- -
- 100%
- +
Пролог
Холод.
Он пришёл неожиданно, как вор, прокрадывающийся сквозь слои одежды, сквозь термобелье и пуховку, сквозь кожу и мышцы, прямо к костям. Алехандро Гутьеррес почувствовал его ещё до рассвета, когда проверял снаряжение у палатки. Его пальцы, обычно такие ловкие, с трудом застёгивали карабины. Дыхание превращалось в белые клубы, которые тут же замерзали в воздухе, осыпаясь мелкими кристаллами на перчатки.
– Минус двадцать пять, – пробормотал он, глядя на термометр. – И это ещё до восхода.
За его спиной раздался шум раскрывающейся палатки. Эйвинд Ларсен высунул голову, его светлые волосы торчали в разные стороны, а на щеках остались следы от спального мешка.
– По моим расчётам, сегодня должно быть не холоднее минус восемнадцати, – сказал он, щурясь на термометр.
– Твои расчёты могут отправиться в одно место, – проворчал Алехандро, доставая из рюкзака ледоруб. – Горы живут по своим законам.
Ледоруб, старый, проверенный, с гравировкой "Мария, 2005", вдруг треснул у него в руках. Резкий звук, похожий на выстрел, разнёсся по ущелью, отражаясь от скал. Алехандро замер, разглядывая слом. Сталь лопнула ровно посередине, как будто кто-то аккуратно разрезал ее ножом.
– Вот черт, – прошептал он.
Эйвинд подошел ближе, его дыхание учащалось от холода.
– Это… нехороший знак, – сказал он, поднимая обломок.
– Знаки – для суеверных старух, – отрезал Алехандро, но в голосе его прозвучала неуверенность. Он вспомнил, как десять лет назад, в Пиренеях, у его жены Марии сломался ледоруб за день до того, как сорвалась лавина.
– По данным Института полярных исследований, – начал Эйвинд своим обычным лекторским тоном, – 83% альпинистских смертей происходят из-за игнорирования мелких неполадок в снаряжении.
– Заткнись, – резко сказал Алехандро. – Просто заткнись.
Он швырнул обломок ледоруба в снег, где тот мгновенно исчез, как будто его и не было.
Эйвинд вздохнул, доставая из кармана GPS.
– Ветер усиливается. Через два часа здесь будет пурга.
Алехандро посмотрел на небо. Облака, низкие и тяжёлые, ползли по горизонту, как стадо испуганных овец.
– "Когда ветер дует с запада, а облака ползут как крабы – жди беды", – процитировал он слова своего первого гида, старого баска, который научил его читать горы, как книгу.
Эйвинд усмехнулся:
– Мой дед, рыбак с Лофотенских островов, говорил: "Приметы – это то, во что верят те, кто не умеет читать барометр".
Они стояли друг против друга, два человека, два мировоззрения, разделённые не только национальностью, но и всем своим опытом. Алехандро, выросший в тени Пиренейских гор, с детства знал, что горы – это капризные и опасные. Эйвинд, воспитанный среди фьордов и ледников, верил только в цифры, графики и научные прогнозы.
– Ладно, – наконец сказал Алехандро. – Давай проверим твой барометр.
Они продолжили подъём, не зная, что через три часа лавина накроет их с грохотом, который будет слышен за несколько километров.
Лавина
Она пришла без предупреждения.
Сначала был тихий шёпот – едва уловимый звук, похожий на шорох крыльев. Потом гул, нарастающий, как гром, переходящий в рёв. Алехандро успел лишь обернуться, прежде чем белая стена снега обрушилась на них.
Он помнил только ощущение падения, удары о камни, снег, забивающийся в рот, в нос, в глаза. Потом – темнота.
Первое, что он почувствовал, придя в себя, – боль. Острая, пронизывающая, исходящая откуда-то из глубины тела. Второе – тишину. Не ту мирную тишину гор, а густую, давящую, будто ватой заткнули уши.
– Ларсен? – его голос вернулся эхом от ледяных стен.
Ответом стал стон. В свете фонаря Эйвинд лежал, прижатый к стене пещеры, его лицо было бледным, почти прозрачным от боли. Он сжимал бок, и сквозь разорванную куртку сочилась кровь.
– Перелом? – Алехандро, автоматически доставая аптечку, вспомнил, как десять лет назад в Андах его напарник умер от такого же удара о скалу.
– Ребра… – Эйвинд скривился. – Но главное – это.
Он поднял диктофон. Кассета все ещё крутилась.
– Запись идёт уже… – посмотрел на часы, – сорок минут. Я начал, когда ты был без сознания.
Алехандро взял аппарат. Из динамика доносилось его собственное хриплое дыхание.
– "17:34. Это… Эйвинд Ларсен. Если вы слышите это – мы под лавиной на северном склоне…"
Голос норвежца на плёнке звучал странно спокойно, будто он вёл лекцию для студентов.
– Ты записывал это, когда я умирал? – Алехандро ощутил прилив ярости.
– Я записывал правду, – поправил его Эйвинд. – В 1963 году в Доломитах двое альпинистов оставили дневник – они вели его девять дней, пока не замёрзли. Прочти его – и поймёшь, что в конце все пишут одно и то же.
Алехандро выключил запись.
– Тогда давай писать не как все.
Снаружи завывал ветер, но здесь, в ледяном коконе, воцарилась тишина – та самая, что бывает перед исповедью.
Разговор в темноте
– Ты веришь в Бога? – неожиданно спросил Эйвинд.
Алехандро, занятый перевязкой его раны, остановился.
– Зачем?
– Просто интересно. В таких ситуациях люди обычно начинают верить.
– Я верю в горы, – сказал Алехандро. – Они ближе к Богу, чем любые церкви.
Эйвинд слабо улыбнулся:
– Мой дед говорил, что Бог – это просто эхо нашего крика в пустоте.
– Твой дед, кажется, много говорил.
– Он был мудрым человеком.
Алехандро вздохнул, откидываясь на ледяную стену.
– Если мы умрём здесь…
– Когда, – поправил Эйвинд.
– Если, – настаивал Алехандро. – Если мы умрём здесь, то что останется после нас?
– Эта запись.
– И что? Кто-то найдёт ее через сто лет, послушает и скажет: "А, ещё два дурака, которые полезли на гору".
Эйвинд закрыл глаза.
– Может быть. Но хотя бы они узнают наши имена.
Тишина снова заполнила пещеру. Где-то за стенами бушевала пурга, но здесь, в этом ледяном склепе, было почти тепло. Или это уже начиналось обморожение?
Алехандро взял диктофон.
– Тогда давай расскажем им всю правду.
И он нажал кнопку записи.
Часть перваяПредел
Глава 1Предчувствие
Бильбао, Испания. Утро.
Бильбао встречал рассвет шумом мусоровозов и криками чаек. Алехандро проснулся от того, что холодный морской ветер хлопнул ставнями о подоконник. Он лежал неподвижно, слушая как за стеной Кармен наливает воду в кофейник – точные, экономные движения, выработанные за пятнадцать лет брака. На тумбочке рядом с фотографией Луисы в первом классе лежали его старые походные часы с треснутым стеклом – подарок Хавьера перед их последним совместным восхождением.
Он встал, и босые ноги коснулись кафеля, холодного как ледниковая морена. В спальне пахло нафталином от зимних вещей, которые Кармен достала накануне, и едва уловимым ароматом лаванды – ее любимые саше в комоде. Из открытого окна тянуло запахом жареного миндаля с уличного лотка и солёного бриза с залива.
– Опять не спал? – Кармен стояла у плиты, помешивая чоризо. Её голос звучал устало, без ожидания ответа. – В три часа я слышала, как ты ходил по кухне.
Алехандро молча налил себе кофе в жестяную кружку – подарок дочери на прошлый день рождения. Надпись "Лучший папа" уже выцвела от многочисленных мытьев.
– Сегодня везёшь Луису в школу? – спросила Кармен, разбивая яйцо о край сковороды одним точным движением.
– В восемь тридцать. Потом мне нужно зайти в бюро.
– Опять в бюро? – она резко повернулась, и капля жира со сковороды упала на розовый халат, оставив жирное пятно. – В прошлый раз ты "зашёл в бюро" и пропал на три дня в Пиренеях. У нас через неделю родительское собрание.
Он потянулся за салфеткой, но Кармен уже отвернулась, вытирая пятно краем халата. За окном зазвонил колокол церкви Сан-Николас, отсчитывая семь утра. Внизу на улице старуха-соседка выгуливала таксу, которая яростно лаяла на кота, греющегося на крыше "Ситроена" 1992 года.
– Это важный клиент, – сказал Алехандро, хотя знал, что Кармен уже поняла. Она всегда понимала.
– Все твои клиенты важные. Пока не приходит время платить по счетам. – Она поставила перед ним тарелку с яичницей, где желток был аккуратно отделен от белка – как она делала всегда, зная, что он не любит, когда они смешиваются.
Он хотел что-то ответить, но в этот момент в комнату ворвалась Луиса в пижаме с рисунком альпинистских карабинов – подарок отца в прошлом году.
– Пап, а правда, что на Монблане есть мумии альпинистов? – девочка запрыгнула ему на колени, пахнущая детским шампунем и сном.
– Не мумии, малая, – он поправил ей растрепавшиеся за ночь косички, – просто… очень холодно там. Настолько, что люди…
– Они превращаются в ледяные статуи! – перебила Луиса, сверкая глазами. – Мне Амина вчера рассказывала! Говорит, они стоят там как привидения и шевелятся, когда дует ветер!
Кармен резко хлопнула дверцей холодильника:
– Хватит этих страшилок за завтраком. Луиса, иди одеваться.
Когда девочка выбежала, на кухне повисло молчание. Алехандро ковырял вилкой в яичнице, наблюдая как солнечный луч играет в кофейной лужице на столе. Кармен стояла у окна, спиной к нему, и смотрела как старуха-соседка тщетно пытается оттащить свою таксу от дерева.
– Ты же обещал, – сказала она наконец, не оборачиваясь. – После того случая в Андах. Больше никаких зимних восхождений в одиночку.
Он положил вилку, оставив яичницу почти нетронутой:
– Я не один. Со мной будет норвежец. Профессионал.
– Какой норвежец? – Кармен резко повернулась, и он увидел в ее глазах тот же страх, что и десять лет назад в больнице.
– Из Бергенского университета. Гляциолог. Мы… – он потянулся за рюкзаком, стоящим у двери, – мы исследуем изменения ледников на северном склоне.
Кармен молча взяла со стола его паспорт, который он положил туда накануне вечером. Лист с французской визой был аккуратно подогнут, чтобы не бросался в глаза.
– Три года назад, – сказала она тихо, – когда ты уезжал в Доломиты, ты тоже говорил про "исследования". А потом я получила звонок из больницы в Больцано.
За окном завыла сирена скорой помощи – должно быть, опять кто-то из стариков в соседнем доме. Алехандро встал, оставляя кофе недопитым.
– Это другая ситуация. У нас есть спутниковый телефон, полный комплект снаряжения…
– Как у Хавьера было? – Кармен бросила паспорт на стол. – Помнишь? Новейшие ледорубы, страховка на миллион евро… Не помогло же, правда?
Он резко вдохнул, ощущая как старый шрам на боку – подарок того самого обвала в Андах – начинает ныть, предсказывая перемену погоды.
– Я должен это сделать, – сказал он просто. Больше не было слов, которые бы она не слышала раньше.
Кармен посмотрела на него, потом медленно вынула из кармана халата смятый листок – его билет на поезд до Барселоны. Она знала. Всегда знала.
– В восемь тридцать, – сказала она, кладя билет обратно на стол. – Не опоздай к школе. Луиса ждёт тебя у ворот.
Когда она вышла, Алехандро остался один на кухне, слушая как за стеной Луиса напевает песенку про снежного человека, собирая рюкзак в школу. На улице такса наконец-то отвязалась от дерева и теперь радостно лаяла на голубей. Где-то в порту загудел корабль, отправляющийся в Англию. Жизнь продолжалась, обычная, будничная, тёплая. А у него в рюкзаке уже лежали билеты, снаряжение и двадцать три письма – по одному на каждый день его отсутствия. На случай, если гора решит оставить его у себя навсегда.
Осло, Норвегия. Вечер.
Бар "Фьорд" располагался в подвальном помещении старого терминала аэропорта Осло. Потолок здесь был настолько низким, что высокие посетители невольно сутулились, а вентиляционная система временами издавала звуки, похожие на завывание горного ветра. Эйвинд Ларсен сидел в своём привычном углу, где деревянная стена была украшена фотографией его отца на фоне Эвереста. На столе перед ним стоял стакан с традиционным норвежским картофельным ликёром, который в этом баре готовили по старинному рецепту с добавлением тмина и аниса.
За стойкой Торгейр, бывший полярник с обмороженными пальцами, медленно перебирал бутылки на полке. Его массивная фигура отбрасывала тень на стену, где висели:
Пожелтевшая карта Антарктиды 1980-х годов
Фотография первой норвежской экспедиции на Южный полюс
Коллекция старых ледорубов разных эпох
Часы с застывшей стрелкой, показывающей 17:34 – время, когда в 2002 году погибла группа альпинистов на К2
"Опять не спишь?" – голос Торгейра прозвучал хрипло, как всегда после утренней сигареты. Он поставил перед Эйвиндом тарелку с копчёной сёмгой и ржаными хлебцами. "Третий день подряд вижу тебя здесь в это время".
Эйвинд медленно развернул яркую открытку, присланную из Франции. Бумага пахла дорогими духами и чем-то ещё – возможно, снегом с альпийских вершин. "Приглашение на самоубийство", – пробормотал он, показывая Торгейру текст: "Монблан. 4810 м. Приезжай, если осмелишься. Les Aigles Blancs".
"А, эти парижские снобы", – Торгейр вытер руки о фартук, оставляя следы от рыбьего жира. "Они тебе до сих пор не могут простить, что ты взял Эверест без кислорода, когда их звёздный альпинист вернулся с обмороженными лёгкими".
Эйвинд потянулся за ликёром, но вдруг замер, услышав знакомый звук – скрип кошек по кафельному полу. В дверях стоял молодой парень в новой альпинистской куртке, неуверенно оглядывающийся по сторонам.
"Видишь его?" – Эйвинд кивнул в сторону новичка. "Я был таким же двадцать лет назад. Полный идей, амбиций… и полного непонимания, что такое настоящие горы".
Торгейр хмыкнул, доставая из-под стойки старую фотографию: "А вот ты на первом восхождении. Тот же взгляд". На снимке молодой Эйвинд стоял рядом с высоким мужчиной – точной его копией, только на двадцать лет старше.
"Отец говорил, что горы не прощают две вещи – самоуверенности и страха", – Эйвинд отпил ликёра, ощущая, как тепло расходится по телу. "Но он не договорил главного – они не прощают и тех, кто приходит к ним с неправильными вопросами".
За окном прогремел взлетающий самолёт, заставив задрожать стаканы на полках. Торгейр налил себе напитка, его татуировка-компас на предплечье шевельнулась, когда он поднял стакан: "Так зачем ты вообще летишь к этим французам? После всего, что было…"
Эйвинд достал из кармана потрепанный блокнот, раскрыл его на странице с пометкой "Северный маршрут. Январь 2013". "Видишь эти цифры? Это данные о движении ледника за последние десять лет. Здесь что-то не так. Каждый январь на этом участке…" Он замолчал, заметив, как новичок у барной стойки заинтересованно навострил уши.
Торгейр понизил голос: "И этот испанец? Гутьеррес? Он знает, на что подписывается?"
"Он знает больше, чем говорит", – Эйвинд развернул на столе карту, где красным были помечены пять точек вдоль северного склона. "Каждый год 15 января он проходит этот маршрут в одиночку. Ровно десять лет подряд. Как часы".
В баре внезапно запахло жареным луком – из кухни вынесли тарелку с горячими закусками для компании шумных туристов. Эйвинд сморщил нос – этот запах всегда напоминал ему о дешёвых горных приютах в Альпах.
"Ты говорил с его женой?" – Торгейр вытер стакан так тщательно, будто пытался стереть с него прошлое.
"Она отказалась меня видеть. Но передала через дочь…" Эйвинд достал конверт с детским рисунком – гора и две фигурки у подножия. "Она знает, что он не вернётся в этот раз. И все равно отпускает".
За окном зажёгся свет на взлётной полосе, окрашивая лицо Эйвинда в синеватый оттенок. Он допил ликёр, ощущая, как алкоголь смешивается с усталостью последних бессонных ночей.
"Рейс в шесть утра", – сказал он, вставая и поправляя рюкзак, из которого торчали кошки и древко ледоруба. "Если через две недели не будет вестей… ты знаешь, где искать".
Торгейр молча кивнул, его взгляд скользнул по фотографии на стене – групповой снимок экспедиции 1994 года, где среди улыбающихся лиц выделялось одно серьёзное – молодого Эйвинда, стоящего рядом с отцом в последний день перед тем роковым восхождением.
Когда дверь за Эйвиндом закрылась, Торгейр достал из-под стойки старую карту Монблана, где кто-то аккуратно обвёл красным карандашом тот самый северный маршрут. На полях было написано: "Ледник не прощает дважды. 17.01.2003".
Школа «Sagrado Corazón». 8:05 утра.
Осеннее утро в Бильбао начиналось с характерного гула мусоровозов и криков рыбаков, возвращающихся с ночного лова. Влажный воздух был насыщен ароматами только что испечённого хлеба из пекарни на углу, солёного бриза с залива и едва уловимого запаха хвои – городские рабочие уже начали украшать улицы к предстоящим праздникам.
Школьный двор "Sagrado Corazón" представлял собой оживленный муравейник. Дети в синей форме с гербом школы на груди сновали между старыми платанами, чьи листья уже начали желтеть. На фасаде здания, построенного ещё в 1912 году в неоготическом стиле, висела вывеска с девизом школы: "Cor scientiae, cor compassionis" – "Сердце знания, сердце сострадания".
Луиса прыгала по лужам, оставшимся после ночного дождя, ее новый жёлтый рюкзак подпрыгивал за спиной, а резиновые сапоги с изображением единорогов оставляли чёткие отпечатки на мокром асфальте.
– Пап! – ее звонкий голос перекрывал общий гомон. – А правда, что на Монблане есть замёрзшие люди? Амина вчера сказала, что они стоят там как статуи, и их лица сохранились идеально! Она видела фотографии в интернете!
Алехандро поправил сбившийся капюшон ее куртки, ощущая под пальцами шероховатую ткань. Он наклонился, чтобы завязать шнурок на ее левом ботинке, который вечно развязывался.
– Видишь ли, "ma petite", – начал он, стараясь подобрать правильные слова, – в горах иногда случаются трагедии. Лёд сохраняет тела альпинистов, но это не мумии в привычном понимании. Это… – он запнулся, – это скорее памятники самим себе.
Из кармана его куртки торчал ярлык от нового детского рюкзака с GPS-трекером – подарка "на всякий случай".
– Значит, они действительно там стоят? – глаза Луисы расширились. – Как в музее? А можно их потрогать?
В этот момент к ним подбежала Амина, дочь марокканских иммигрантов, которая вечно щурилась, отказываясь носить очки. Её голубой платок – обязательный атрибут школьной формы – был повязан небрежно, открывая тёмные кудри.
– Месье Гутьеррес! – девочка сделала изящный реверанс, которому научила ее бабушка, бывшая танцовщица. – А правда, что вы идёте на ту самую гору? Там же опасно! Моя тётя говорила, что каждый год там гибнут люди!
– Амина! – Луиса нахмурилась и топнула ногой, поднимая фонтан брызг. – Я же просила тебя не говорить об этом!
Алехандро почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он посмотрел на часы – старые механические, подарок Хавьера перед их последним совместным восхождением. Стрелки показывали 8:15 – через сорок пять минут его поезд в Барселону.
– Девочки, – он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с детьми, – горы – это как… как очень строгие учителя. Они требуют уважения, внимания и подготовки. Но если все делать правильно…
– То можно найти сокровище! – перебила Луиса, хватая отца за руку. – Ты же говорил, что на вершинах прячутся самые красивые облака!
Из школьных дверей вышла учительница физкультуры – седая женщина лет шестидесяти с лицом, напоминающим рельефную карту Пиренеев. Её голос, привыкший командовать на ветру, легко перекрыл шум детских голосов:
– Гутьеррес! Бенсаид! На утреннюю линейку! Сегодня у нас репетиция рождественского спектакля!
Луиса вдруг серьёзно посмотрела на отца и сунула руку в карман куртки. Она вытащила смятый листок бумаги.
– Держи, – прошептала она. – Это мы с тобой на вершине. Чтобы ты не забыл, как мы выглядим.
Алехандро развернул рисунок – синяя гора и две маленькие фигурки на вершине. В углу детской рукой было выведено: "Для самого лучшего папы".
– Я… – его голос дрогнул. – Я обязательно вернусь, "ma petite". И мы вместе…
– Месье Гутьеррес! – внезапно крикнула Амина, перебивая его. – А правда, что на вершине можно увидеть сразу пять стран? И что там есть специальная книга, куда все записывают свои имена?
Дети вокруг захихикали, а учительница физкультуры покачала головой, вспоминая, наверное, десятки таких же отцов, которые уходили в горы. Алехандро лишь махнул рукой и быстро зашагал к выходу, где его ждал таксист – старый баск с лицом, изрезанным морщинами, как горная тропа.
Когда машина тронулась, он через окно увидел, как Луиса и Амина стоят, обнявшись, и что-то оживлённо обсуждают. А потом обе одновременно помахали ему рукой – одна энергично, как метроном, другая – изящно, как балерина.
Таксист включил радио, где передавали прогноз погоды для альпийского региона. Диктор говорил о приближающемся шторме и понижении температуры. Алехандро закрыл глаза, вдыхая смесь ароматов – кожу сидений, морской воздух, проникающий через приоткрытое окно, и едва уловимый запах школьного мела, оставшийся на его пальцах после прощания с дочерью.
"Пять стран", – думал он, разглядывая детский рисунок. Да, с вершины Монблана действительно можно увидеть пять стран. Но самое важное всегда оставалось невидимым для глаз – те невысказанные слова, те обещания, которые он дал самому себе десять лет назад, стоя над трещиной, где навсегда остался Хавьер.
И теперь, с детским рисунком в кармане и двадцатью тремя письмами в рюкзаке, он снова шёл к этой горе – не за триумфом, а за прощением.
Аэропорт Барселоны «Эль-Прат». Терминал 1. 21:30.
Зал ожидания напоминал огромный аквариум – холодный свет люминесцентных ламп отражался в полированных гранитных полах, создавая ощущение нереальности происходящего. Воздух был густым от смеси ароматов – терпкого кофе из соседнего кафе, сладковатого запаха только что испечённых круассанов и едкого оттенка дезинфицирующего средства, которым протирали пластиковые кресла. Где-то вдалеке слышался равномерный гул голосов – смесь испанского, каталонского и десятка других языков сливалась в единый шумовой фон.
Алехандро медленно шёл по коридору дьюти-фри, его походный рюкзак с альпинистским снаряжением мягко постукивал по спине. Витрины магазинов сверкали хромированными поверхностями, предлагая последние покупки перед полётом. В одном из них, заставленном рядами парфюмерных флаконов, стояла молодая продавщица. Её тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, а на запястье красовалась татуировка компаса – детально проработанный прибор со стрелкой, указывавшей строго на северо-запад.
– Вам нужен подарок? – спросила она, прежде чем Алехандро успел открыть рот. Её голос звучал устало, но в уголках карих глаз прятались смешинки. – Для женщины или для себя?
Алехандро поставил рюкзак на пол, чувствуя, как напряглись мышцы спины после долгого ожидания в очереди на регистрацию. Его взгляд скользнул по полкам с флаконами, останавливаясь на одном – простом, без излишеств, с белой этикеткой.
– Выбираете классический аромат, – констатировала продавщица, доставая флакон. – Интересно, почему именно этот? – Она повертела флакон в руках, и свет ламп отразился в стекле. – Это же довольно редкий выбор для мужчины.
– Моя жена… – Алехандро запнулся, поправляя ремень рюкзака, – она любит этот запах с тех пор, как мы познакомились в университете. В аудитории химического факультета пахло точно так же – жасмином и… чем-то ещё.