Признания первого министра юстиции России

Рассуждение о посте

Жизнь наша есть время искушения, а пост время воздержания. Искус сей дабы удобнее препровождать, выдуманы разные способы, между которыми почтено за лучшее средство пост, и посему для невоздержных людей установлены нарочные дни, в которые бы они, посвящая себя благоговению, презирали прелести мира, укрощали необузданныя свои желания и привыкали помалу быть готовыми умирать, ибо умирать необходимо должно. Многие думают, что пост не в брашне состоит, но в отчуждении от злых дел. Священное Писание говорит то же; я, против сего не споря, говорю с философом: «Человек! правило тебе в жизни сей – терпи и убегай». Но поступим далее.

Некоторая древняя секта не употребляла мяс; она, не заколая себе в пищу никакого животнаго, довольствовалась одними плодами и разными растениями. Для чего ж? станется, она или жалела пожирать животных, кои все имеют некоторыя сходства с человеком, как то: телесныя чувствования и тому подобное, или верила переселению душ человеческих в скотов, или, может быть, из опытов знала, что мясá разгорячают кровь, утучняют тело и способствуют усиливанию стремления страстей наших. Спрóсите вы меня: верю ли я всему этому? Не знаю. Древний Зинон, однако, говорит: страсти в нас от скотства происходят; я разумею чрез сие обжорство, плотоугодие и роскошь, чему, кажется мне, согласно и в Священном Писании у нас не что иное как Зиноном называемое скотство именовано чревобесием и включено в число смертных грехов. То ли сие у нас слово знаменует, я не намерен входить здесь ни в изъяснение, ни в прение с богословами, но то неоспоримая истина, что наевшийся досыта человек мало способен к движению телом и к действованию умом. К чему ж он способен? к праздности, а праздность есть мать всех пороков. Из сего следует, что напрасно новые философы проповедуют нам: «чтó-де Богу нужды, едúм ли мы суп с ветчиной, или горох разваренный?» Богу, конечно, нужды нет, да нам нужда. Желая вознестися к Существу нашему духовному, обитающему в горних, должно не только душу свою очищать добрыми делами, но и плоть свою истощать сколько можно, чтоб она не отягощала нас и делала бы дух наш бодрее и свободнее воскрилиться к своему началу. Для сего богомудрые мужи в разные веки, в разных странах, граждане на земли неба, ангели неба на земли, поучали всегда имети пост; совет им, конечно, благ. Христос, глава церкви нашей, постяся сам, утвердил пост. Для чего же нам не последовать им? Пост есть лучшее средство противу злых дел; он утверждает нас в добродетелях, ежели он состоит и просто в воздержании только от многих брашн (угощений).

Лучший друг сложению человеческому, умеренность, – умеренность в пиршестве, умеренность в посте. Сия полезная нам добродетель, сохраняя здравие души и тела нашего, вспомоществует им в исполнении всех христианских и человеческих должностей; впрочем иной пост, кажется мне, должен быть в благодатных странах, изобилующих лучшими земными и древесными плодами Греции и Малыя Азии, иной под шестидесятым градусом северныя широты; иной просвещённых людей, иной непросвещённой черни. Главнейшее при сем правило есть – быть во всём послушным совести своей. Не желал бы я иметь другом такого человека, который, не сохраняя правил о посте, узаконенных святыми отцами, говорит: не наблюдать поста тяжкий есть грех; однако Бог милосерд. Кто мне порукою, что такой человек, находя свою пользу, не изменит мне, говоря: изменить другу есть тяжкий грех, однако Бог милосерд. Hic nиger est, hic malus, hunc tu, christiane, caveto.

1779

Дом Державин на Фонтанке. Старинная гравюра

Образец державинских рассуждений на религиозную тему. Рассуждение было опубликовано в «Санкт-Петербургском вестнике» в декабре 1779-го.

Проект речи Сената на шведский мир

Всемилостивейшая государыня! Что более возбуждает к радости человеков и производит в них чувство благодарения, как не защищение благосостояния и спасение их жизни? Что более монархов показывает отцами отечества и уподобляет Божеству, как не великодушие в опасностях, а по преодолении оных, милосердие? В первом они велики и во втором богоподобны бывают. Россия оба изящныя сии качества в тебе, несравненная монархиня, видит. Ты защитила от опасностей, нанесённых войною королём шведским, и ты ей даровала мир.

Кому неизвестно, что сей наш сопредельный сосед, разорив вдруг союз дружбы, внезапною бурею возшумел на северныя твои области, в то самое время, когда все силы наши обращены были к полуденному краю на поражение гордаго Оттомана. В недрах тишины столица сия покоилась. Не было ей в ограждение ни достаточных войск, ни укреплённых градов. Цвели торговля, художества, науки, возвышались здания под сению благотворительных твоих законов. Под назиданием твоей кротости почивала здесь безопасность и благоденствие. Отверзто было сердце наше.

Должно достойную честь отдать и неприятелю. Ежели начинание его войны было несправедливо, то план ея великолепен. Быстрое его и незапное на нас нашествие, благовременное и предприимчивое домогательство всею силою, а особливо в последнюю кампанию, престольнаго града сего, обещало ему несомненныя и великия выгоды. Мечтатели политических происшествий, как будто уже в событии видели, какой жребий определяется краю сему, какой конец война та иметь должествует, которая с одной стороны предпринята со всею готовностию и с замыслами на завоевание; а с другой, по необходимой только нужде, для спасения мирных граждан с малым числом неготовых и необученных воинов. Понимали и мы, какая настояла опасность. Наконец были уже и самовидцами приближения того вражескаго морскаго ополчения, когда флоты твои, то льдами в недействии, то ветрами препинаемы и разделяемы были, а сухопутныя войска от болезней весьма уменьшены. Уже освещался горизонт сей молниями, уже Петрополь громами в основании своём потрясался. Тайные враги перешёптывали и внутри сердец своих радовались близкому удару, висящему над главами нашими. Явные и присные друзья наши с бледным молчанием и вздохами ожидали решительнаго часа или, как представлялось им, совершенной нашей гибели. Малодушные мыслями шатались. Хотя истинные сыны отечества бодрствовали, надеялись на своё мужество, на Божию помощь и на твоё покровительство; но в ревности и в сердечном чувствовании прискорбия казалось им, что всё на них возставало, что от изваяннаго образа Петра Великаго исходил стон, что сей герой, создатель града сего, блаженствующий в вечности, в неодушевлённом памятнике своём просил спасения своей славы. Словом, не столько от прямаго бедствия (ибо всякий твёрдый разум видал, что не легко у Россиян разорить столицу), сколько от смятения народнаго, от молвы недоброжелателей и более от огорчения и досады на нечаянность, и самыя неробкия сердца объяты были ужасом. Ты одна пребыла непоколебимою! Твой прозорливой разум, твоё мужественное сердце, твоя великая душа носили в себе Бога. С Его всесильным подкреплением ты тотчас нашла в себе самой надёжную защиту твоим подданным и непреоборимую врагами. Ты имела удовольствие видеть любовь к тебе народа твоего (ибо она в опасности наиболее познаётся), с каким усердием, с какою радостию малочисленныя твои войски, как на пир, на брань выступали; а особливо по объявлении войны в первый раз, когда нечаянность и безызвестность умы поражали и ужас всюду предшествовал, стремились они так сказать на неизбежную жертву. Се урок монархам, которых не любят подданные! Се превозношение обожаемых ими! Се торжество твоё и твоё величие! Ты оградилася усердием твоих подданных. Ты утвердила на сердцах их свои противу врагов ополчения; кратко сказать: мудрыя твои распоряжения и твоё собственное предводительство нашли скоро средства не только сопротивляться, но и побеждать. Ты умела избрать предводителей, к времени и обстоятельствам способных, которые где должно медлили, где нужно уклонялись, где следовало противоборствовали и защищались; а где решимость требовала, там, несмотря на превосходныя силы, с мужеством нападали, поражали и всё опрокидывали. Величие государей познаётся в выборе своих сотрудников; но ты сверх того непрестанно и сама бдение своё на них простирала; ободряла, разсыпала щедрость, вдыхала душу и производила героев. В самое строптивое для нас и бедственное время для перваго шага твоих ополчений, ты не пощадила единароднаго твоего сына, подпору престола и утешительную надежду империи, врагам противупоставить. Сколько ты трудов сама подъяла, сколько безпокойствий потерпела, сколько ночей без сна препроводила и дражайших Всевышнему испустила вздохов, в охранение нашей безопасности! Ты показала подвиги, неописанные опыты мужества твоего и великодушия.

Богу всемогущему благословляющу праведное твоё оружие и препровождающу везде успехами бранные твои подвиги, ты несколько крат преславно торжествовала над противниками твоими в Севере без отделения сил от полуденнаго твоего противу Турков ополчения, где также безпрестанно совершались громкия победы. Хотя признаться впрочем должно, что иногда и Шведы имели свои удачи, а особливо где им отменное счастие в непредвидимых случаях споспешествовало, как то по совершенном разбитии их большаго флота самыя стихии им паче их самих поборствовали; однако храбрость везде воинства твоего и твоё неослабевающее о нём промышление превозмогли, преодолели, попрали все усилия расторопнаго и отважнаго твоего противника, который наконец вторично крепчайшими оплотами, нежели в первый раз, совершенно был окружён и заперт. Ожидали только способнаго ветра и твоего мановения на конечное его истребление. Тут, по-видимому, охладел жар наступающаго на нас героя; познал он, что Россияне, или паче дух великой Екатерины, никакими исполинскими противоборствиями непобедим. Едва успел он сие помыслить, едва преклонил пред тобою своё оружие, человеколюбие твоё спешило простерть ему мирную и благодетельную твою руку. Хотя ты имела благоприятный случай выиграть ещё знаменитую победу, уничтожить надолго всё его морское ополчение, а тем самым усугубить звучную побед твоих славу и присовокупить державе твоей несколько ещё из областей его, а паче совершенно отмстить за нанесённое тебе им несправедливое огорчение; но поелику сердце твоё чуждо мести, поелику ты ничего скорее оскорблений твоих не забываешь и поелику милосердие твоё поставляет лучше щадить и самых неприятелей, нежели пролитием их крови приобресть владычеству твоему целую вселенную; то неукосненно побеждённому твоему недругу даровала ты непостыдный мир, возвратила ему твою дружбу, спокойствие Северу и блаженство нескольким миллионам человеков. Слёзы умиления, восторги радостных семейств тебя ныне благословляют.

Седящей тебе днесь на престоле величества твоего, окружённой великолепием славы и сиянием твоих добродетелей, Сенат твой, великая самодержица, в лице всей Российской Империи и гласом всего твоего верноподданнаго народа приносит тебе всеусерднейшее поздравление с торжеством сим и всеподданнейше благодарит за мужество твоё во время брани и за милосердие твоё, миром оказанное; а равно и за прочия твои безчисленныя благодеяния в продолжение двадцатиосьмилетняго твоего преславнаго царствования, на нас излиянныя, как то: законодательство, благоустройство, правосудие, кротость, великодушие, милосердие, щедроты и многия другия в краткости сего времени неудобоизъясненныя добродетели и великия деяния, которыми, по признанию целаго света, не уступаешь ты самым лучшим государям и самым изящнейшим героям. При сем возносим мы к Подателю всех благ тёплыя моления наши, да ниспошлёт Он своею к тебе милостию, по превозможении и надменной Порты, также благопоспешный и полезный мир; да сохранит твоё безценное здравие и всего твоего пресветлейшаго Дома в безчисленные годы, к неувядаемой славе и вечному благоденствию твоих верноподданных. Но какое слово, какая жертва достойны будут твоих доброжелателей и удобны изъяснить наши чувствования? Мы давно тебя нарекли великою и премудрою отечества матерью: Россия восклицаниями и вселенная плеском давно соответствуют сему нашему признанию. Потомство готово начертать на скрижалях вечности сии безсмертныя и любезныя роду человеческому наименования. Ежели бы тебе угодно было, мы бы нарекли тебя и богоподобною. Но тебе ничто не благоприятно, кроме любви нашей к тебе. Зри же, радостных сердец владычица, в сем твоём Сенате разныя племена, разные языки Империи твоей совокуплёнными, целые полсвета в засвидетельствование тебе безмолвнаго своего и благоговейнейшаго повиновения, колена свои преклоняет пред тобою.

1790

Русско-шведская война 1788—1790-го завершилась Верельским мирным договором. Державин подготовил эту речь для обер-прокурора Ф.М. Колокольцева. Он должен был зачитать её в Сенате. В реальности Колокольцев зачитал речь, которую подготовил Пётр Завадовский.

Записка о положении Державина, как директора Коммерц-коллегии

По докладу моему 1-го апреля о злоупотреблениях по таможням ревельской и астраханской, о коих дела из тамошних уголовных палат поступили уже в пр. Сенат, ея императорское величество высочайше приказать соизволила, дабы казённые сборы и торговля не оставались долее в руках ненадёжных, сообщить высочайшую ея величества волю генерал-прокурору, чтоб те дела решить без очереди немедленно, и чтоб мне по тем и прочим по таможням и по торговле делам, в Сенат вступающим, яко по вверенной мне части, присутствовать, каковую высочайшую волю я тогда же ему, генералу-прокурору, и сообщил; на что от него, от 4-го числа апреля, получил письменное уведомление, чтоб я с ним по той сообщённой мною высочайшей воле изъяснился; вследствие чего и объявил он мне словесно, что ея и. величество изволила отменить реченное данное мне позволение, а чтоб только астраханское дело решено было без очереди. Но как в высочайших законах императора Петра I и собственных ея и. величества повелено: в указе 722 января 12 дня, во 2-м пункте: «Президентам коллегий входить в Сенат по делам: 1, когда какия нужныя ведомости получатся; 2-е когда какой указ в государстве публиковать надлежит; 3, когда суд бывает генеральный; 4, когда какое новое дело решения требует, и 5, когда императорское величество присутствует»; – в должности Сената 722 года апреля 27 дня, во 2 пункте: «Когда какое дело в коллегии решить не можно, то те дела президенту коллегии приносить в Сенат и объявлять генерал-прокурору и оныя решить в Сенате»; – в высочайшем учреждении о управлении губерний, в статье 91: «Государев наместник или ген. – губернатор, когда приедет в столицу, заседает в Сенате в общем собрании и в том департаменте, где ведомы дела его ведомства, и в оном бывает ходатаем по делам ввереннаго ему наместничества и имеет голос, так как и прочие заседающие в Сенате»; – поелику же по означенным делам: астраханской таможни, из поступивших ко мне писем от советника Диланчеева и пакгаузнаго надзирателя Тарарина открываются новыя обстоятельства, которых, сколько я слышу, в поступившем в Сенат производстве нет:

1-е, что якобы тамошний губернатор, пособствуя тайно провозителям товаров, велел из пакгаузов усильным образом без осмотру взять безпошлинные и запрещённые товары и выпустить оные на корабле; 2, что взято было из таможни казённых денег 10.000 руб. и употреблено во взяток для закрытия означеннаго злоупотребления; по ревельской: князь Николай Васильевич ко мне пишет, что и он примечает за тамошнею таможнею безпорядки; но за решением в пр. Сенате о тайном посредством сей таможни провозе российской монеты в чужия государства дела, остаются там казённые интересы и торговля в руках ненадёжных чиновников: то и не осмеливался я, по генеральному регламенту главе 16, 19 и 20, таковых известий скрыть, а обязанным себя нашёл доложить ея величеству и чтоб позволено мне было по тем делам и по прочим таможенным и вообще по коммерции присутствовать в Сенате, потому что ежели президенты и правящие должность генерал-губернаторов по своим делам имеют право присутствовать в оном, то, я будучи член Сената, наиболее к тому почитал себя в праве. Главнейший же повод того доклада моего ея величеству происходил из осторожности, что предместник мой граф Александр Романович Воронцов, сколько мне известно, по точной силе означенных законов формально в Сенате не присутствовал, а может быть по особой высочайшей воле, или по препоручению пр. Сената брал к себе приватным образом дела по его части, в его бытность в Сенате случавшияся, и делал по оным свои примечания; то я, не решась сам собою на таковое требование дел, принимал смелость доложить и просить высочайшаго ея величества соизволения на присутствие по делам моей части в Сенате, к чему бы мог я быть приглашённым в тот департамент, где они производиться будут. Поелику же, как выше явствует, что генрал-прокурор объявил мне на то воспрещение ея императорскаго величества, которому я с благоговением и повинуюсь; но осмеливаюсь, однако, теперь по недоразумению моему ещё испрашивать высочайшаго соизволения: как мне поступать ныне и впредь в подобных случаях? вносить ли дошедшия до меня по коммерческой части бумаги, требующия решения Сената, лично как президенту, в оный, присутствовать ли по оным, или оставаться в неизвестности, чтó по моей части происходит? В последнем случае, как то и удостоивая к местам таможенных служителей, не буду уже я иметь никакого средства ни защищать их невинности, ни настоять о строгом с них взыскании за какое-либо злоупотребление; словом, без сего права не могу уже назваться правящим должность коммерц-коллегии президента.