- -
- 100%
- +
Гоша делает успехи и оказывается избит
Первое раскрытое Гошей дело касалось мошенничества. В столице действовало субсидирование на сдачу жилых помещений беженцам. Правительство компенсировало половину суммы аренды и запустило программу государственного страхования для владельцев квартир. Разумеется, где взросли деньги, расцвела жадность. Хозяева, например, впихивали в однушки целые деревни, в результате оставаясь с разгромленным жильем, штрафом, предписанием вернуть компенсации и без права на страховую выплату.
Гоша разбирался с группой, обманывавшей одиноких стариков. Преступники прикидывались представителями департамента социальной защиты и рассказывали о якобы существующей новой программе, предлагающей подселять семьи, бежавшие от чисток и разрухи, в пустующие комнаты. Разжалобив или пробудив корысть, улыбчивые мошенники давали подписать фиктивные документы и приводили скромных гостей, которые потупленным взором высматривали, чем можно поживиться. Особо ловкие втирались в доверие к скучавшему по общению пенсионеру, и хозяин уже сам отдавал деньги, выручая в выдуманной беде. Одну старушку проходимцы даже убедили переоформить на них квартиру. Арендную плату обездоленные под разными предлогами откладывали. Вызвав первые подозрения, они сворачивались и уносили все найденные в квартире ценности. После вновь появлялись представители департамента социальной защиты. Они поражались людскому коварству и заверяли, что скоро от государства поступит страховая выплата, а заявлением в полицию они займутся сами. Если потерпевший был «теплым», то «выяснялось», что есть еще некий «компенсационный фонд», в который беженцы, конечно, не платили. И чтобы получить деньги от государства, старик сперва должен восполнить недостаток за своих жильцов… Когда озарение наконец наступало, следы мошенников успевали остыть.
Само собой, долго оставаться безнаказанными жулики не могли. Но и остановиться было выше их сил: легкие монеты – тот же наркотик. Бдительные граждане стали сообщать в полицию о подозрительных гостях, а «соцработники» попались на камеры. Но настиг их Гоша по классике, используя ноги и нюх.
В последнем эпизоде злоумышленники похитили несколько приметных драгоценностей. Юный сыщик обошел скупки и нашел ту, в которую принесли одну из вещей. Отсюда легко было добраться до торговца краденым. Он только сбывал товар, и Гоша обещал не привлекать его к уголовному делу в обмен на долгосрочное и чистосердечное сотрудничество. Торговец умел оценить хорошую сделку. Так наш герой обзавелся полезным информатором и поймал всех участников мошеннической группы.
– Коллега! – Эдуард пожал ему руку.
Гоша невольно зарделся. В эту секунду он впервые почувствовал, что может стать среди них своим. Он еще, пожалуй, не знал, как отнестись к этому, но было видно, как расслабились, точно после выдоха, его плечи.
Кое в чем старшие товарищи помогли Гоше. Эдуард дал адреса неприметных скупок (часть выручки с них шла в Амстердам в обмен на защиту от погромов самими же националистами), а Лера сопровождала на встречу с барыгой, так как их рыцарю было неловко договариваться с преступником. Теперь Гоша зашел к ним в кабинет – проставиться в знак благодарности. Смущаясь, он представил бренди от дедушки его невесты.
– Может, это и не фирменный коньяк, – объяснил он себе под нос, – но, говорят, очень хорош.
Леру очаровала вручную сделанная этикетка – судя по кривизне наклейки и старательности уродливого почерка, ее создал сам Гоша. Эдуард не имел претензий к дешевизне подарка, ценя дорогой жест. Впервые с момента появления Гоши в отделе в улыбке парня не ощущалась жестокость насмешки. В качестве закуски он презентовал наставникам домашние плюшки.
– Садись! – пригласил Гошу Эдуард, выдергивая пробку. – Раз ты не пьешь, хоть мы тебе расскажем, что принес. Лерка, понятно, хозяйка никудышная, ну а я для тебя расчищу подоконник.
Как выяснилось, раскрытое дело было не единственным и не главным успехом Гоши. Эдуард заметил кольцо на пальце юноши.
– Женился! А чего это я не плясал на твоей свадьбе? Боялся, что я невесту уведу?
Эдуард мучил Гошу, спрашивая, почему же тот не позвал их, а Лера понимала почему: никакой, конечно, свадьбы мечты не случилось. Вместо нее – обмен согласием на Госуслугах и скромный ужин с родителями. Гошу терзали шутливые возмущения Эдуарда, но Лера не сообразила их остановить.
В кабинете, как на незнакомом языке, бубнил телевизор. На канале МВД транслировалось сонное совещание руководителей – никто уже не помнил, по какому поводу собравшихся. Лера решила поискать что-нибудь более приближенное к жизни: музыку или смешную подборку с котами и собаками.
– «Орда другое название Руси», «Богородица галицкая княжна»… Перс, твои последние поисковые запросы взывают к специалистам. Опять всю ночь потел, отвечая китайским троллям?
– Это они от меня потели. Я давно пришел к выводу, что любое сообщение в политическом споре – просто желание выкрикнуть. Конечно, я идиот, что участвую в этих спорах. Привычка. Когда-то меня задевали их комментарии, но однажды я понял: невозможно оскорбить страну. Невозможно уже оскорбить Пушкина и Ломоносова. Невозможно оскорбить моего дядю Сашу, который идет на рыбалку где-то на Волге. Он даже не слышит этих выкриков! Нет, невозможно оскорбить целую страну, если только очень мелочную.
– Какой ты мудрый. Зачем нам президент, если есть ты.
– Я вот никогда не понимал, ты за красных или за белых? – Эдуард подозрительно покосился на Леру.
– Я – за Учредительное собрание.
– Нет, взвешенную позицию занимать нельзя, так тебя обе стороны будут считать предателем. Эх, как выпьем, так тянет говорить о политике! Мне кажется, основные решения так и принимаются: во время пьянки в кулуарах. А с утра – похмелье в порванном пиджаке.
– Ты упрощаешь.
– Тогда почему у нас страна вечно в порванном пиджаке? А вообще, мне кажется, на законодательном уровне нужно запретить обсуждать исторические события на политических трибунах, – рассуждал Эдуард, размахивая пластиковым стаканчиком – развивающий мысль оратор. – Хоть раз это приводило к чему-нибудь, кроме ссор между людьми? Республиканец за грехи монархиста не отвечает. Человек – семечко, брошенное в почву культуры и языка. Оно тогда прорастет, когда впитает их и обретет в них корни. Вот у тебя какие корни? – обратился он к Лере, которая, заслушавшись, забыла переключить канал.
– Музыкальные.
– Прекрасно! А у тебя, Гоша?
– Нет у меня корней, – буркнул тот, делая вид, что разговор его не касается, но становясь недобрым.
– У всех есть корни, – назидательно заявил Эдуард, вручая Гоше сдобу. – На тебе плюшку вместо коньяка. И если уж ты решил, что это они тебе не дают вырасти, то следует не рубить их, а напоить.
– А у Хайруллина какие корни? – полюбопытствовала Лера. И сама ответила: – Татарские.
– Коммунистические. Это особый случай в любой нации.
– Татаро-коммунистически-военные.
– Как он еще на ветру держится… Ну? Чтобы не забывать, откуда мы.
– И кто мы, – добавила Лера.
– И куда идем, – заключил Гоша.
Два стаканчика и кусочек плюшки смялись друг о друга и закрепили пожелания. Гоша расслабился. Они поболтали о расследовании; все ощущалось между ними дружественным и, хотя никто и не озвучивал разногласий, улаженным. И вдруг Гоша застыл, как от внезапной пощечины.
На экране был Седов. Как гласила бегущая строка, он обсуждал с турецкой делегацией возведение Босфорской атомной электростанции.
– У нас Воронежская АЭС уже десять лет реактор ждет, а мы будем в Восточный Босфор деньги вкладывать…
– Выключи, – потребовал Гоша.
– Ты посмотри на него, нам нашего же вице-премьера переводят! Ну не мудак ли – в Москве на турецком переговоры вести?
– Выключи, – побледневшими губами повторил Гоша.
Лера посмотрела на Гошу, на изображение, снова на Гошу. И ее осенило. Она поняла, почему он так отреагировал, почему ей все время казалось знакомым Гошино лицо. И даже догадалась, хотя упускала, как именно, что Хайруллин тоже в курсе.
Выключать, впрочем, стало не обязательно: на экране поползли стрелки энергоснабжения Ливана и Сирии, ожидающих скорой интеграции в Евразийскую державу. Эдуард с одобрением отнесся к реакции Гоши, поняв ее по-своему.
– Что, за Романова будешь голосовать?
– Я ни за кого не буду.
Накал геополитических страстей возрастал. От энергообеспеченности Леванта перешли к обстановке на Аравийском полуострове. Военные базы США, Канады и Англии на западе и юго-западе, китайские и индийские на востоке и юго-востоке, российские на северо-западе и северо-востоке, турецкие на севере. Хиджаз, Неджд, Асир, Джебель-Шаммар, Йемен, Сокотра, Хадрамаут, Оман… Леру позабавила новая абракадабра. Она подумала, что карты – это вроде оптической иллюзии: случайные названия, флаги и пиктограммы, складывающиеся в знакомые предметы наподобие облаков. Ветер посильнее – и будет новая форма. Она пошевелила губами, шепотом озвучивая увиденное, и хихикнула – ни грамма смысла.
– Это почему?
– Да мне все равно. Я собираюсь уехать. Скоплю деньги и свалю.
– Куда это ты собрался? – спросил Эдуард тоном человека, подыскивающего шутку. Гоша подождал, пока заготовленные остроты притупятся.
– В Бразилию.
– С каких пор русскому человеку пальмы милее березок?
– Там тепло. Там океан. Там самба. Там люди улыбаются. Там все не как у нас.
– И шанс получить на улице пулю раз в пять выше, – вспомнила статистику Лера.
– Ну, значит, с полицейским опытом там работа найдется, – враждебно посмотрел на нее Гоша. – Язык только подучить.
– Нет, ты серьезно, что ли? – не поверил Эдуард.
– А что здесь ловить? – Гоша будто улыбался с опущенными уголками рта: снова презрительная насмешка над чем-то. – Ни одному из политиков дела до нас нет. Да нам самим ни до кого дела нет. И ты, Лер, такая же.
– Я? – вздрогнула она, как разбуженная на уроке ученица.
– Ну, это уж ты за себя говори! – вступился за Леру Эдуард. – Я не пойму: откуда такие настроения?
– Да оттуда, что ничего не изменится. В этой стране испокон веку к народу прислушиваются, только когда он достает дубину. А когда он достает бюллетень, им подтираются. Послушай меня как недоучившегося историка. Никто Романова не пустит в Кремль. Создали видимость конкуренции. Ты думаешь, он в администрации президента не отчитывается?
– Да откуда тебе все это известно, недоучившийся историк?
Гоша промолчал, глядя слишком спокойно – и от этого неспокойно сделалось Эдуарду. А Лера подтвердила:
– Он знает.
– Да кто тебя заставляет государство любить? Романова любить, Седова любить? – «Не-не-не», – непонятно попыталась предостеречь Лера, но Эдуард не обратил на нее внимания. – Ты дело свое люби. Добрых людей вокруг люби, не пропускай их.
– Я просто хочу уехать в другую страну. Все. Это не стоит твоей тирады.
– Да почему? Ты думаешь, другие лучше?
– Для меня не так важен дурной пример других стран, как добрый пример собственной страны, – явно процитировал кого-то Гоша.
– О-о-о! Я эти речи узнаю. Говорят, что ничего тут не изменить, чтобы не пытаться изменить. Но ты-то чего? Ты можешь изменить. Вон какой опер растешь! Ты десятку стариков деньги вернул, которые они на лекарства, внукам на образование отложили.
– Да, – смягчился Гоша. – Это неплохо.
– Ну! А эти болтуны в жизни ничего не добились. И вот – удобное оправдание: да просто ничего нельзя изменить!
– У нас сотни людей сидят в тюрьмах, потому что все-таки пытались.
– О, я встретила одного недавно! Хороший парень.
– Да помолчи! – отмахнулся от Леры Эдуард. – Гоша, мальчик мой, на хрена ты форму надел?
Это «мальчик мой» заставило Гошу вздрогнуть, и малейшая расположенность в нем исчезла. Медленно он произнес:
– Видимо, чтобы вырасти из нее.
Эдуард был потрясен; а потом, сбросив оцепенение, неожиданно вдохновенно заговорил:
– Был у меня товарищ на юрфаке. Голова у него была отличная, но вел себя как рок-звезда, которая только и ждет, когда уже можно разбить гитару. Однажды на экзамен по политологии он приперся посреди трипа, такое задвигал, что препод его три часа не отпускал, а потом на основе его ответов написал диссертацию. Сейчас, кстати, этот препод – замминистра юстиции.
После вуза мой товарищ устроился в филиал какой-то нашей фирмы в Берлине. После переезда мы еще иногда общались, а потом, как оно бывает, связь разорвалась. Дюже ему понравилось пшеничное пиво, кебабная в Кройцберге и отвязные тусовки в Нойкельне. Я один раз хотел написать и забыл, второй, а потом вроде как в другую жизнь сообщение отправлять.
И вот сидел я как-то на ночном дежурстве. Тогда, помните, ТЮЗ террористы захватили, кадры еще те: выбегает наш спецназовец с ребенком, а их в спину из окна расстреливают. Лазаю в комментах. Там, понятно, фрик-шоу. И вдруг смотрю – ник знакомый. Пишу – юрфак, такой-то год? Да, говорит. Ну, и – Эдуард! Данила! Слезы, поцелуи.
Что, спрашиваю, за фигню ты пишешь? А у него в комменте было, дескать, что вообще делает русский солдат в этом городе. Я ему, пока ник не разглядел, ответил: «Как видишь, ребенка пытается спасти». Он отвечает: «Спасать никого и не пришлось бы, если бы российская армия не совалась в другие страны». А тут я уже обратил внимание, кто пишет.
В общем, в начале Глиняного десятилетия товарищ мой слегка тронулся умом и сбежал от калмыцкой бронетанковой кавалерии в Канаду. А кому в Канаде нужен специалист по российскому уголовному праву? Жена с детьми в Москву вернулась. А он не мог! Я совсем не возражаю против того, где ему жить. Я, может, и сам мечтаю об итальянском винограднике лет через двадцать. Но ты слышал бы его разговоры! Как он купается в ненависти, как он просит больше убийств, как он наслаждается нашей кровью! Страшно, что ему не приходит в голову вместо этого призывать всюду: «Больше любви, больше жизни и пусть никто не гибнет!» Разве такая победа не лучше?
«Был злодеем погибший ребенок? Не был. Был бы ли солдат, шедший защищать ребенка, злодеем?» – «Никто не заставлял его надевать форму, и никто не звал его в эту страну». – «Пусть даже так. Но ты обвиняешь восемнадцатилетнего паренька в том, что ему не хватило своих мозгов, и радуешься его смерти, будто он не имел шансов измениться. И это ты говоришь!» – «Я не радуюсь ничьей смерти (хотя он радовался). Я лишь отмечаю факт: он добровольно нарисовал мишень на своей спине». – «А ребенок?» – «А за ребенка я виню Россию».
Я думал ответить ему в том духе, что в разных краях ненавидят вместо России США, Китай, Израиль – и на всякую ненависть найдется мертвый ребенок. Но понимаю, что думаю-то вообще не о США и России, не об ООН или ИККАТ. Я-то думаю об одном этом человеке, который бросился вытаскивать мальчишку из-под пуль. «Орк», «враг», «пушечное мясо». Как ни назови – а в решающий момент жизни он мыслил только о том, как спасти чужого ребенка. Если кто-то на небесах есть, то этот парень в тот же миг был прощен. А вот тот, кто считает себя вправе судить на земле, – не простил.
Я ведь читал их прессу после того, как расстреляли эту театральную труппу и ее зрителей. И чему были посвящены их репортажи? На 90 % тому, что Россия сама виновата, и лишь пара строчек посвящена убитым. Они этого не замечают, но нам-то больно. Им как будто в голову не приходит, что у нас тоже есть чувства. Они говорят «русские», кладя сюда всех скопом и играют только на руку нашим собственным мерзавцам, которым самим удобнее сгребать всех кучей.
С тех пор, как мой дружок убежал прочь от России, он каждый раз искренне изумлялся, когда в каком-нибудь событии уравнение сходилось в ее пользу. Точно он был среди нас последним праведником и не сомневался, что уж теперь-то Господь поразит наши Содом и Гоморру.
И он сидит и вводит в поисковик: «новый российский танк – говно», «новый российский самолет – говно», «росс* провалился» и т. д. Он не понимает, что он теперь фильтр для говна, настроенный говно задерживать. А чистое пропускать мимо.
От себя не убежишь! Истинный груз – твоя душа, а не твой паспорт. Что-то такое сказал Сенека. И был прав римлянин!
Он придумывает язвительный ответ, тратит на это время. Он ненавидит режим, но переносит свою ненависть на каждого, кто живет при режиме. Он не осознает, что в его голове создан точно такой же режим, такая же тоталитарная страна, не различающая человека.
О, как мне больно от этого, как больно! Не ненавидьте меня! Ведь тогда и я возненавижу и соглашусь: «Какой у нас выбор, кроме того, чтобы победить вас всех?» Ты кого-то из нас ненавидишь?
Да всех вас.
Знаешь, мне нравится в спорах пробиваться сквозь нежелание слушать. Вылезает в знакомом поклонник «совка» – я ему рассказываю о помогавших в госпиталях царских дочерях. Девочки делали это искренне, а их расстреляли потом в подвале. Или наоборот: заговаривает антикоммунист – я привожу в пример политрука Киселева, который по лесам и болотам девяносто дней вел людей к спасению. Человек на мгновение теряется, его мысль начинает вертеться, как злой хорек.
Его поражает, когда люди, которых он всей душой ненавидел из-за наносного: нации, профессии и тому подобного, оказываются… людьми! Самыми привычными. Маленький факт сбивает его с толку: а что же, может, и неправильно я радуюсь убийству человека? Он, оказывается, был способен на добрый поступок, это жило в нем, это могло быть развито. А его вместо этого – убили, целиком, закопали хорошее вперемешку с плохим.
В детстве маму обожаешь, в пубертате доводишь ее до слез, в зрелости сожалеешь, что мало уделял ей внимания. И это к самому дорогому человеку столько путаницы! А вы раз и навсегда решаете: этого в расход, к этому без жалости…
– А доктор Менгеле однажды наверняка спас котенка.
– Да. И в этом был и его шанс. Но видишь, что произошло? Ты заговорил о человеке, о котором я даже не упомянул. Заметавшаяся система «свой-чужой» пытается взять хоть кого-то в прицел. Нам совсем не хочется узнавать другого человека. Потому что если заглянуть в душу любого мерзавца, то она окажется пугающе знакомой. И судьбу убийцы от судьбы праведника отделяет не пропасть, а несколько случайных колдобин на одной и той же дороге. Люди видят флаги, форму, слышат язык – а человека не видят и не слышат.
– Это понятно. Если человек в военной форме, то, скорее всего, он тебя тоже не склонен видеть и слышать.
– Да! Но получается, что мы все носим эту невидимую форму и стреляем без раздумий.
Эдуард замолчал, вдохновенно и мрачно задумавшись, как проповедник, вещающий с костра. Пьяная Лера завороженно смотрела на него. Она бы, наверное, ни о чем не смогла говорить с такой верой в спасительную силу своих слов.
Но у Гоши к Эдуарду было иное отношение.
– Ты же осознаешь, что, пока твой знакомый пытается через споры с тобой убедить себя, что был прав, когда уехал, ты пытаешься через споры с ним убедить себя, что прав, никуда не уезжая.
– А? Да что ты понимаешь…
– Ну чего ты разошелся? Как будто перед отъездом я тут все керосином полью и подожгу.
– Да потому что ты такой же! И уже кого-то или что-то здесь ненавидишь! Я не вижу, что ли? Я тебе рассказываю, к чему это придет: ты свою ненависть увезешь с собой. Ты только тогда будешь счастлив где-то еще, если перестанешь ненавидеть здесь. Пойми же ты, мальчик мой, государство…
– Ты задолбал меня своим мальчиком называть.
Гоша выругался так буднично, что фраза не воспринималась вызывающей. Перс замолчал, точно его отвлек не относящийся к нему шум. Его лицо не выражало ничего.
– Дубину он понимает. Если ты со своей ерундой не закончишь, я Хайруллину доложу. Погоны в тот же день снимешь.
– Хайруллину на все это плевать, если я буду давать рейтинг. Тебе ли не знать?
Эдуарду словно пар в горло ударил. Лера, почувствовав роковой момент, попыталась подняться, но, испугавшись, не смогла.
– Ты чего несешь? – прохрипел Эдуард, придушенный еще не ясным ему бешенством.
– В Амстердаме тебя, говорю, шибко любят. Фигли ты меня воспитываешь? Россия, Россия… Давай обсудим то, что нас реально беспокоит. Бабки. У меня бабок нет, я подумываю свинтить от любящего… отца нации. У тебя бабки есть – ты остаешься. Весь твой патриотизм на твоем зарплатном счету. Даст тебе УСБ под зад – шибко ты родину любить будешь?
– К-какое УСБ? – Эдуард едва дышал, и, похоже, только недостаток воздуха не давал ему броситься на Гошу.
– Я тебя Хайруллину сдал.
Может, Эдуард и неверно предположил, на чем пойман. Но главное, что его было на чем поймать. Он тут же струхнул.
– Что он сказал?
– Ничего. Видишь, в чем дело? Читай по слогам: ни-че-го. И ничего не сделает, не ссы. А должен был бы тебя обвалять в перьях, сгноить, эгоистичная, жадная, самодовольная, тупая…
Гоша, казалось, вовсе и не видел Эдуарда, и эти слова выливались в белый свет. Не заметил он и сбитый кулак сорокалетнего мужика, свернувший ему морду и сшибивший с подоконника.
Эдуард, дыша тяжело, с присвистом, как дышат от глубокой ярости или после рыдания, направился к выходу. Не дойдя до двери, он повернулся к напарнице:
– Лер, не слушай его.
– Тебя правда беспокоит, что я слушала, а что нет? – переспросила она с неожиданной злобой. Эдуард вырвался из кабинета.
Гоша, убедившись, что кровь не останавливается, зажал нос и поднялся. В то время как Лера искала салфетку, он, не подозревая о ее существовании, тоже вышел. Она смотрела в дверь, протягивая непонятно кому кусок бумаги.
Эдуард с Лерой разговаривают об изменах, мясе и хамстве и приближаются к победе над наркомафией
Девочка делала мостик и через стойку на руках снова вставала. Комнаты как раз хватало, чтобы исполнить движение, легкость которого у людей исчезает удручающе рано.
– Это восхитительно! – обрадовался Эдуард. – Ты унаследовала гибкость моих лучших лет!
Жена вздернула бровь, но промолчала. Она наблюдала за мужем и дочерью без улыбки. Странно. Должна быть улыбка. Эдуард не стал задумываться, предпочтя смеющуюся дочь перед глазами.
– Смотри, как я умею!
Дочка продемонстрировала новый трюк: прыгнула и крутанулась вокруг своей оси. Это было далеко не так впечатляюще, но Эдуард, конечно, не показал разочарования и зааплодировал.
– Так, она сейчас разгуляется и не заснет, – вмешалась жена. Она устало, с механической необратимостью организовала порядок: дочь заползла в постель, муж на стуле присовокуплен к кровати.
– Так… – растерялся Эдуард. – Ты еще слушаешь сказки перед сном?
– Папа, ну ты что! – фыркнула девочка. – Я уже взрослая!
Эдуард не помнил, когда последний раз укладывал дочь. Он всегда считал, что вырывает для семьи все возможное время, но сейчас ощутил себя проходящим мимо, случайно встретившим своего ребенка. Он жил по расписанию Ханчарии, но сегодня тот «сопровождал рейс» – уехал к любовнице. Эдуард не раз встречал преступников, которые доверяли подругам больше тайн, чем женам. В большинстве случаев это приводило к шантажу или убийству; чуть реже – к соучастию, и лишь однажды – к прочным чувствам и умилительной переписке между ИК-6 и индексом 129347. Студентка педагогического была способом Ханчарии почувствовать молодую силу в своих серых, прелых чреслах, и лишнего он ей не говорил, это уже выяснили.
Жизни преступника и сыщика слежались, как упавшая на асфальт жвачка. Когда Ханчария изменял, Эдуард проводил время с дочерью. Когда тот спал – чувствовал тело жены. Когда Ханчария обедал в ресторане – шумный, вульгарный и безвкусно одетый, презиравшее его отражение перекусывало в ларьке напротив. Существование Эдуарда теперь не могло быть цельным без Ханчарии, и он собирался сожрать его жизнь, как примитивный воин поглощает сердце убитого врага, чтобы не дать ослабнуть своему телу.
– Но ты можешь рассказать сказку, если хочешь.
– Какие сказки я знаю? Раньше мог на ходу сочинять… Ты слышала о Беломорске?
– Нет. Это где?
– О, это очень далеко! Город, о котором все говорят, но никто там не был. Как и везде, люди там рождаются теплыми, и среди снегов от них исходит пар, на который сразу бросаются дэвы тех мест. Несколько обязательно схватятся за ребенка и спрячутся у него под кожей, как под простыней.
Дочь, лежа под одеялом, засмеялась.
– Без дэвов человек был бы счастливый, а они не дают ему. Видят, что ему хорошо – забирают хорошее! А человек и не знает, куда ушло счастье. Зябко ему без него, ищет его меж снегов, да дэвы все равно отнимут. Так тепло в человеке и заканчивается. Дети не целуют его, потому что щека стала колючей и твердой, как лед. Жена смотрит на него над тарелкой супа и видит, как густо поднимается над едой пар – как всегда возле чего-то холодного.