Неземное "Евангелие от Изувера"

- Каяка на три натянем,ха! усмехнулся батюшка.

- Гриня, чавой-то ты там натянуть хочешь, аж по три раза? чуть разомлевшись от езды, спросила Луша.

- Да уж сиди мать, да сдобы лопай! улыбался Грегор. Так, а дивный хвост этого рогатого проныры, я повешу в сарае, в память Лукерье о греховной подружке!

… Так подпрыгивая на Вологодских ухабах размышлял Грегор, а Лукерья окуная очередную пампушку в густейшую сметану думала, что надо бы Пушка перевязать, да верёвку посвободней, по длинней сделать!

А пока Пушок с тоскливым взглядом брёл по редко вымощенным улочкам Вологды, в сторону Белозерского тракта, с надеждой тыкаясь пушистым лбом в раздобревшие за последний месяц, бока Лукерьи, надеясь добиться хоть…или не столь угощения, сколько внимания. Но хозяйка держа кадочку со сметаной между ног, с пампушек, перешла на ещё тёплые чесночные пышки, отталкивая от себя надоедливый огромный, мокрый, фыркающий нос!

- Ну вот шлагбаум, конец Вологде…щас побыстрей пойдём! воскликнул батюшка.

Ослабив повод Пушка, чтобы наконец отстала эта назойливая, бесовская морда, Лукерья всё чаще и чаще стала поглядывать в сторону румяного, поджаренного пирога с судачком, торчащего соблазнительным боком в лукошке, дабы заморить не менее назойливого «червячка», жившего теперь и во чреве, теперь уже официальной попадьи!

И этот «червь» вовсе не паразит, с которым борются клизмами и касторкой, а тот самый «червяк», несомненный потомок Эдемского змия, постоянно мешавший Лукерье поститься. Причём, этот червь, мог смотреть глазами человека и шевелиться, когда увидит яблоки и прочие плоды, но когда появляется выпечка с румяной корочкой, да со сметаной, и чарующее сердце, душистый аромат копченого сала, то «червячок» сходит с ума, метаясь по всему нутру! И по этой причине, в купе с остальными Лукерья даже в постные дни, утаивала в секретном месте, особо зажаренные куски порося с хреном, чтобы в «холодную» ночь, не дыша похрустеть нежной, бордовой корочкой, то есть утолить жажду, и безусловно не свою, «червячка»! Но батюшка, когда Луша возвращалась в супружеское ложе, даже во сне, начинал принюхиваться, и цвыркать носом, ибо эта «зараза» весьма часто суёт свой православный нос, и в её «католические» дела!

Пока Лукерья предавалась воспоминаниям и размышлениям, Пушок здорово отстал на длинной привязи…

… А, на ближайшем лугу…

… И до чего же ловок был Фролка, пасший молоденьких коровок, пегих, чёрных, разных. Он с любовью плёл венки из дивных трав чистейших лугов, густо вплетая в них колокольчики с васильками и ягодками клевера, а затем, доведя своё творение до совершенства, отточенным движением набрасывал его на рога очередной Зорьки, Ласки иль Марты! Делая её благодарные глаза с некой женственной поволокой! И та, видя такое внимание от своего «стража», давала столько молока своей хозяйке после выпаса, что та была готова доплачивать особо-бурёночному Лелю.

И сказать, что на лугу всегда была идиллия, пусть и не божественного, но земного луга, это ничего не сказать, ибо когда Лель опьянённый спокойствием и приносимым ему в полдень вкусным обедом, заботливой рукой хозяйки очередной бурёнки, очень радовался, от души! И в благодарность коровкам Лель, доставал свою дивную свирель, вырезанную из лозы приозёрной ракиты, и несколько раз взмахнув языком возле импровизированного «мундштука» дудки, выдыхал лишний воздух, вливаясь волшебными нотками славы, в «скрипичные» мелодии кузнечиков и цикад! А они, несли дивные звуки до самых облаков, заставляя кружиться на лугу, чарующих мотыльков, в причудливых танцах..!

… Пушок – с самого детства лишённый такого великолепия и ничего не видевший в своей телячьей жизни, кроме гвоздика в стене стойла, и края телеги, с толстой «кормой» хозяйки, был возмущён…

… - Ого! вдруг послышался удивлённый возглас батюшки, ибо трудяга тяжеловоз конь Першерон, коим он управлял последних верст пятьдесят, вдруг встал, будто упёрся лбом в невидимую стену, оттого все пожитки, включая Лукерью, подвинулись по площади телеги резко вперёд.

- Чей-то? опешила Лукерья, едва сумев ухватить ускользающий пирог, и обернулась назад.

Пушок, закатив глаза и навострив уши, словно охотничий пёс, встал как вкопанный, и встряхнув головой, устремил свой взор на чарующий луг. Он напряг свою могучую грудь, выпустив при этом насыщенный страстью густой возглас сердечного баритона, стараясь добавить грудного колорита в дивность чудесных звуков луга!

От всего этого, чуть глуховатый коняга «Першерон», присел на все четыре копыта, скосив глуповатый взгляд назад, словно заяц пойманный за хвост!

Но Пушок осмотрев всех присутствующих и видя полное непонимание среди, казалось бы, близких ему людей, включая не вполне адекватного Першерона, резко и как-то нервно мотнул головой так, что привязь его, некогда перетягивающая морду, сползла на мощнейшую шею, с не менее страстным сердцем, но льющиеся чарующие звуки свирели, и непревзойденное «амбре» «танцующих» бурёнок, продолжали туманить горячую кровь, и Пушок напряг все свои могучие мышцы, дыша «ледяным» паром с брызгами ожидания неизбежности, делая отчаянные шаги, то есть, перебирая копытами, ненароком увлекая за собой нехилого конягу Першерона, который повинуясь инстинктам своего далёкого предка – горячего горного Аргамака, встал на здание копыта, чтобы рвануть вперёд, изо всех сил и показать этим недотёпам, на что может быть способен Владимирский тяжеловоз!

Но, этот отчаянный манёвр стоит коняге поражения! Увы! Ибо Пушок тотчас воспользовался глупостью оппонента и рванул, что есть силы!

Першерон, он же «Аргамак», на мгновение завис в воздухе в столь нелепой позе, пятясь назад, перебирая двумя задними копытами, а Пушок потихонечку, вдыхая ароматы луга, небольшими шажками решил подойти к чарующему лужку, не замечая и таща за собой скрипучую телегу, и Першерона, нехотя гарцующего задним ходом.

Пастушок повернув голову на раздирающий скрип телеги, гарцующего задом коня, и натянутую тетиву в глазах подкрадующего быка-великана – замер!

Пушок, вдохнув очередную порцию «аромата « испугавшихся тишины коров, сорвался подобно камню выпущенного из пращи умелой руки воина, и помчался волоча, со скоростью курьерского поезда, телегу и Першерона, к ожидавшему его стаду!

А наш Лель-пастух, увидя как стартует литерный поезд с безумными «фарами» глаз, при крике – мама, проглотил самодельный мундштук от волшебной дудки, вздохнув его до глубины души…и теперь выпучив глаза, подобно пойманному на кукан судаку, тревожно задышал, выдувал со свистом знакомые нотки тревоги…

А бык в яростной погоне за своим простым телячьем счастьем, запетлял меж деревьев, обломав нечаянно сразу две оглобли! Видя виртуозное сражение за свободу выбора Пушка, уже не глупый Першерон, незаметно сполз в кювет, притворившись мёртвым, виновато поджав сильно стёртый от заднего хода, некогда пышный хвост.

Время шло и наш неугомонный «кавалер» из последних сил запетлял меж вековых дубов и тридцатипятиметровых сосен, сшибая зелёные малюсенькие жёлуди и смоляные, зелёные сосновые шишечки, в надежде освободиться от гремящих остатков телеги, и отлетавших с хрустом кривых колёс.

И вдруг, неожиданно для всех, Пушок встав на задние копыта, вострубил жалобным басом в сами небеса, и сколько было в этом голосе палитры отголосков отчаяния, от несбывшихся надежд, от никчемной суеты…знает только его бык-отец, прародитель рогатых скотов…И по благородно-истерзанному телу Пушка, прошла волна дрожи, и взревев во всю мощь стопудовой туши, он повалился на цветущий луг, и скупая бычья слеза скатилась с небритой телячьей щеки…

Видя разыгравшуюся трагедию, в миг одичавший пастушок – Лель, трубя тревогу уже мчался в даль, что было сил со стадом бурёнок…

… Через два дня ближе к вечеру, в дом вновь поселившийся попадьи Лукерьи, постучалась Анисья, жена поселкового старосты из Кадуя, и зло глядя на Лукерью, потребовала уплаты:

Первое: - Пяти рублей семи копеек, за поимку разбежавшихся коров по всему уезду! Мы ж все с факелами и охотничьими собаками искали!

Второе: - Один рубль три копейки за операцию по извлечению «мундштука» флейты из искривлённого от страха чрева Леля, то есть, её двоюродного племянника, от забулдыги сводной сестры!

Уже к ночи на четвертые сутки новоселья в селе, Лукерья с батюшкой навестили в сарае лежащего третьи сутки Пушка, на все уговоры поесть свежескошенной травы, Пушок отвечал глубоким выдохом, на ласки отвечал фырканьем!

Пойдём матушка, мужику надобно побыть одному! прошептал Грегор, выпроваживал из сарая Лукерью держащую ярко горящую керосиновую лампу…

- О, Лука Спиридонович, а ты что здесь сидишь? Воскликнул удивлённый Грегор.

- Ты батюшка обожди, разъясни мне таку вещь! Вот намедни в селе Пузаново один пресвитер, будь он неладен!

- Ты что ж Лука так на священнослужителя! – возмутился поп.

- А то Гриня! Он всё село заставлял пасти свиней и убирать за ними… навоз, купцов, кузнецов, доярок! Так сказать добровольно – принудительно всех в свинопасы, значит батюшка.

- А если кто не соглашался? спросил Грегор. – Семьи-то кормить, одевать надобно, а одним навозом не заработаешь!

- Кто не согласен, того пресвитер отлучал от церкви! потом ссорились жены с мужьями, разлучались дети с родителями!

- Лука Спиридонович, ты какие-то небылицы говоришь, не может так духовное лицо поступать, ну не может!

- Вот тебе крест! было и есть такое, в Пузанове, все должны быть свиноуборщиками! – вскричал Лука.

– А сам пресвитер убирался в свинарнике? Может пас свиней? – дивился Грегор.

- Свиней он не пас, только ел их! – А можа и продавал! А пас он только дурёх…- Во как бывает.

Половина села разъехалась, а один сын купца не смог пережить расставания отца с матерью, в лес ушёл! Вскоре всем миром с факелами искали! Вот и ответь мне батюшка, где правда Христова?

- Лука Спиридонович, Библия говорит, что по плодам всё познаётся! – А здесь…плод пресвитера…жена без мужа, дети без родителей! – «Кто о своих домашних не печётся, тот хуже неверного»!

- Вот так батюшка, пол села живут с пресвитером!

- А остальные Спиридоныч?

- А остальные с Богом! По другим сёлам!

- А сын купца?

… Пробираясь сквозь хвойную чащобу, сын купца на карачках пробирался, обдирая об засохшие иглы елей руки и плечи, словно незримый зов гнал его сердце, и он отдаляясь от селений погружался в непроглядный сумрак засыхающего леса, но будто сами ели, сама природа противилась этому порыву…Даже ветки маленьких берёз своими тонюсенькими прутиками цепляясь за вязанный свитер, будто кричали трепетом чуть пожухлой листвы – ОСТАНОВИСЬ!!! А ворох поблекших многоцветием павших трав, пытался опутать босые ступни ног! Он замер и присев распутал травяной капкан, но ступив два шага…

Черничные петли я ягодами и с земляничными плодами лопаясь под его ступнями, заставляли поскальзываться цепляясь за ближайшие ветки…но он не останавливаясь просто пёр в самую чащу, в самую глубь…

И лишь хлёсткий удар упругой еловой лапы заставил его вздрогнуть, остановиться и посмотреть вперёд, ибо он услышал голос, который словно обволок его сердце тёплым бархатом всеобъемлющей любви, любви, которая укутала его душу, его сознание, и оглядываясь, ища источник такого родного, такого близкого голоса, он застыл.

… - Куда идёшь? – говорил голос трепетом вдруг зазеленевшей листвы.

- Куда идёшь брат? – звучал голос журчаньем серебристых ручейков.

- Куда идёт брат Мой? Не блуждай мыслями в прошлом, не омрачай настоящее…

… Виктор не спеша приоткрыл глаза, он остро чувствовал присутствие самого Бога, который будто закрыл его сердце Собою даруя чувство осознания, что он так нужен всем близким, и то он так любим!!!

- Слава Тебе Великий Господь! – шептали его губы.

- Слава ему! – шептали рядом стоящие (на коленях) дети…

- Мы любим тебя папа, ты самый лучший…и все они гурьбой полезли на сильные плечи и грудь любимого человека…

… Му-у-э-у! – вдруг раздалось громоподобное мычание в сарае.

- Лука Спиридоныч, пойдём дорогой, «Пушку» надо побыть одному, мы своими разговорами…мешаем…!

- Боже мой! – возмущался дед Лука, закрывая потихоньку скрипучую калитку. – Дожили, быку мешаем, батюшки! – Скоро в избе будем шептаться, тише, тише, курочка яичко рожает, у неё схватки! Тфу…ты…

- Страх и стыд

бичуется правдой!-

/исповедник/

Глава 7

«СПЛЕТЕНИЕ КОЛОКОЛОВ»

… Тёмный мрак октябрьской ночи прорезали лучи далёких изумрудных звёзд, но и их блеск пыталось затянуть осеннее небо над затихшем во мгле селом Анашкино. И мелкие капли дождя с проплывающих чёрных туч лили слёзы по ушедшим солнечным дням и вновь опять появлялись звёздочки, даря чувства всему живому, что всё вернётся вновь! А сейчас, осенние сонные звуки, то капели, то завывающего ветра с изморозью, заглушали вскрики редких ночных птиц, и писки с шорохами под опавшей листвой малых обитателей некогда цветущих лугов и окраин нехоженых лесов. И всё это осеннее великолепие сливалось с редкими, и отчего-то грустными капельками дождя бившими по сонным крышам домов.

- Господи, да кто же это такое? – воскликнул негромко батюшка, хватаясь и растирая ладонью онемевшую грудь, которая сжималась болью среди ночи, мешая вздохнуть. И тут же послышался неприятный, словно отторгнутый жизнью некий гул, и туманная дымка окутала в ночи окно.

Встав Грегор широко раскрыл глаза от внезапного чувства опасности и некоего липкого чувства страха, давящего на его сердце, ибо даже сильно загудевший ветер за окном не сдувая туманности, норовил прорваться сквозь плотно закрываемые батюшкой ставни, и Грегор перекрестившись снова сел на кровать посмотрев на спокойно спавшую жену.

- Да что же со мной, господи! – вновь прошептал он, посмотрев в другое окно выходившее в сторону церкви, окутанной так же ночным сумраком и там, в сероватом отблеске белоснежной стены храма стояла странная одинокая фигура человека, протягивающая руки в балахоне к самой вершине колокольни.

Он более походил на огромного чёрного ворона протягивающего «крылья» к небесам, словно призывая их в свои объятья.

Грегор почувствовал как сквозняк острыми иглами втыкаясь в тело вытягивал из него тепло с частичками жизни одевая, словно в невидимый саван онемения, но священник вздрогнув осенил себя крестным знамением, посмотрев на лежащую супругу, которая раскину руки лежала подобно тряпичной кукле, не имеющая духа жизни! – и прижав руку к своему сердцу Грегор громко прошептал:

- Я слабый человек, но с Богом непобедим! – и живой поток сил начал наполнять сердце. Грегор осторожно встал с кровати и на цыпочках подойдя к окну прильнул к чуть мокрому стеклу, всё так же изредка слыша тот самый странный безжизненный гул, который пытался сокрушить какую-то твердыню, или разрушить границу и восстать из небытия?

Грегор щурясь и протирая запотевшее от дыхания стекло, пытался рассмотреть необычного вида человека, но тот, стоя к нему спиной, вдруг резко обернулся и с явной ненавистью посмотрел ему в глаза, а затем медленно, преодолевая скованность от непонятной ярости, что кто-то посмел помешать его действу, ткнул пальцем в окно, от чего стекло треснув, расползлось трещинами, подобно рисунку снежинки! И Грегор толчком в грудь был просто откинут от стекла, и задрожав от ужаса охватившего его тело, капая холодным потом, осторожно ступая лёг на кровать укрывшись с головой одеялом, подобно дитю испуганному тайной, укрытой страхом ночи…И он трёс и трёс лежащую супругу, которая духом была далеко от супружеского ложа…

И пролежав под ватным, стёганным одеялом с полчаса, согревшись, Грегор понял, что не уснёт и не добудится жену, ибо присутствие сил тьмы он ощутил почти физически, потому что и этот проклятый отзвук возможно самой преисподние, впивался жалом змеи в само сердце, но в какой-то момент ему показалось, что эти странные звуки связаны с резкими порывами воющего ветра, ибо звук теперь более походил на вой колоколов просящих о помощи, словно чья-то властная и безжалостная сила, сковав их, пыталась лишить живого голоса, не давая стальным языком воспеть хвалу небесную!

От того и выли колокола роняя глухие стоны. И неожиданно ночные шорохи нарушил возглас чародея выплёвывая дерзкие фразы на старо-славянском языке, переплетаемые эхом чужого разума заклинания! И Грегор зная в совершенстве церковно-славянский язык, начал трясясь от страха повторять и переводить их, цепляясь остатками мужества за смысл слов:

- Может лили вашу железную «плоть» вещателей бед и утешителей слёз людских, из грязных сплавов, ибо в чреве вашем колокольном, смешалась горечь зла от наконечников стрел и копий смерть принёсших, с проклятьем исторгнутых жизнь уносивших, кровью безвинной омытые и верёвкой кручёную за «горло» поднятые, а ныне святыми прозватые, но вопиющие к небу от боли завязанной.

- Так ответьте вы болванки медные, звоните ли вы благовестном Богу? Но нет в Вас радости! Или звоните визгом боли от счёта душ убиенных? Но несмотря на вашу «плоть» вы возвещаете живым о кладбищенском «покое» всех ожидавших! А сейчас и Ваше нутро гулом преисподние вещает, а не звоном, ибо гул страха твоё имя…

… Отец Грегор прошептав последнюю фразу вновь нырнул под одеяло, оставив себе лишь малую щель, чтобы видеть залитое мелкой капелью окно, но не вытерпев, поднялся подкравшись к окну и ахнул, ибо фигура человека замерцав и вскину руки к небу, что-то явно ухватила обеими руками в сыром сумраке, словно это было дряхлое покрывало укрывавшее сам голубой купол неба, и вытягивающие руки чародея начали срывать покров небес, смешивая далёкие звёзды с безликими искрами на старом тряпье! И сам небосвод с тухнущими звёздами посерел по краям, с далёким раскатом грома, ударила тонкая и ярко-алая полоса рассвета, более походившая на кровь от содранной живой плоти, подобно отгнивающей коже!

- Родис Вохум! – громко воскликнул чародей, сплетая свои костлявые руки торчащие из чёрного балахона, с сереющим предрассветным небом. – Родис Вохум! – повторило загадочно эхо.

- От самой первой безвинной крови Авеля, и до самой последней жертвы! – не ожидая от себя, произнёс священник.

… На утро вдоволь намолившись в церкви, Грегор выходя из неё встретил неожиданно появившуюся Лукерью:

- Что с тобой Гриня? – удивлённо спросила она смотря на его явную бледность.

- Да вот…это…! – он хотел, что-то сказать, или спросить, но разум не рождал нужных слов, и отстранив в сторону Лукерью шедшую с помощницами прибраться в храме, пошёл не спеша погрузившись в свои размышления о ночном колдуне, и что это какой-то чародей, он не сомневался, и Грегор вспомнил где он мог видеть подобную фигуру в балахоне…

… Это случилось аккурат…нет в канун праздника Святой Троицы. Грегора, по настоянию селян Покровки, пригласил на поминальный молебен их священник, отец Ферапонт, с которым Грегор имел разногласие в некоторых церковно-бытовых вопросах, но несмотря ни на что, достойно справили часть панихиды, поочерёдно читая Евангелие, поминая уважаемого старосту храма Покрова Пресвятой Богородицы, Евдокима Васильевича Дерезу, который отдал Богу душу на пороге святого храма!

Ну тут как водится по окончанию обряда бабы заголосили, а мужики достали бутылку «казённой» с сургучом, и закуску в виде малюсеньких, только завязавшихся огурчиков, лучок и сальце, мелко порезанное.

Но Грегор отвернувшись, отказался пить «горькую» да вкушать на могиле, ибо он твёрдо был уверен, что это не по-христиански. – Ну что с них взять? – воскликнул он, смотря на отца Ферапонта, который опешив от этих слов, хотел отдать трясущийся лафетник с водкой, но махнув рукой, выпил и закашлялся до посинения со злостью, и еле дыша, выкинул вдаль стакашку со словами:

- Ну и паскудный у вас отец Грегор характер, говорить под руку…тфу…не в то горло пошла! – прохрипел Ферапонт.

Мужики и бабы уже наливали по второй, пересказывая друг другу скарбезные истории о покойничке, а Грегор уже хотел было уходить, ибо уже повернувшись к дороге, как до его разума донеслась необыкновенная тишина за его спиной. Мужики замерли с закуской в руках и во рту, а плачущие, а то и смеющиеся бабы затихли, прикрывая рты кончиками чёрных платков, что узелками были завязаны под подбородком.

- Ведьмак Евтропий! Сам колдун пожаловал, не к добру! – шептались люди.

- Да что вы сами себя пугаете! – с обидой и разочарованием в голосе воскликнул отец Грегор, повернувшись и смотря на ошалелые глаза хмельной паствы, но затем и сам неуверенно перевёл взгляд на фигуру подходящего человека и кладущего цветы на могилку. Неведомо как, но он приковывал взгляды всех, и все, все смотрели на него с ожиданием, но чего, было непонятно, ибо и его одеяние было странным, какое-то подобие монашеское, католического балахона, с непонятными надписями что шли вдоль, и поперёк, буквы клиновидной формы, но не руны! Издалека балахон походил чем-то на схиму, но подойдя ближе все понимали свою ошибку, ибо балахон украшали белеющие, маленькие косточки на чёрном фоне материи, возможно летучих мышей.

Но вдруг цветы которые ведьмак положил на могильный холмик, начали окрашиваться в чёрный цвет, сливаясь воедино с цветом балахона колдуна.

- Господи помоги! – взвизгнула толстая молодуха, стоявшая рядом с Грегором, но колдун перевёл колючий взгляд на неё и произнёс:

- Тебе ли грешница, поедающая по ночам спрятанное, призывать его? – сутулясь сделал три шага к другой могилке.

- А здесь твой дед лежит, вопрошает о тебе! Хочешь приобнять его? – но толстушка вскричав, бросилась вон с кладбища.

Многие селяне стоявшие возле священников, возлагали сегодня полевые цветы своим родственникам, но там где проходил колдун, многие букетики и даже рядом растущие травы, темнели, а иные обретали угольно-чёрный цвет.

- А вот здесь покоится человек силы, твой прадед Клавдия – и колдун впился глазами в сухонькую старушку, которая непрестанно крестясь читала шёпотом молитву. – Уважаемый сельский колдун, не то, что этот староста! – Ха-ха растяжно и неестественно засмеялся он.

- Что молчите? Батюшки! – ухмылялся колдун.

- Ты…- и Грегор чуть замешкавшись, прокашлявшись продолжил: - Ты любитель ночи и тёмных дел, изыди отсюда!

- И Грегор махнув давно погасшим кадилом, застыл, ожидая, что благоуханные смолы ладана прогонят злодея.

- Но ведьмак Евтропий, как он себя называл, улыбнувшись показал жёлтые обломки зубов с чёрными червоточинами, и зловоние выдыхаемого воздуха окутало всех.

- Любить ночь, поп Грегор, не значит бояться дня! Но я обращаюсь сейчас ко всем Вам, осуждающих меня, что Бог у меня не ваш? – Но вы трясущиеся, больные, бедные и убогие – вы хотели бы прямо сейчас, здесь, испытать блаженства, запретные наслаждения о которых вы и не помышляете! И иметь все, все блага Земли, деньги, скот – на протяжении всего жизненного пути? Конечно, хотели бы все, именно все!

- Но попы вам твердят, что все блага это греховные блага, за которые будете расплачиваться потом, в аду…

И почти все, кроме нескольких глупцов, выбирают удовольствие, благо, счастья миг, но здесь и сейчас!

Вся толпа стояла с выпученными глазами и ждали, что скажут священнослужители.

- Это морок, ворожба! – кричали из толпы, но другие захотели всё и сразу! – Молимся Богу, а не даёт ничего! – кричали они.