Апокалипсис Внутри

ГЛАВА 2, в которой Адриан ужинает с родителями

Во время ужина Адриан не мог избавиться от ощущения, будто сидит перед родителями абсолютно голым. Отец то и дело поглядывал на него мельком, и всякий раз, когда Адриан ловил его взгляд, то встречал в нём разочарование, смешанное, правда, с толикой сочувствия. Мать же смотрела на него прямо, беззастенчиво; в её глазах читалась такая боль, как будто один только вид сына царапал ей кожу когтями. Адриан не мог понять, действительно ли он выглядит настолько ужасно, или родители просто преувеличивают. Разумеется, ему тоже не нравилось своя унылая физиономия, но в глазах матери он, казалось, стал инвалидом; а в глазах отца – не оправдавшим надежд товаром.

Первые несколько минут, пока все ели, за столом повисло напряженное молчание; только тихонечко звенели вилки, чавкали рты – особенно громко у отца – да телеведущая из новостей тараторила что-то об экономическом коллапсе, угрожающим Алмынии.

– Знаешь, Адриан, пути Господни неисповедимы, – наконец сказала мать, – То, что ты вернулся – это к лучшему. Так что не стоит расстраиваться.

– Я и не расстраиваюсь, – сказал Адриан.

Потому что расстраиваются в детстве, когда ломается любимая игрушка; а когда ломается жизнь, просто расстроиться – уже не вариант.

– И потом, – добавила мать, – в Рычме сейчас не так плохо...

– Я тебя умоляю! – воскликнул вдруг отец и вскинул руки. – Как глушью была, так ею и осталась! Ничего в этом чертовом городе не меняется! Да и в стране тоже!

– Я пытаюсь подбодрить Адриана, а ты только масла в огонь подливаешь.

– Пускай лучше правду знает.

Мать махнула рукой в сторону отца, мол, не слушай его, и продолжила:

– Знаешь, в центре открылось новое заведение, то ли бар, то ли кафе...

– И что? – пробурчал отец. – Подумаешь – кафе! – Он произнес это слово с таким возвышающим пренебрежением, словно кто-то собирался сделать из этого кафе резиденцию для Господа Бога. – Этот город надо менять основательно. Дороги нормальные прокладывать, руины восстанавливать. А не строить какие-то... кафе!

– Я хотела сказать, Адриан, что... может, ты подыщешь там работенку. Помнишь отца Давида, твоего одноклассника? Так вот, он владелец этого заведения. Уверена, если ты обратишься к нему, он тебя там пристроит. Официантом, например. Или барменом.

При мысли о том, как он обслуживает жителей города, многие из которых знали его лично, Адриану сделалось тошно. К тому же иметь дело с рычмовскими пьянчугами – наверняка тот ещё геморрой.

– Хорошо, я подумаю над этим, – соврал Адриан; затем сделал свой голос колючим, как если бы хотел упрекнуть: – А пока можно мне немного отдохнуть?

– Конечно, сынок, конечно... Отдыхай, набирайся сил. Мы тебя никуда не торопим.

На этом матери следовало бы замолчать, но она продолжила:

– Я просто хочу, чтоб ты нашёл работу заранее, вот и всё. Чтоб не искать потом. Знаешь, как говорится... Зачем откладывать на завтра то, что…

– ...можно сделать сегодня, – закончил Адриан, испытав желание провалиться сквозь землю.

– Вот именно.

Он вдруг вспомнил, что мать работает домохозяйкой у местного авторитета, какой-то шишки в алмынском правительстве, и спросил:

– А как насчет твоего работодателя?

– Виктора?

– Да, его самого.

Мать как будто растерялась, веки её затрепетали, точно бабочки. Адриан понял: она не хочет, чтоб он работал рядом с ней. Но почему? Стесняется его? Или боится, что он оплошает, сделает какую-нибудь глупость, из-за которой она потеряет уважение на работе? Наверное, оба варианта вместе.

– Я спрошу, но не уверена, что найдется что-нибудь подходящее.

– Понятно.

Адриан посмотрел на отца: тот работал охранником в портовом складе и тоже мог иметь сведения об открытых вакансиях. В принципе, Адриан был бы не против устроиться на работу где-нибудь в порту – подальше от городской жизни. Физической работы он не боялся (так как подрабатывал грузчиком на протяжении года), а близость моря могла бы вновь разжечь вдохновение. Но всё это – потом: сейчас же Адриану хотелось лечь на кровать и проваляться в ней до наступления весны.

– Вот зря ты говоришь, – обратилась мать к отцу, – будто здесь ничего не изменилось. Этим летом у нас, между прочим, появились туристы.

– Туристы? – ахнул Адриан.

– Твоя мать пургу несёт. Туристы! – На сей раз отец произнес слово так, будто этих самых туристов возносили как пророков. – Ну приехало человек десять. Посмотрели на город, искупались на море и сразу уехали.

– Тебе лишь бы поспорить!

– Причём тут «поспорить»? Я говорю по фактам, как есть. То, что сюда приехали десять человек, ничего не меняет.

– В этом году приехало десять, а в следующем, может, сто приедет.

Отец задрал голову кверху и громко, театрально рассмеялся. Забавно, как их некогда буйные конфликты, едва не перераставшие в драки, вылились теперь в столь безобидные, даже как будто наигранные разногласия. Адриан вспомнил, как отец, бывало, опрокидывал столы и едва ли не пар выпускал от злости, если был раздраженным, а сейчас вот – сидит и смеётся.

«А может, – подумал он, – родители наладили отношения благодаря тому, что я уехал?»

Это было бы логично: Адриан часто становился их камнем преткновения. Так, мать отдавала себя его воспитанию целиком и полностью; пыталась заполонить собой каждую клеточку в его личном пространстве, и отцу это, конечно, не нравилось. Всякий раз, когда он пытался участвовать в жизни Адриана чуть больше, чем ему полагалось, ревнивая мать приходила в бешенство – и начинались скандалы. «Ты не умеешь воспитывать! – кричала мать в приступе гнева. – Я не позволю тебе испортить нашего сына!» Отец тогда рычал, швырял столы со стульями, и Адриан, не понимавший, что происходит, бежал защищать мать.

Для неё он был чем-то большим, чем просто сын; он был её смыслом жизни, её кардиостимулятором. Именно поэтому мать отреагировала так болезненно, когда узнала, что Адриан хочет уехать. «Я умру, если с тобой что-то случится, – говорила она ему перед отъездом, – Покончить с собой я не смогу, ведь я христианка, но сердце моё точно не выдержит».

– Если в следующем году сюда приедет сто туристов, – сказал отец, отсмеявшись вдоволь, – то я отрежу себе голову.

– Ну что за вещи ты говоришь! – возмутилась мать и пнула его рукою. – Взрослый человек, а ведёшь себя как ребенок.

Адриан чувствовал, что тема разговора плавно уходит в нужном направлении, и хотел было воспользоваться этим, как внезапно мать повернулась к нему и спросила:

– А у тебя там была девушка?

При слове «девушка» по её лицу пробежала смутная, едва уловимая тень, как если бы один факт того, что Адриан делил свою постель с какой-нибудь девицей, вызывал у неё тихий ужас.

– Нет, не была.

– Вообще ни разу?

– Если ты имеешь в виду что-то серьёзное, то нет, ни разу.

Адриан говорил правду: немногочисленные его попытки завести отношения обернулись прахом, и он сам не знал, почему. Всякий раз, когда девушки проявляли к нему интерес, он чувствовал, как что-то внутри него, точно барьер, противится потенциальному сближению, и обрывал с ними контакты. Да, ему не нравилось быть одиноким, но в конце концов Адриан убедил себя, что просто не способен испытывать романтические чувства.

Рассказывать об этом родителям он не собирался.

Когда вся картофельная запеканка благополучно переместилась в желудок, – а вместе с ней и большая часть закусок – мать принесла черничный пирог, от которого исходил приятный, пряный аромат. Она положила его на стол, точно сокровище, с едва ли не религиозным благоговением и, взявшись за нож, строго проговорила:

– Только не привыкайте, что так будет каждый день.

– Да поняли мы уже, – буркнул отец.

Пирог оказался вкусным, прямо как в детстве, – сладким, с легонькой ягодной кислинкой; а благодаря душистому имбирному чаю и вовсе таял во рту. Правда, комментарии матери относительно тех материальных жертв, на которые она пошла, чтоб пирог этот испечь, – вопреки строго расписанному бюджету, – подбавили-таки горчинки в нежное тесто.

Жадно глотая кусок за куском, Адриан вдруг понял, что молчание продолжается, и, пока мать не перехватила инициативу, решил наконец воспользоваться моментом и произнёс:

– Расскажите, что происходило в Рычме в моё отсутствие.

Адриану действительно было интересно узнать последние городские новости, но предметом его подлинного любопытства – удовлетворение которого приносит удовольствие, а не просто знание – были лишь дурные извествия: о том, как кто-то сел в тюрьму, или упал с крыши и разбил себе позвоночник, или потерял близкого человека. Не то чтобы подобные новости могли сильно утешить его, продемонстрировав, насколько выгодно он смотрелся на фоне других неудачников; но было в них свое особенное, какое-то неповторимое очарование, как если бы каждая такая новость, точно звонкая монетка, заполняла невидимую копилку внутри него. Адриан был уверен, что нечто похожее испытывал каждый житель Рычмы, но далеко не у каждого хватило бы ума познать природу этого любопытства.

Кроме того, Адриан надеялся, что поставленный им вопрос отвлечёт родителей от обсуждений его жизни.

– Особо ничего интересного, – пожала плечами мать, как будто отвергнув его план, – и потом, ты же знаешь, я не люблю собирать сплетни.

Эти слова были проникнуты настолько явным лицемерием, что оно ощущалось на физическом уровне.

– Все любят сплетни, – отрезал Адриан. – И ты тоже. Просто притворяешься.

– Ах, – не стала спорить мать, – ну я не знаю, что тебе рассказать… Помнишь Еву, дочь Виктора? Такая мартышка была в детстве, страшненькая, а как выросла, стала похожей на лебедя. Выскочила замуж за какого-то парня из Синополя, сейчас живёт вместе с ним.

Сведения о том, кто на ком женился, представляли для Адриана наименьший интерес. Другое дело – кто с кем развелся.

– Ещё что-нибудь?

– Ну…помнишь Веру, мою знакомую с церкви? Когда ты был маленьким, она часто приходила нам в гости и приносила тебе конфеты. Бедняжка вся в долгах. Вложила деньги в какую-то финансовую пирамиду и всё потеряла.

Черт. Сейчас нужно быть осторожным. Хотя Адриан не вкладывал деньги ни в какие пирамиды – а баловался спекуляциями на рынке рискованных активов – сходство их положений было очевидным, и легко могло вернуть Адриана в центр родительского внимания.

– А ты так же потерял деньги? – нанес отец предательский удар.

– Нет, я потерял их… на фьючерсах.

Правильнее было бы сказать, что он терял их много раз – всякий раз надеясь сорвать куш – но последняя потеря стала роковой. Вырвавшись из родного захолустья, а вместе с ним и от цепких лап помешанной на опеке матери, Адриан надеялся, что во внешнем мире его ждет хорошее будущее, и не расписывал в голове никаких планов. Ему казалось, что он непременно найдет применение своим талантам, свяжет свою жизнь с творческой деятельностью, но вместо этого получил удушающую рутину, целью которой являлось одно, – выживание. Работа, сон, работа, сон… Мир показал Адриану свои зубы, вгрызся в него, точно бешеная собака, и не желал отпускать. То ли в силу наивности, то ли откровенной глупости, Адриан полагал, что, сумев покинуть Рычму, уже сделал главный шаг для достижения того, о чём мечтал, и всё остальное придет само, прямо в руки, стоит только протянуть их. Но самостоятельная жизнь обернулась кошмаром, который высасывал из него все соки.

Тогда Адриан решил, что готов рисковать деньгами ради возможности выбраться из этого кошмара. И так, на протяжении последних двух лет, кошмар обретал новые, еще более безобразные формы, и закончился тем, что он снова здесь, – вынужденный сидеть перед родителями, точно какая-то бактерия под микроскопом.

– Ты же вроде всегда умным был, – сказал отец, – так зачем полез в эти дела? Это же для дураков сделано… Как казино.

Адриан мог бы поспорить, но смысла в этом не было. Как и сил спорить.

– Дома надо было оставаться, – вставила мать, – работал бы себе тихонечко, рисовал бы в свободное время… того глядишь, к этому времени бы уже деньжат накопил. – Мать умолкла, посмотрела на него, как будто обдумывая, стоит ли продолжать, и все-таки решилась: – А вместо этого шесть лет жизни спустил в унитаз.

Адриан знал, что эти слова соответствовали действительности примерно на девяносто восемь процентов и не стали для него шокирующим открытием; однако ранили его так глубоко и больно, что на несколько секунд он попросту разучился дышать.

– Скажешь тоже – унитаз! – Отец в очередной раз оскорбил слово своей интонацией. – Никуда он ничего не спускал. Ну, погулял немного, опыта набрался. А ошибки каждый допускает. Главное, что вся жизнь ещё впереди.

Адриану показалось, что отец возразил матери не по тому, что действительно верил в свои слова, а просто из супружеской вредности.

– Конечно, конечно... – залепетала мать. – Ляпну иногда тоже, не подумав... Адриан, прости меня, пожалуйста. Я не это имела в виду.

Пока способность дышать медленно возвращалась, Адриан вперил свой взгляд в мать и обратил внимание на то, что она накрашена. Конечно, он заметил это еще при встрече, но прямо сейчас помада на губах матери показалась ему чем-то странным, выбивающимся из общей картины. Впрочем, напомнил он себе, мать всегда любила хорохориться: предельная религиозность сочеталась в ней с желанием выглядеть неотразимо при любых обстоятельствах; и если порой это сочетание казалось весьма органичным, то порой, как сейчас – просто странным.

Словно быть такой, как мать, могла только страшная старуха.

– Просто хватит уже говорить обо мне, – сказал Адриан таким ледяным голосом, что испугался себя сам.

– Хорошо, сынок. – Мать поёрзала на стуле и как будто уменьшилась. – Ты только приехал, такой уставший, а я, дура, чешу своим языком, действую на нервы... Плохая я, плохая, нельзя мне даже рот открывать.

Адриан понимал, что она ждёт опровержения своих слов, и нарочно молчал. Тогда мать сделала обиженное лицо и до самого конца ужина не проронила ни слова.

Встав из-за стола, Адриан пошёл наверх, принял душ и сообщил родителям, что идёт спать. Пожелав друг другу спокойной ночи, они мирно расстались, и Адриан, наконец, лёг в кровать и погрузился в глубокий, блаженный сон, впервые за долгое время лишённый сновидений.

ГЛАВА 3, в которой Адриан понимает, что ему нужно

Проснувшись, Адриан долгое время не мог понять, где находится. Очертания комнаты, в которой он вырос, проступали медленно, с неохотою, как если бы внезапное осознание, где именно он пребывает, могло изувечить его разум. Когда же осознание наконец пришло, Адриан тяжко вздохнул и взглянул на часы. Время было половина двенадцатого дня.

Встав с кровати, он первым делом взглянул на свою сумку, в которой лежали не разобранные вещи, и, поморщившись, решил, что займется ими потом (а лучше всего, чтоб ими занялась мать). Затем напялил на себя домашнюю пижаму, которую мать предусмотрительно оставила на стуле, и вышел из комнаты.

Во всём доме стояла тишина: родители были на работе. Адриан знал, что мать должна вернуться к шести часам, а отец – к полуночи, и это знание было единственным, что сейчас ободряло дух. Дом находился в его полном распоряжении.

Оказавшись в ванной, Адриан присмотрелся к своему отражению и с удивлением обнаружил, что выглядит заметно лучше, чем вчера. Впалые его щеки чуть набухли, кожа приобрела здоровый оттенок, а волосы за ночь взлохматились так, что сквозь них больше не было заметно залысин. Неужели один только мамин пирог мог сотворить такое чудо? Едва ли.

Умывшись, Адриан спустился по лестнице, и, пока ступеньки тихонько поскрипывали под его ногами, он поймал себя на мысли, что был бы совсем не против жить в этом доме. Правда, мгновение спустя он понял, что главным условием для этого являлась бы смерть родителей – либо их физическое перемещение. А поскольку ни то, ни другое ему в скором времени не светило, то стоило отбросить эти мысли.

Однако сделать это не удалось. Адриан задался вопросом, а каково ему будет без родителей, и запустил новый виток оных размышлений. Да, сейчас он, будучи безработным и безденежным, зависим от матери с отцом, как младенец, и внезапная их смерть не принесет ему ничего, кроме дополнительных проблем; но что, если это случится чуть позже, – когда он обретет источник дохода (спустя недели? месяцы? полгода?) Станет ли он горевать по ним? Или, напротив, почувствует, как с души упал тяжелый камень?

Задумываться над такими вопросами казалось чем-то аморальным, но Адриан уже не мог остановиться.

Итак, с отцом всё ясно сразу: его смерть не затронет ни один нерв в душе Адриана. И как бы сильно ему ни хотелось, вопреки отшлифованному матерью сердцу, почувствовать что-то к отцу, – который, как показал вчерашний ужин, был человеком более здравомыслящим, чем мать, – Адриан понимал: этого не случится, даже если тот вознесёт к его ногам миллионы.

Совсем иначе дела обстояли с матерью. Если она умрет, то умрет часть Адриана. И не просто умрёт – спокойно и безболезненно – а растворится в нём, как в серной кислоте; взорвётся внутри него, точно звезда, и превратится в чёрную дыру, и будет ныть, и опустошать его, пока не засосёт в себя всё... Нет, даже думать об этом было больно. Какими бы противоречивыми ни были их отношения, Адриан понимал, что любит мать, любит, хочет того или нет, и её смерть станет для него концом света.

Наконец, спугнутый мрачностью рисующихся в голове картин, Адриан решительно отбросил все эти мысли и зашёл на кухню. На столе лежала записка, на которой красивым витиеватым почерком было написано: «Завтрак оставила в холодильнике. В вазе на столе лежат деньги, вдруг понадобятся». И подпись снизу – «Твоя мама ❤».

Адриан представил, как мать пишет эти слова, вкладывая в них свою любовь, и вдруг проникся к этому образу чувствами. Да, эта мать была не настоящей, лишенной острых углов, но ведь именно такой он её любил. Доброй, нежной, и... на расстоянии?!

Позавтракав разогретыми в микроволновке макаронами с сыром, Адриан достал сигарету и вышел на крыльцо. Погода стояла прохладная, пасмурная; дневной свет, приглушенный затянувшими небо тучами, был цвета кожи мертвеца и, казалось, растекался над крышами домов, словно ядовитый газ.

– С ума сойти, – проговорил Адриан вслух и поёжился.

Скоро эта фраза станет его привычкой.

Он закурил и, проводив взглядом пролетавший в небе самолёт (в котором одновременно хотелось и не хотелось оказаться), присел на стульчик. Внезапно им овладело странное, беспокойное чувство. Адриан всё никак не мог понять, с чем оно связано, пока не расслышал стук собственного сердца: во всей окрестности стояла гробовая тишина.

Впрочем, объяснение этому нашлось быстро.

Дело в том, что, привыкнув к жизни в большом городе, Адриан воспринял эту тишину как что-то необычное, пугающее; но потом быстро сообразил, что для городка вроде Рычмы – тем более в такую погоду – тишина была явлением естественным, и искать в ней что-то странное не имело смысла.

И всё-таки... уж слишком зловещим было это царившее повсюду безмолвие.

Следом за первой сигаретой Адриан выкурил вторую. Он долго думал, чем же хочет заняться сегодня, но ничего путного в голову не приходило. Разобрать вещи? Нет, пока неохота. Выйти погулять? Прохладно. Кино посмотреть? Да ну нет. Поработать над визуальной новеллой, которую он начал делать ещё три года назад, и каждый раз забрасывал? Даже думать об этом не хотелось.

И вдруг – озарение.

Адриан ненавидел вкус алкоголя и выпивал очень редко, но прямо сейчас, вопреки всем обстоятельствам, ему захотелось напиться. И не просто напиться, нет, а нажраться, как бродяга в подворотне; как последняя скотина – до беспамятства. Так, чтоб гравитация подкашивала ноги, а голова вскружилась, точно юла.

«Наверное, – подумал Адриан, – именно так становятся алкоголиками».

Во всяком случае, он знал, кто может составить ему компанию. Марта. Его школьная подруга из параллельного класса, и единственный человек в Рычме, с которым он до сих пор поддерживал контакт. Марта уже знала, что он приедет, и, будучи заядлой любительницей выпить, она наверняка согласится на его предложение.

Он достал телефон и, недолго мешкая, позвонил ей.

– Здорова! – раздалось в трубке её мужицкое приветствие. – Ну что, приехал уже?

– Да. Ещё вчера.

– Поверить не могу. И когда ты собираешься ко мне прийти?

– Я подумал, может быть, сегодня...

– Отлично! – воскликнула Марта так громко, что Адриан едва не отдернул телефон от уха. – У меня как раз сегодня выходной. Давай дуй ко мне. Отпразднуем твой приезд!

Несмотря на то, что они продолжали общаться, Адриан не посвящал её в свои проблемы, а Марта не особо старалась их выведать. Поэтому она и сказала «отпразднуем», как будто было что праздновать.

– Слушай, а у тебя есть, ну... бухло?

– Скажешь тоже – конечно есть! Но у меня только одна бутылка водки, нам на двоих не хватит. Возьмешь что-нибудь по пути?

– Эм... а что взять?

– Да бери что хочешь. Я буду всё.

Адриан нахмурился.

– Слушай, – сказал он, словно извиняясь, – ты же знаешь, я пью редко, и... я в этом не разбираюсь.

– Ой, понятно... – Голос Марты стал звонким и певчим, как у маленькой девочки. – Возьми тогда сладенькое пиво.

– Марта, я серьезно!

– Ну ладно, бери еще одну водку. И газировку какую-нибудь. Для себя.

– Вот газировка мне не помешает.

– Тюфяк, – бросила Марта.

Адриан улыбнулся: впереди его ожидало весёлое времяпрепровождение.

Договорившись встретиться с Мартой через час, Адриан зашёл обратно в дом. Он взял деньги, оставленные матерью на кухне, и пересчитал их: на предстоящие покупки их хватит сполна.

Настроение поднималось, думать о завтрашнем дне уже не хотелось. В конце концов, хоть один раз в жизни он заслужил этого простого низменного счастья. Заслужил забытья. И если ему повезет, то сегодня ночью он захлебнется в собственной блевотине.

Однако прежде чем уходить, нужно было предупредить мать. Уже заранее подготовившись к её недовольству, Адриан с неохотой набрал мамин номер.

– Как спалось? – спросила та, подняв трубку.

– Хорошо.

– Записку на кухне увидел?

– Да, спасибо.

Мать помолчала, как будто переваривая его благодарность, и наконец спросила:

– Ты чего-то хотел?

– Да, я хотел сказать, что пойду к Марте.

– Что-о!? Ты до сих пор общаешься с этой... – Мать явно искала подходящее слово, но, не найдя никакого приличного, просто выпалила: – ...девушкой?

– Да. А что такого?

– Адриан, ты даже не представляешь, какие о ней ходят слухи. Ты знал, что она алкоголичка? Пьёт беспробудно. И со всеми спит.

– С её-то габаритами? – усмехнулся Адриан.

– Её габариты ей не мешают. Все в городе говорят, что она... шлюха, прости Господи.

Адриану сложно было представить, чтоб Марта – девушка не с самой изысканной фигурой – обслуживала всех городских самцов. С другой стороны, Марта то и дело вскользь упоминала о своих многочисленных партнерах, а в таком замкнутом месте, как Рычма, выбор среди легкодоступных женщин был невелик. «На безрыбье и рак рыба», могла бы сказать мать.

– Мне всё равно, что про неё говорят, – резко произнес Адриан. – Она моя подруга.

– Неужели она тебе нравится!?

– Не нравится она мне! Мы с ней просто друзья.