Билет в плацкартный вагон
- -
- 100%
- +
До войны он жил в большом портовом городе, работал на заводе, как и многие другие парни, а по вечерам любил играть на аккордеоне. Голубоглазый, белокурый, улыбчивый, беспечный паренёк очень нравился девушкам. Он выбрал одну из них, скромную, ладную, чистоплотную, серьёзную. Жили дружно, снимая комнатку, у одной актрисы. Родился сын – и вдруг война. В самые первые дни ушёл добровольцем на фронт, но повоевать не пришлось. Ранение. Плен. А домой в сорок первом пришло извещение: «Пропал без вести». Суровые испытания, не для слабовольных, выпали на его долю, но не сломили, оставив глубокие морщины и шрамы на его молодом лице и в душе. В самые невыносимо тяжёлые и самые светлые мгновенья своей жизни Павел вспоминал малюсенькую солнечную комнатку, где был так счастлив, и, конечно, своего крошку-сына с ангельским взглядом и беленькими длинными кудряшками и её, свою жену Леночку. К ним он шёл, превозмогая любые испытания и боль.
Павел стоял, курил, нахмурив брови и опустив глаза, из состояния глубокой задумчивости его вывел резкий паровозный свист.
Раздался гудок – и весь состав вздрогнул, пошатнулся, слегка попятился, словно страшился дальней дороги. Дёрнулись, проскрежетали вагоны – и снова застучали колёса по рельсам дружно и слаженно, радуясь своему движению. Поезд набирал скорость и уходил со станции, ускользая из виду и оставляя после себя облачко дыма и лёгкий сладковато-горький запах.
Павел затушил и бросил папиросу, вспомнил: «Куда? В какую сторону от вокзала нужно направиться?» В этом почти южном и сильно разбросанном по холмам городке он был всего два раза. Быстро сориентировавшись, он зашагал по малознакомым улочкам.
Было тихо. Город спал. Только его торопливые шаги гулко раздавались в ночи. Да луна, вечно печальная и одинокая, смотрела на него свысока с сожалением. И ему вдруг показалось, что он один-одинёшенек на всём белом свете и спешить ему некуда: его никто не ждёт. Отыскав нужное место, он ещё раз решил проверить свою зрительную память, нашёл и прочитал название улицы и номер дома, что стоял на самом углу. Дом был крепкий двухэтажный каменный, построенный ещё далеко до войны и уцелевший почти без повреждений. Павел долго ходил под окнами, курил, ёжился от холода, тёр руки и ждал, когда загорится свет в окнах. Наконец дождавшись – он направился к воротам, дёрнул ручку калитки, прошёл по двору и стал подниматься по крутой лестнице без перил и с разбитыми порогами. Открыв парадную дверь, он вошёл в коридор. Коридор был узкий и длинный, с крошечным оконцем, находящимся почти под потолком. Окно выходило в чей-то сад и было полностью закрыто ветвями деревьев, так что свет еле сочился даже днём. Было очень темно. Павел чиркнул спичкой. Высокие стены казались чёрными. Пахло помоями. Павел чуть ли не споткнулся о какое-то пустое ведро. Оно громыхнуло у него под ногами и покатилось. Он нагнулся, чтобы поднять его и поставить на место, и испачкал руки о влажную, липкую, мерзкую грязь. Он нашёл в кармане скомканный носовой платок, вытер руки, поправил шапку. Он сильно продрог, и от холода у него плясали зубы. Он подошёл вплотную к двери. Павел приехал за своей семьёй, которая – по его предположению – жила у своих родственников в квартире, перед дверью которой он стоял, заставляя себя постучать. Эта облезлая тяжёлая тёмная дверь разделяла его настоящее и будущее. Сейчас, стоя перед закрытой дверь, он мог надеяться на счастье, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, к своим ощущениям. Несколько раз ударил кулаком по двери, и до него донеслась приглушённая возня.
– Кто? – прозвучал вопрошающий пронзительный высокий осторожный и напуганный женский голос, то был голос её сестры.
Павел узнал этот голос и уже смело, громко позвал:
– Аня! Аня, открой мне! Это я, Павел. Я приехал за Леной и Женечкой.
Его приезду скорее удивились, чем обрадовались. Приём был холодный. Аня приоткрыла входную дверь и стала вглядываться в лицо ночного гостя, потом, его узнав, сказала:
– Лена у нас не живёт. Мы получили извещение с фронта и решили… Ты сам понимаешь. Лена вышла второй раз замуж за военного. Сейчас она живёт не то в Германии, не то в Польше.
– Где мой сын?
– Умер, умер ещё в сорок первом от менингита, – проговорила Аня быстро и тихо.
За спиной у Ани кто-то сильно закашлял, и недовольный хриплый мужской голос прокричал:
– Кого ещё принесло среди ночи? Гони их всех!
Аня закрыла дверь. От прошлой довоенной жизни у Павла остались только воспоминания, даже фотографии отняла война.
3. Гениальный план
Дойдя до фонтана, что на территории больничного городка, я так и не посмела раскрыть семейную тайну Елене Георгиевне, понимая, что говорить об этом в данный момент уже поздно.
– Ты иди, а я постою и посмотрю тебе вслед. Иди, не оглядывайся, – с ласковой улыбкой по-матерински сказала Елена Георгиевна.
– Я хотела вас проводить обратно… до вашего корпуса.
Елена Георгиевна отрицательно мотнула головой в ответ. Я не стала возражать и пошла прямо по дорожке к выходу, к воротам. У самых ворот я всё-таки не выдержала и оглянулась. Она по-прежнему стояла на том же месте, где мы только что простились. Елена Георгиевна махнула мне рукой так же, как она это всегда делала из окна своей кухни. И я ей в ответ тоже несколько раз махнула, как в прежние времена, и взглянула на неё весело, хотя мне было не до веселья. Это было единственное, что мы могли: чудовищная машина была уже кем-то запущена… остановить её ни у меня, ни у неё не было сил и средств.
За больничной оградой шла кипучая городская жизнь. Дзинькали неповоротливые трамваи, ревели и неслись наперегонки, задыхаясь от важности, автомобили по широким ухоженным улицам. Где-то, сбившись в кучу, чирикали, замаскировавшись в кустах, воробьи. Прохожие в бешеном темпе неслись куда-то, словно боясь, что их кто-то обгонит. Всё было – как всегда.
А вот те люди, которые не успели или не сумели включить все свои силы, чтобы двигаться в заданном для всех ритме города, те, кто в силу своего здоровья, возраста или каких-либо прочих причин оказался за больничной оградой, в тех мрачных, несмотря на яркое искусственное освещение, сиротских больничных покоях, – они были вынуждены временно или навсегда оставаться в них. И они смотрели на жизнь как бы со стороны, словно неровные буквы, написанные небрежно плохим учеником за полями школьной тетради.
Последние мучительные дни перед своей операцией Елена Георгиевна не испытывала никаких чувств жалости к прошлой своей жизни… и, наверное, как и у всех, недосказанной. Тем паче у неё не было никаких угрызений совести за те ошибки, которые пришлось совершить ей. Она была уверена, что за них она уже сполна расплатилась. Она сама чувствовала, как очерствело и покрылось коркой всё внутри у неё. Всем её существом овладел животный ужас, который испытывают приговорённые к смерти. Она задавала себе вопрос: хватит ли у неё сил на это испытание, ведь ей уже исполнилось восемьдесят два года. Ей не хотелось выглядеть жалкой, ей хотелось сохранить человеческое достоинство. За несколько дней до операции она совершенно отказалась от еды. Она даже не могла лежать и сидела у себя на койке, глядя на всех и на всё окружающее её спокойным обречённым взглядом. Единственным желанием у неё было, и об этом она сказала мне при последней встрече: «Хочу тихо умереть дома, в своей квартире». Знала ли она, догадывалась, что именно её квартира, стоящая тогда шесть миллионов, является главной причиной её боли и смерти.
Молодые, энергичные, уверенные в себе, рациональные, предприимчивые людишки, совершенно глухие и слепые к страданиям конкретного человека, преступно корыстные, цинично жестокие, живущие по общим бандитским примитивным схемам, давно уже приглядели её квартирку и поделили между собой миллионы за её будущую продажу. Собрав все сведения, они постепенно и осторожно убирали всех наследников всякими способами, чтобы это выглядело со стороны как можно естественнее. Пусть даже и дальних родственников, которые хоть чем-то могли разрушить их гениальные планы. Напялив на себя маски добропорядочности, образованности, эти люди-автоматы почти механически овладели навыком уничтожения неудачников и слабаков. Они издевались и смеялись над теми, у кого хоть чуть-чуть появлялся отблеск угрызения совести. Эти запрограммированные существа, сведущие во всех областях, не прочь присвоить не только чужие квартирки, но и чужие мысли, работы, рукописи, считая себя во всём правыми и застрахованными от всех неприятностей, способные всегда вывернуться так, что виновные останутся невиноватыми.
Как раз в это время мои родственники, в основном мужчины, уходили из жизни друг за другом. Все они, как правило, перед тем как сгинуть, лишались работы, а значит – средств для существования, попадая тем самым под власть нелепого случая, влача жалкое существование. Все они были – как винтики дьявольской машины самоуничтожения. Но самое обидное то, что многие из них так и не поняли, говоря словами Есенина: «Куда несёт нас рок событий…»[2] Я сама не сразу всё поняла. Только повзрослев, испытав полынный вкус потерь, примерив чужие одежды, узнав о схожести чужих судеб с моей, я постепенно стала разбираться – «что?», «к чему?», «из-за чего?»
Безусловно, девяностые годы были тяжёлым испытанием для многих в нашей стране. Если брать конкретного человека, то у каждого была своя история, но для многих одиноких людей, особенно пожилых, имеющих свою жилплощадь или ожидавших её получения, а были и такие, – вот у них, если взять во внимание их истории, можно найти много общего, особенно концовки.
4. Звоночки
Простившись с бедной Еленой Георгиевной, я возвращалась домой уже под вечер. Выйдя из электрички, пересела в маршрутку и помчалась по присмиревшему, уставшему за день городу среди фейерверка разноцветных огней. Жизнь не уснула в нём, а перешла в другую, имеющую свои правила, игры и развлечения. Иногда мне приходилось, мимоходом наблюдая, подсмотреть за кем-то из прохожих, кто вдруг нечаянно привлёк к себе моё внимание, – это были разные люди, но всех их объединяло одно желание, кото рое они старались спрятать даже от себя: им всем хотелось нравиться другим людям.
Конечно, люди нуждаются во внимании, поддержке, похвале и в уважении. В каждом человеке, если присмотреться, обязательно найдётся что-то хорошее.
И вот я уже дома, на площадке. Ключ сделал несколько поворотов в замке, и я вошла в квартиру, включила свет и прошла в комнату; несколько минут сидела в кресле, вороша память и давая оценку пережитым событиям. Потом взяла книгу со стола, открыла и начала искать ту страницу, на которой остановилась в прошлый раз. Вот, кажется, здесь: «Вспомни всех тех хороших людей, которых ты знал. Всех тех прекрасных людей. Ему стала невыносима собственная несправедливость. Несправедливость он ненавидел так же, как и жестокость…»[3] Нет, это я уже читала… стала листать дальше. «Господи, как хорошо, что у меня прошла злость. А то ведь я уже задыхаться начал – как будто ураган налетел. Злость – тоже роскошь, которой я, чёрт возьми, не могу себе позволить…»[4] И опять осечка. Мне понадобилось несколько минут, чтобы сосредоточится и найти наконец нужную страницу и строчку. Снова погружаясь в чтение, я незаметно удалялась от тяжёлых впечатлений дня, ухватившись за найденную нить повествования; вновь герои романа тянули меня вверх, в горы. И я, осторожно ступая, с угрюмым и усталым лицом тащилась за ними по узкой отвесной тропе. И разочарование, обиды, неуверенность, сомнения покидали мой дом, и глухая ночь отступала, пряталась за занавеской. Свет настольной лампы осветил огромный нескончаемый мир, я, забыв усталость и сон, мысленно шагала, стараясь догнать и не упустить из вида своих книжных товарищей. Хорошо, что книжные у меня есть друзья, а настоящих и реальных, что повстречались в жизни, я растеряла, безжалостно прогнала их, или они сами удалились от меня тогда, когда по-настоящему были мне нужны. Я расценила это как предательство и не желала больше идти с ними на контакт.
Я держу в руках робкий белый лист бумаги с чёрными мелкими значками, которые выстроились в ровные ряды друг за другом, как солдаты на параде. Сливаю значки в слова, читаю и слышу знакомый голос писателя. Ловлю его иронию, горечь пережитых разочарований, слышу тревогу его и радость. Я могу спорить с ним, испытывать восторг от остроты и точности воплощённой им мысли, но чаще всего я принимаю всё написанное им на веру и черпаю для себя его мудрость. Он для меня друг. Друг на всю жизнь. И пусть мы часто с ним живём в разных временных рамках и нас разделяют века и страны – я руководствуюсь и принимаю за правила то, что сумела понять и открыть для себя при чтении. Я закрываю прочитанную книгу, иногда даже плачу над авторской достоверной развязкой. Но чаще всего я испытываю удовлетворённость от того, что преодолела лень свою и слабость, дотянулась до самой концовки произведения. Я ставлю книгу на полку, но когда придёт час – снова возьму её, найду нужную страницу, угадаю пометку. Снова услышу знакомый голос и припомню нужный совет.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Сноски
1
Д. Конрад. Лорд Джим.
2
С. Есенин. Письмо к женщине.
3
Э. Хемингуэй. По ком звонит колокол.
4
Э. Хемингуэй. По ком звонит колокол.