

– Что есть нюансы. Которые, возможно, ускользнули от ваших людей. Страница из полевого дневника, например. Обгоревшая. С упоминанием поселка «Дальний». Координатами. И вопросом: «Все жили здесь. И все еще живут?»

Теперь молчание стало тяжелым, осязаемым. Полозов медленно, очень медленно потушил сигарету в пепельнице, вдавил ее, будто давя что-то живое. Его лицо стало маской, но по краю скулы проступила легкая желвачная тень.

– Откуда вам это известно? – спросил он наконец. Голос потерял бодрость, стал плоским, глухим.

– Это не важно. Важно, что это существует. И что это – не запись заблудившегося человека. Это запись человека, который нашел что-то. И, возможно, из-за этого и пропал.

– Слухи, – отрезал Полозов, но в его тоне не было прежней уверенности. – Деревенские байки. «Дальний» – это старая легенда. Была какая-то заимка лет тридцать назад, развалилась. Ничего там нет.

– Тогда почему страницу сожгли? – мягко спросил Казанцев. – И почему при обыске в номере Малинина не была обнаружена основная тетрадь его наблюдений? Там, в зимовье, по вашей же описи, только черновики.

Полозов встал. Подошел к окну, спиной к гостю. Стоял, глядя на площадь. Его фигура, коренастая, в хорошо сшитом кителе, казалась монолитной.

– Товарищ Казанцев, – сказал он, не оборачиваясь. – Вы отставной майор. У вас есть связи, я не сомневаюсь. Но вы сейчас не в своем ведомстве. Вы в моем районе. Дело об исчезновении гражданина Малинина расследовано мной и моими сотрудниками. Выводы сделаны. Материалы готовы к архивному хранению. Я не могу, да и не вижу смысла, инициировать новую волну на основе… каких-то там обгоревших клочков. Это не профессионально.

Он обернулся. Лицо его снова было под контролем. Вежливая, непробиваемая стена.

– Я могу предложить вам одно: ознакомиться с выпиской из дела. Без приложений. Формально – для успокоения гражданки Городецкой. И на этом точка. Дальнейшие ваши самостоятельные действия, если они как-то затронут оперативную обстановку в районе или помешают работе моего отдела, буду вынужден пресекать. По всей строгости закона.