Три доллара и шесть нулей
- -
- 100%
- +
– Кроме тебя, еще кое-кто обратил на это внимание, на свою беду. – На этот раз Пащенко не шутил и веселый настрой друга поддерживать не собирался. – Но не из местных. Сейчас он мерзнет в городском морге. Проветриться не желаешь? Или жена будет против?
– Ее нет. – Допив нарзан, судья поставил бокал на столик. – Может, Рольфа с собой взять?..
– Да пошел он к черту, твой Рольф!! Сволочь, вымазал мне слюной весь пиджак!..
– А я тебе говорил – выставляй колено вперед, когда он тебе на грудь от радости прыгает! Ладно, через полчаса в грузинском кафе?
Струге постарался побыстрее переодеться и выйти из дома. Пащенко все равно, у него жены нет, а раз так, нет и тех проблем, которые всегда возникают у нормального мужика, когда ему в голову приходит поиграть в футбол или выпить в баре с другом кружку пива. Антон был игроком на поле, но являлся судьей по статусу, и последнее заставляло его быть осторожным в выборе поступков и реализации желаний. Встречаться с кем-то на улице и при этом пить с ним пиво, пусть даже этот «кто-то» – прокурор, небезопасно для реноме судьи. Однако грузинское кафе, хозяин которого до сих пор находился в неоплатном долгу перед Вадимом, – это было нечто вроде надежной явки, где можно не озираться по сторонам.
Это уютное заведение, где в распоряжение Пащенко и Струге всегда предоставлялся отдельный кабинет, было расположено на перекрестке двух улиц, не имеющих сообщения с центральными магистралями города. Зная репутацию кафе как места, в котором любят перекусить менты, налоговые полицейские и «остальные, пожелавшие остаться неизвестными», к коим относились и Антон с Пащенко, в него никогда не приходили яйцеголовые граждане с предложением выстроить то, чего у кафе всегда хватало с избытком – «крышу».
Пащенко пришел тяжелый, словно слон, потерявший надежду найти воду после долгого перехода. Зная о том, что в пятистах километрах есть река, слоны, теряя последние силы, движутся туда, сжигая топливо до последней капли. А когда приходят к реке, то видят, что она пересохла. Точно такое же впечатление о себе принес Пащенко. Завидев Антона, он вяло махнул ему рукой, подошел к барной стойке, купил пачку сигарет и только потом оказался рядом с Антоном. Спрашивать, что случилось, судья не стал. Если Пащенко до сих пор, уже прикурив сигарету, ничего не сказал, значит, так нужно.
Несмотря на постоянно бравый, безукоризненный внешний вид, сегодня Вадим был слегка помят и даже несколько растерян. Такое с прокурором происходило лишь тогда, когда происходило нечто, что было выше его понимания.
– У меня через три дня отпуск, – как бы невзначай бросил Струге. – Знаешь, на Белом озере сейчас карась пошел такой крупный… Я уже удочку присмотрел. Неужели они, удочки, действительно так хороши, что за них три тысячи просят?
Удар был рассчитан наверняка, ибо Струге знал точно – Пащенко знает все виды удилищ и воблеров наизусть. То время, которое у прокурора оставалось после работы и общения с судьей, а при таком раскладе его оставалось совсем мало, он тратил на рыбу. Причем не на минтая или семгу, которую гораздо выгоднее было бы, не выезжая за пределы города, приобрести в ближайшем супермаркете, а на пустяковых, но живых карасей, язей и окуней. Однако на этот раз стрела, пущенная наверняка, сбилась с курса и исчезла из поля зрения.
– Я так плох? – полюбопытствовал Вадим.
– Ну, не так, чтобы говорить об этом безапелляционно, – возразил Антон. – Но уединение тебе бы не помешало. Хочешь, съездим? Я уговорю Сашу, она расстегнет на мне наручники, и мы заночуем на Белом. А одиночество тебе, на мой взгляд, на самом деле не помешало бы. Мы расплывемся на разные концы озера и уединимся лишь за тройной ухой поближе к вечеру. Так как?
Прокурор пожевал губами и рассеянно, то есть мимо пепельницы, стряхнул пепел. Однако этого он, казалось, даже не заметил.
– Уединение нужно искать не на природе, а в больших городах. Там до тебя никому нет дела. За два часа пребывания в деревне к тебе подойдут минимум трое и справятся, к кому ты приехал. И выглядеть это будет столь же навязчиво, как и домогательство мошкары на озере. Я хочу в Москву, однако последние события говорят о том, что в ближайшее время я там не окажусь ни в качестве работника, ни в качестве туриста.
Струге поморщился и растер лицо руками. В Москву он не хотел, однако хорошо понимал Пащенко. Точнее, он хорошо понимал, что такое усталость, уничтожающая все желания и оставляющая человека на пороге полного безразличия. Пащенко не хочет на рыбалку, не хочет и в деревню. Не желает оставаться в городе и при этом уверен, что никогда не окажется там, куда хочет попасть. Невыветриваемая усталость, переходящая в безнадегу…
– Что произошло, прокурор?
Махнув бармену, чтобы тот принес пару пива, Пащенко опять вооружился сигаретой и поведал странную историю. Сегодня утром в гостинице «Альбатрос» случилось небольшое событие, которого ранее в данном учреждении соцкультбыта не происходило. Немецкий гражданин, приехавший в Тернов подписывать контракт на организацию в городе сети ресторанов быстрого питания, был обнаружен в одном из гостиничных номеров мертвым. Все признаки указывали на то, что гражданин из Потсдама умирать по собственному желанию в ближайшее время не собирался. Он прибыл в Тернов поездом из столицы, куда, в свою очередь, прилетел из Берлина. С собой у него был большой чемодан со сменой вещей, указывающих на намерение задержаться в России минимум на месяц.
– Зачем везти с собой, зная, что ты через пару-тройку дней вернешься обратно, шесть рубашек, два костюма и пять смен белья? – резюмировал свой рассказ Пащенко. – Записная книжка, тетрадка – это понятно. Но зачем везти фотографии жены и упаковку таблеток париет от язвы, которые принимаются однократно в течение дня?
– Может, он из тех, кто все свое возит с собой?
– Это человек-то по имени Франк Бауэр? Он же не цыган, Струге! Немец на месяц вперед рассчитает, сколько нужно взять в поездку денег, сколько капель валерианки и какой толщины книжку, чтобы в минуты приземления в Берлине перевернуть последнюю страницу. Он ехал в Тернов, рассчитывая пробыть тут минимум месяц.
– А почему у тебя голова болит, Пащенко? – спросил, точно зная ответ, Струге. В минуты усталости, в которых сейчас пребывал Вадим, человеку нужно задавать вопросы, которые не будут заставлять его напрягаться, вопросы, на которые у него всегда готов ответ. Ставя человека перед неразрешимыми проблемами в момент сомнений, можно перестараться и заставить его обмякнуть окончательно. – «Альбатрос» с прилегающими к нему территориями – подследственность районной прокуратуры. Ну, учитывая легкую политическую окраску произошедшего – областной. А ты-то чего напрягаешься?
– Да гостиница эта, будь она проклята! – вскипел прокурор. – Чтоб она рухнула на свою подземную стоянку! Висит на моей шее, как мельничный жернов!.. Сколько раз прокурору говорил – сними ты с меня этот крест! Почему транспортная прокуратура должна заниматься преступлениями, совершенными на территории районной прокуратуры?! Почему вокзал, который на железной дороге стоит, относится к территории прокуратуры Центрального района, а гостиница, которая находится гораздо дальше от железнодорожных путей, – в ведении транспортной прокуратуры! Где логика?
– Нет логики, – признал Струге, понимая, что при таком развитии событий это лучший ответ.
– А прокурор области велел взять дело под свой контроль и заниматься с его следственной группой. Идиотизм, конечно, налицо, однако если учесть, что меня уже второй месяц сватают в область…
– Тебя просят в областную прокуратуру? – удивился Антон. – А почему я об этом ничего не знаю? И как обзывается вакансия, на которую тебя призывают?
– Заместителем она обзывается… – Вадим растер лицо. – А что толку об этом говорить, если все вилами на воде писано? Сегодня сватают. Завтра разведут. Послезавтра забудут. Тут немец этот еще, со своим контрактом…
– Банальное ограбление отрабатывал?
– А что тут отрабатывать? – Дождавшись бармена, Вадим принял с подноса два бокала и разместил на столе. – Чемодан распахнут, вещи выброшены. На трупе костюм, у которого вывернуты все карманы. Постель перевернута, шкаф распахнут… Портмоне пустое, рядом валяется, денег нет, пол номера щедро посыпан деловыми бумагами из папки.
– А к кому он так рвался в Тернов, чтобы подписать контракт?
Антон ожидал услышать неразборчивую кашу из предположений и междометий, равнозначную устойчивому словосочетанию «предстоит выяснить», однако, вопреки ожиданиям, Пащенко оторвался от бокала и как на духу выдал:
– Мариноха Леонид Алексеевич, бизнесмен средней руки, начинающий вползать в крупный бизнес путем строительства в Тернове сети автозаправок и гаштетов.
– Чего??
– Автозаправок.
– Это я понял. И еще чего?
– Гаштетов. Это такие легкие кабачки в Германии.
– Парня нужно порасспрашивать. – Пиво оказалось свежим, но не того сорта. Почувствовав разочарование, Струге догадался, что его настроение портится. В дурном расположении духа во всем лучшем он всегда безошибочно определял недостатки. – Быть может, именно подписание контракта, а точнее, обговаривание его условий могло послужить следствием такого недоразумения, как выстрел компаньону в лоб.
– Исключено, – отрезал прокурор. – У Маринохи железное алиби. В момент убийства этого Бауэра он находился с ментом из ГУВД.
– Даже так? – рассмеялся судья. – Нет алиби железнее на свете, чем быть в момент убийства на примете?
Пащенко поморщился. Два глотка пенистого пива оказали на него удручающее действие.
– Видишь ли, в чем дело… Мариноха встретил Бауэра, а тот сделал то же, что сделал ты. Он обратил внимание на то, что флаг на мэрии полощется не по теме. И сказал об этом вслух. А наш старательный бизнесмен отправился искать правду. Нашел он ее в ГУВД, в лице опера, занимающегося угонами, по фамилии Эйхель. Все время, вплоть до гостиницы, он был с ним. Выходит, Мариноха тут не при делах. Да и зачем ему убивать человека, который приехал его обогатить?
– Экспертиза показывает, что Мариноха не мог убить немца ни до встречи с ментом, ни после? – безошибочно предположил Струге. Было бы глупо надеяться на то, что Пащенко, заводя этот разговор, это не установил.
– Да. В Бауэра выстрелили в период с одиннадцати до двенадцати часов, а Мариноха не выходил из поля зрения Эйхеля с десяти до четырнадцати. Такие дела…
Никто из служащих гостиницы ничего, конечно, не видел и не слышал.
– Ты представь, Струге, какой неслыханный маразм получается! Двое пьяных слесарей повесили флаг вверх ногами, а виновным оказался я! Не окажись Мариноха таким настойчивым, он приехал бы к Бауэру еще в одиннадцать. Они собирались пообедать и сходить в баню. – По всему было видно – еще немного, и в смерти немца Пащенко начнет обвинять самого себя. – Кому сказать, что смерть подданного Германии произошла по причине незнания гражданами России расцветки флага своей страны, – засмеют. А ничего смешного нет.
– Ладно, не напрягайся, – успокоил друга Струге и надел темные очки. – Немца убили, потому что хотели убить. И это все равно случилось бы. Так что слесари тут не при делах. Разница лишь в том, что тебе теперь доподлинно известно, что его компаньон этого не делал. Это уже немало. Одним словом, собирайся и пошли. Сейчас Сашка домой придет, и будет очень удивлена фактом того, что мой портфель уже дома, а я до дома еще не дошел. Через три дня у меня отпуск. А это тоже немало. Если Сашка не утащит сразу к матери… Да, кстати, коль скоро заговорили о родственниках! В Германию о смерти Бауэра уже сообщили?
– Сообщили. – Прокурор произнес это таким тоном, что Струге догадался – была бы воля Пащенко – закопали бы по-тихому…
Глава 2
Март 2003 года…
Николай Иванович Полетаев принадлежал к той категории людей от бизнеса, которые в этой жизни уже состоялись. Состоялись, как счета в банках, как успевший осесть после строительства и прочно укрепить свой фундамент его трехэтажный особняк на окраине города, и все прочее, что является непременными атрибутами преуспевающей жизни. Таких людей, как Николай Иванович, редко мучит бессонница, и не потому, что он уплатил все налоги, а по другой причине. Не опасаясь пагубных последствий, он волочил за собой длинный хвост своих жиганских связей. Полетаев имел в миру прозвище Пролет, хотя в том кругу, в котором он вращался, более уместно употребить слово не «прозвище», а «погоняло».
Да, Николай Иванович был преступником. В самом ясном и четком понимании этого определения. Он уже давно не подавал в суд исковые заявления по защите чести и достоинства по этому поводу, хотя еще семь лет назад распылял в зале судебного заседания волны гнева и метал молнии по факту каверзных нападок на его персону со стороны различных организаций. Этими организациями сначала была редакция газеты «Вечерний Тернов», а потом – отдел по борьбе с экономическими преступлениями ГУВД Терновской области. Первая структура, заметив, что правоохранительные органы никак не реагируют на факты совершенно незаконного обогащения Полетаева, выпустила в свет статью под омерзительным названием «Оборотенный капитал на службе строителей воздушных замков». Не заинтересовать своим названием, где явственно усматривалась грамматическая ошибка, статья не могла. То, что никакой ошибки в названии нет, благодарный терновский читатель уяснял так же быстро, как понимал, что фамилия Глазов под текстом – не более чем псевдоним. Ни один нормальный человек, желающий прожить долго и умереть своей смертью в присутствии близких людей, ни за какие гонорары не станет писать того, на что поднялось перо этого Глазова. Он, ничтоже сумняшеся, рассуждал о том, как в полнолуние, новолуние и даже при ярком солнце отдельные оборотни обрастают капиталом, как шерстью. Далее читатель мог узнать, что для распознавания оборотня, читай – упыря, вовсе не нужно прыскать на него святой водой, давать нюхать чеснок или рассматривать его отражение в зеркале. Гораздо легче приехать в организацию под вывеской с ни к чему не обязывающим названием «Сибстройтрест» и постучать в кабинет президента. Секретарь вас впустит, и вы сможете лицезреть самого настоящего оборотня. Журналист Глазов утверждал, что перед тем, как войти в приемную Полетаева, обязательно нужно постучать, ибо если вы этого не сделаете, то испортите себе настроение на весь год. Вполне возможно, что владелец «оборотенного капитала» будет сидеть на столе и выкусывать между своими мохнатыми пальцами прицепившиеся к шерсти репьи.
Надо сказать, что статья была написана в виде фельетона, где преобладал английский юмор со свойственными этому жанру тонкими намеками на весьма распухшие обстоятельства. Автор раскрывал схему того, как можно очень долго быть вором и при этом не иметь перед собой обязательства хотя бы пару лет посвятить общению с простыми людьми в простой колонии общего режима. Николай Иванович строил дома, заключал инвестиционные договоры и обеспечивал людей жильем. Вроде бы гуманнее этой профессии может быть только труд врача или учителя… Однако Глазов «засунул свою пятачину (как сдуру заявил на первом процессе Полетаев, явившийся без адвоката) туда, куда собака не сует свой…». В общем, подонок этот Глазов. Он усмотрел в схеме инвестирования и обратной отдачи нечто, что являлось (как потом утверждал на том же первом процессе прокурор) самым настоящим составом преступления. Николай Иванович нанимал для строительства фирму, после чего отправлял инвесторов вкладывать инвестиции именно на ее счет. Подрядчика, так сказать… Плохо, правда, что никто из инвесторов не знал, что «подрядчик» – не что иное, как образованная самим же Николаем Ивановичем организация. Директором там числился… Да кто интересовался, что директором там числился Фрол Макеевич Вафельников, спокойно доживающий свой девяносто шестой год рождения в глухом сибирском селении? Фрол Макеевич все знал о своей жизни. Как царя расстреливали – помнил, как в НКВД «стучал» – помнил, как Вену брал – тоже помнил, но вот тот эпизод, как он на протяжении пяти последних лет строил дома и продавал квартиры гражданам, на все том же процессе он не мог вспомнить при всем желании. Говорят, к тому возрасту, которого достиг Фрол Макеевич, людьми овладевает старческий маразм и они начинают откровенно валять дурака, даже не подозревая об этом. На это, собственно, и ссылался адвокат Николая Ивановича, вызванный на второй процесс после того, как Полетаев понял, что без юриста в суде не обойтись в любом случае.
Но это все, в том числе и адвокат, было потом. А сейчас была статья, автор которой Глазов доводил до будущих инвесторов, что если уж они не знают, в какую урну выбросить лишние деньги, то пусть они приходят к нему и отдают. Результат будет тот же самый, как если доверить деньги подрядчику Полетаева. Ни денег, ни квартиры. Когда все квартиры проданы и инвесторы заплатили деньги подрядчику, которого «нанимала» «строительная фирма» Полетаева, эти квартиры продавались еще раз, а потом – еще раз. Если инвесторов, то бишь идиотов, было много, то и – в четвертый раз. Когда дом покрывался крышей и квартиры принимали вид, пригодный для проживания, подрядчик исчезал, а Полетаев разводил руками и советовал второй, третьей и четвертой очереди инвесторов обращаться за справедливостью в суд, говоря избитую фразу о том, что он сам не ожидал такой подлости от подрядчика. Набрал денег, скотина, и пропал.
Подрядчик, как утверждал (ох, га-а-ад) Глазов, никуда и не исчезал. Он спокойно колол дрова в сибирской глухомани и варил кашу на таганке. И последнее, что он построил, была изба в далеком пятьдесят пятом. Когда же в статье подходило время назвать главного фокусника, Глазов скромно указывал пальцем на Полетаева, отворачивался и чертил туфлей на песке узор.
Как обычно в таких случаях, милиция успела вовремя. Нашелся и Фрол Макеевич, которого за счет прокуратуры доставили из Новосибирской области в Тернов с тремя пересадками, и остальные участники «подряда», которые о своей теневой стороне жизни – ни сном ни духом. Правильнее было бы сказать – ни ухом ни рылом, потому что первое, что они сделали, это отыскали в редакции Глазова по фамилии Гурьев и избили так, что он еле добрался до ближайшего райотдела. Когда его, приняв у него заявление, выпустили на улицу, его уже поджидал специально отправленный лимузин Полетаева.
Бедного журналиста ждала печальная участь. Сначала его искупали в проруби трое жлобов, которые сидели в лимузине, потом подвесили вниз головой на осину и били резиновыми шлангами до тех пор, пока не отнялись руки. У жлобов, разумеется. Журналиста снял с дерева бомж, случайно оказавшийся у реки.
Вот тут-то милиция и успела вовремя. Как раз в тот момент, когда едва откачали Глазова-Гурьева и Николай Иванович, решивший на время уехать в Испанию, покинул железнодорожный вокзал. То есть в тот момент, когда ловить было уже некого и нечего. Однако уже через год все образовалось. Полетаев вернулся из Страны Басков, а журналист вновь обрел способность писать статьи. Милиция сработала четко, быстро и почти по горячим следам. Полетаев оказался в СИЗО, а Глазов-Гурьев выступил на суде потерпевшим в числе тех двух сотен, которому подлый подрядчик продал уже дважды проданные квартиры.
Пять лет лишения свободы. Именно такой приговор вынес глупый судья по фамилии Струге, который рассматривал дело «терновского подрядчика-оборотня». Глупый, потому что ему предлагались и двухуровневая квартира в центре города, и эквивалент ее стоимости в рублях и в долларах, а он… Дурак, одним словом. Дурак и подонок. Он сам-то хоть знает, что такое пять лет за «решкой»?! Конечно, не знает, они же все несудимые…
Николай Иванович честно отмотал и откинулся. И стал внимательным и осторожным, как та собачка Павлова. Дедушка Павлов свое дело сделал и забыл, что с собачкой сотворил. А собачка не забыла… Так и со Струге. Тот наверняка забыл… А Николай Иванович – нет. Вот уже семь лет, как помнил. Пять лет в зоне и два последних года – здесь, на воле, дома.
Однако теперь Полетаев чист перед законом, им научен и им же воспитан. Теперь Николай Иванович ворует гораздо больше и гораздо незаметнее. Он владелец трех казино, которые перепали ему как раз после ухода из этого бизнеса господина Измайлова. Тот дел каких-то наркотических наделал, да освободилось после этого свято место. Полетаев ждать не стал и свято место занял. Чтоб, значит, разговоров не было, что оно пустует.
Но это работа. Куда без нее, если жрать сладко хочешь? А что касается души…
Для души Николай Иванович любил картины. Несмотря на то, что к мазкам великих мастеров, нанесенных теми на холсты пару веков назад, он был равнодушен, как корова к мясу, к живописи Полетаев относился трогательно. Всему виной была цена, которую указывали за нее на аукционе Сотби. Он никак не мог отождествить номинальную стоимость своего дома, указанную строителями в три миллиона долларов, с той же ценой «Маленького ныряльщика» Гойя размером сорок сантиметров на тридцать пять, предположительную стоимость которого указали устроители Сотби в прошлом году. Эту славную картинку со смеющимся на берегу то ли моря, то ли реки мальчиком телевидение так и не смогло показать на экране, объяснив такое безобразие отсутствием возможности обнаружить ее в природе. Эта картина потерялась из вида специалистов и просто ценителей сразу после начала Второй мировой войны. Последнее упоминание о ней было в сентябре сорокового года, когда один из генералов вермахта подарил «Ныряльщика» Герману Герингу. Через пять лет союзные войска смогли найти только Геринга. Понятно, что помимо темы о «Маленьком ныряльщике» у военного трибунала было еще кое-что, о чем им хотелось бы побеседовать со вторым человеком рейха. По этой причине картина пропала в хаосе человеческого безумия, как и тысячи других рукотворных достояний цивилизации.
Вспомнил Николай Иванович о «Маленьком ныряльщике» лишь в марте этого года. В один из холодных вечеров он, сидя в своем доме у гранитного камина и ощущая своим боком тепло от сгоравших березовых дров, смотрел телевизор и размышлял о том, нападут американцы на Ирак или нет. Ему самому в принципе было все равно, ибо Николай Иванович свято верил в то, что ни один из пяти известных поражающих факторов ядерного взрыва до Тернова не доползет. Между делом, демонстрируя то лицо Буша, слегка искаженное от боли за безопасность США, то покуривающего сигару меланхолика Саддама, телевидение снисходило до того, чтобы вкратце рассказать о том, чем живет земля русская. А земля жила протекающими крышами петербуржцев, разваливающейся в Новосибирске плотиной, очередной контратакой коммунистов на приближающуюся угрозу реформы ЖКХ и всем прочим, что в суммарном значении представляло для России гораздо большую опасность, нежели для Ирака бомбежка Бушем Хусейна. На двадцать восьмой минуте новостей не забыли и «о культуре». Один из руководителей Эрмитажа рассказал о том, как руководство нашей страны, с каждым годом демонстрирующее все большую и большую любовь к Западу, решило безвозмездно подарить Германии двадцать две картины известных мастеров. При упоминании Дега, Рафаэля, Моне, Матисса и Ван Гога у Николая Ивановича заныло сердце. Заныло не от любви к искусству, а от приблизительной стоимости работ, которые упомянул журналист. Все бы ничего, может быть, через час успокоился бы Николай Иванович, почил сном младенца, да только диктор упомянул новость, от которой Пролет слегка протрезвел и его стали обуревать демоны подозрения.
Коллекция из двадцати двух картин известных мастеров, явившаяся миру всего неделю назад, не историческая сенсация, а вполне нормальное для России явление. Всего картин было двадцать три. Их обнаружил русский капитан-интендант, чья часть вошла в Потсдам одной из первых. Во время обычного обыска, который устраивался на предмет обнаружения в домах недобитых фашиствующих элементов со «шмайссерами» и «фаустпатронами» в руках, им был обнаружен чемодан, приготовленный, по всей видимости, для бегства. Вскрыв тару, капитан по фамилии Медведцев нашел в нем ни много ни мало двадцать три картины известнейших западных живописцев. Ни слова не говоря о находке, он вывез их в Россию и немножко подержал у себя, в частной, так сказать, коллекции. Когда стало понятно, что ни в бывшем СССР, ни в нынешней России состояния этим не нажить, ветеран войны сдал картины государству. Так миру явилась «коллекция Медведцева». А потом диктор рассказал, глядя прямо в глаза Полетаеву, историю, после анализа которой Николай Иванович отодвинул тему Ирака на второй план.
Во время возвращения на родину, уже осенью сорок пятого года, часть Медведцева зашла в Югославию, где находилась приблизительно месяц. В ноябре сорок пятого Медведцев обнаружил, что из двадцати трех картин в его распоряжении оставалось только двадцать две. После расспросов с пристрастием было выяснено, что один из подчиненных Медведцева, гвардии рядовой Волокитин, затосковал в поезде по оставленной в Белграде девушке Снежане, написал ей письмо и отправил ближайшей оказией по адресу. Вся изюминка заключалась в том, что, не найдя в поезде бумаги, он покопался в чемодане интенданта, где всегда можно было найти какой-нибудь чистый бланк. Чистых листов он не нашел, зато обнаружил целую пачку маленьких рисунков капитана. Решив, что так будет даже пикантнее, он выбрал самый, по его мнению, интимный рисунок, на обратной стороне которого и написал возлюбленной Снежане свое письмо. Этот поступок был раскрыт Медведцевым лишь в тот момент, когда состав с техникой его части уже заходил на Белорусский вокзал. Простой поступок влюбленного гвардии рядового Волокитина лишил мир возможности лицезреть творение Гойя, так как теперь можно было быть уверенным в том, что шестьдесят лет назад «Маленьким ныряльщиком» либо растопили югославскую печь, либо уничтожили еще более кощунственным способом. Как бы то ни было, картина пропала, и надежды обнаружить ее в частных коллекциях приравнялись к нулю.