Аморит, любовь моя. Возможное будущее России

Вот эти записи.

***

«У меня мало времени. Возможно, его нет совсем. Но я попытаюсь рассказать обо всем подробно. Я думаю, мой рассказ может вызвать интерес у астрономов, а может, и у наших политиков.

Но прежде я хотела бы сказать, что очень люблю Глеба, и совсем не виновата в том, что со мной происходит помимо моей воли. Прости меня, дорогой, если сможешь.

Вечером, – это было в конце июля, – спустя неделю после отъезда Глеба в командировку, я не находила себе места. Последнее время мы виделись почти ежедневно, и я уже не мыслила свою жизнь без него.

Я легла спать около одиннадцати и долго не могла уснуть, все вспоминала наши встречи и три ночи. Я чувствовала себя виноватой перед Глебом. Я видела, что он недоволен мной как женщиной, потому что очень уж я походила на бревно. Наверное, я холодная от природы, во всяком случае, секс меня никогда не интересовал. До Глеба я даже ни с кем не целовалась и не любила это. Мне противно, когда кто-то совал свой слюнявый язык в мой рот. Меня абсолютно не трогали ребячьи уловки. Володьке Маркину, перепортившему половину девчонок нашего класса, я чуть не оторвала член, который он уверенно сунул мне в руку на новогодней вечеринке. Это у него такой способ завоевания девчонок, действовавший, кстати, нередко безотказно. Я ему там что-то повредила. Он даже в больнице лежал, после чего в нашей школе уже не появился – перешел в другую.

Лишь с Глебом я стала просыпаться. Я полюбила его с первого взгляда и могла отдаться ему раньше, если бы он захотел. Наверное, он ждал, когда я дозрею. Ждать ему пришлось долго, пока я не стала испытывать в себе перемены. Меня начали волновать его ласки, поцелуи, я хотела слушать, что он любит меня. А когда это произошло, я старалась, как могла. И все равно он остался недоволен.

А в ту ночь, когда я осталась одна, проводив Глеба в командировку, на меня что-то нашло. У меня даже закружилась голова, так я хотела, чтобы он был со мной. Я словно наяву представила, как он вошел в комнату и подошел ко мне. Он сдвинул одеяло и начал снимать с меня ночную рубашку. Движениями тела я помогала ему. Он еще не касался и не ласкал меня, а я уже вся трепетала от страсти, до сих пор мне неведомой. Когда же он коснулся моей груди и начал целовать тело, я испытала такое наслаждение, которое не могу выразить словами. Когда он вошел в меня, правда, мне по-прежнему было немного больно, но это была похожая на обласканную дыханием боль, и я забыла все на свете: кто я, где я. Я хотела только одного: чтобы это никогда не кончалось. В какой-то момент я потеряла сознание, а когда очнулась, долго не могла понять, было это наяву или во сне.

Весь день я находилась под впечатлением ночи. Ходила, как в тумане, все валилось у меня из рук. Ловила себя на мысли, что блаженно улыбаюсь. Начальница понимающе улыбалась и отпустила меня раньше домой. Я села не в тот автобус.

Вечером я рано легла спать с надеждой, что это повторится.

Он пришел, когда от отчаяния его дождаться, у меня опять закружилась голова. Он сел на кровать и положил руку не плечо. Я задрожала и, словно лизнув языком, провела пальцем по его руке. Кожа у него была гладкая, как атлас.

В эту ночь он был совсем другой. Я даже не могу вспомнить, что у нас было. Единственное, что осталось, это что-то воздушное, словно я все время парила в воздухе. Про наслаждение я уж не говорю: оно было божественным.

На работу я опоздала на час. Начальница сказала мне, что я могла не приезжать, и отпустила меня на три дня. Вернувшись домой, я легла и стала ждать его прихода.

На этот раз он был настоящим секс – мужчиной. Он вывернул меня наизнанку. Всю ночь я кричала от боли, которой хотелось еще больше и больше.

Днем я валялась пластом и зализывала раны. И опять ожидала ночь.

Он пришел, как всегда, в полночь, присел не кровать и сказал:

– Я люблю тебя.

– И я тебя, Глеб.

– Я не Глеб. Я с другой планеты.

Сначала до меня дошло, что у него нет голоса, иными словами, он говорил без звука. Как телепат. А когда дошел смысл сказанного, я страшно испугалась. Но не его, а оттого, что изменила Глебу. Господи, что же теперь со мной будет? У нас же скоро свадьба. Что я ему скажу?

Почувствовав прикосновение к плечу холодной руки, я резко скинула ее и сказала сердито:

– Я люблю Глеба.

Я решительно взглянула на него. В комнате было темно, но не настолько, чтобы ничего не видеть. Я отчетливо различала очертания стен, мебели, но его не увидела. Я протянула руку в то место, где он должен был сидеть, и коснулась его холодного и гладкого, как мрамор, локтя.

– Человек – невидимка, – проговорила я неожиданно для себя нежно.

– Это всего лишь для удобства пребывания здесь и безопасности. Мы тоже уязвимы.

– Вы похожи на людей?

– Теперь можно сказать, да.

– Теперь? А раньше, какими вы были?

– О, – засмеялся он. – Смешно говорить. Три глаза, три уха, встроенный в рот нос. Несуразно короткие руки и длинные ноги. Мы не ходили, а прыгали, как одно из ваших животных.

– Кенгуру. А сейчас, сколько у вас глаз, ушей, какие руки, как ходите?

– Сейчас мы такие, как вы. Долгое изучение нашими предками всех известных обитателей разных планет показало, что наиболее совершенной внешней формой интеллектуального существа является человек. Мы взяли его за основу при формировании нашего внешнего вида. Для этого с Земли были привезены несколько сот лучших особей разных национальностей, и путем скрещивания, клонирования и всех последних достижений в генетике и в деторождении мы добились полного изменения нашего внешнего вида, доведя его до совершенства. У нас нет ни уродов, ни умственно отсталых, как у вас.

– Хоть бы одним глазком взглянуть на такое чудо, – вырвалось у меня полушутя.

Он не ответил. И вдруг я почувствовала у себя в руке маленький плоский предмет, похожий на пятак.

Я поднесла пятак к глазу и на мгновенье, как при вспышке молнии, увидела его, сидевшего в полуоборот ко мне на кровати у моих ног.

Он действительно был красив. Я бы даже сказала, сказочно или божественно. У него были большие золотистые глаза, которые затмили все: нос, рот, уши. Волосы я не запомнила, возможно, он был лысый или в шапочке нейтрального цвета. Да, я забыла, на нем был оранжевый костюм, туго облегавший атлетически сложенную фигуру с широкими плечами и узкой, не толще моей, талией. Мне он показался маленького роста, намного ниже нашего мужского среднего. Даже ниже меня.

То, что я видела, меня слегка успокоило, как-никак он не был чудовищем или монстром.

– Ты первая из землян, увидевшая нас, – сказал он. – С тобой я преступил все запреты.

– Почему?

– Потому что я полюбил тебя.

Вот тут меня охватил страх. Я поняла, что пропала.

– Я люблю Глеба, – повторила я обреченно. – У нас скоро свадьба.

– Я знаю.

– То, что вы со мной делаете, это насилие. Я слышала, что пришельцы из космоса цивилизованнее и гуманнее нас.

– Да, это так. Но с нами не так все просто. Мы принуждены к этому.

Я вопросительно подняла брови.

– Хорошо, я расскажу тебе, хотя это нам не рекомендовано. Но раз уж ты выбрана мной, ты должна знать. Все равно узнаешь. Наша планета Аморит, о существовании которой вы не имеете представления, намного старше и меньше Земли. Она даже меньше вашей луны. Эволюция развития адаптировала нас к условиям, существующим на других планетах. Это дало нам возможность перенять лучшее, что, на наш взгляд, было достигнуто другими разумными существами. В результате мы построили общество, которое смело можно было бы назвать идеальным. У нас оно называется обществом всеобщего удовольствия. Аморитяне имеют все, что пожелают. Даже срок жизни нам удалось продлить в несколько раз. Но тут неожиданно сработал закон противоположности, а скорее, подлости. Высокий уровень технического прогресса, полное удовлетворение всех жизненных потребностей привели к тому, что аморитяне начали быстро деградировать. Сейчас у нас активно работают с пользой для общества лишь десять процентов. Остальные, не считая пенсионеров и детей, бесятся с жиру и занимаются …. – Он назвал неприличное слово, написать которое я не могу. Увидев на моем лице возмущение и удивление, он сказал извиняющимся тоном. – Ах, да, я совсем забыл, что у вас это мат. Но я, честно, не знаю, как назвать то, чем занимается наша элита. Слова заниматься любовью и даже секс тут явно не подходят. Про любовь у нас давно забыли. Вместо «я люблю тебя» у нас говорят «я хочу тебя…». – Он опять ругнулся. – Фу ты, извини, пожалуйста. У нас все, что связано с этим делом, не считается матом. А так как другого мата у нас нет, то он официально разрешен. Но это и хорошо, нет лицемерия. У вас же происходит почти то же самое, поэтому очень попахивает лицемерием, хотя суть одна. У нас тоже чересчур интеллигентные аморитяне вместо этого слова употребляют совокупление или случку, имея в виду собачью, что является для аморитян большим оскорблением.

Я сердито перебила его:

– Значит, вы это имели в виду то, что произнесли, когда говорили, что полюбили меня?

Он возразил с горячностью:

– Нет, я даже в мыслях не имел это, когда произносил слова. Они сами у меня выскочили. Я действительно тебя полюбил.

– Оставим это. Рассказывайте дальше.

– Так вот, занимаясь этим делом, наша элита весь свой ум тратит на придумывание новых все более изощренных способов и вариантов удовлетворения своей похоти. Женщины в своем стремлении быть привлекательными и похожими на известных кинозвезд добились лишь того, что теперь их невозможно отличить одну от другой. У всех идеальные фигуры, шаровидные груди и зады, в пол-лица всех цветов радуги глаза. А мужчины отращивают или увеличивают… – он замялся, подыскивая слово, – пусть будет член. – Это слово у нас также не в ходу. Такого, как ваше на три буквы, у нас, к сожалению, нет, и мы употребляем, кто во что горазд, чаще всего слово, близкое к вашей елде.

– Разве у нас есть такое? – удивилась я. – Я никогда не слышала.

Он засмеялся.

– Значит, у тебя были только культурные парни, не озабоченные е.. э… случкой. А у наших парней на уме только она и, как поскорее удлинить свой член до полметра.

– Какой же у них рост? – не смогла я сдержать удивление. – Метров пять?

– Рост у нас ограничен законом. У мужчин он, по вашим меркам, даже чуть меньше метра пятидесяти.

Я представила коротышку с таким членом. Урод какой-то.

– У тебя он тоже такой?

– Рост?

– Рост я видела. – Я смутилась, не зная, как сказать.

Он улыбнулся.

– Нет, у меня он нормальный.

Вспомнив, как он доставал почти до горла, я засомневалась в искренности его слов. Он словно прочитал мои мысли.

– То, что тебе показалось, это один из используемых нами способов доставлять вам как можно больше удовольствия. Мы можем менять форму …э… члена, приспосабливая его к вашему размеру. У тебя он очень маленький, поэтому мне тебе легко было доставить удовольствие. Тебе ведь понравилось? Не красней. Знаю, что понравилось, и ты увязала это с длиной моего члена. Вот и аморитянки тоже уверены, что чем он будет длиннее, тем они получат больше удовольствия. Мужики, зная это, стараются перещеголять друг друга, тем более что проблем с деньгами на увеличение члена у них нет. А те, кто этому не следует, считается не модным.

– Почему вы не отрастили? Нет денег?

– Не в них дело. Я также принадлежу к элите. Но она не вся одинаковая. Я отношусь к той ее части, которая еще не до конца деградировала и задумывается о смысле жизни. Но с каждым годом нас становится все меньше и меньше, потому что в результате удлинения срока жизни основную массу населения составляют старики и старухи, а ограниченность годного для жизни пространства на Аморите вынудила нас снизить рождаемость до предела. В результате возник антагонизм между нами, молодыми, и стариками, тем более что между нами уже практически нет родственных связей из-за распада семьи.

– У вас нет семей? – спросила я, стараясь запомнить каждое слово. Я интуитивно полагала, что рассказываемое им для кого-нибудь может оказаться интересным.

– К распаду семьи привел этот самый разгул свободной любви.

– Это, когда муж и жена открыто изменяют друг другу?

– То, а чем ты говоришь, безобидное начало. Разгул свободной любви, а точнее разврата, начинается, когда исчезает само понятие необходимости супружества. Все затмевает животная страсть: я хочу тебя. А чтобы и ты захотел или захотела меня, я должен или должна показать свои мужские достоинства и женские прелести. Отсюда мода на одежду, основным назначением которой является то, что она ничего не прикрывает, а лишь выпячивает эрогенные части тела. Где уж тут до детей, требующих время на беременность и воспитание, тем более что все эти обязанности и заботы прилежно могут выполнять роботы.

– Но не рожают же роботы? – возразила я.

– Очень даже хорошо рожают. Даже имитируют родовые муки. У них внутри вмонтирована полная копия женского организма, в котором с успехом может развиваться зародыш. В обязанности так называемых родителей или участников осеменения входит не забыть придти через девять месяцев на роды и подержать в руках свое чадо. А если кто забудет, что бывает чаще, то не беда, на это есть роботы-няни. Некоторые родители видят своих детей спустя несколько месяцев, а то и лет после рождения. Затем и эта необременительная родительская обязанность постепенно отпала. Сейчас почти все наши дети рождаются роботами от анонимных родителей по демографическому плану. А так как этих детопроизводителей подбирают из наиболее выдающихся ученых, писателей, художников, кинозвезд, то и дети по закону генетики получились, надо сказать, толковыми. Я тоже из этой плеяды. Свою мать, я, правда, знаю и даже виделся с ней в детстве, а про отца лишь слышал, что он был или еще есть известный ученый. От него мне перешло то, что с детства я интересовался мироустройством и смыслом жизни. Меня все больше стало не устраивать виденное вокруг. Таких недовольных существующим строем вокруг меня набралось несколько сот аморитян. Живем мы отдельно на небольшом острове. Наша мечта: начать новое поколение аморитян, у которых был бы естественный смысл жизни. Мы хотим возродить целомудренную любовь и крепкие счастливые семьи с кучей детей, как когда-то у нас уже было. Сделать это на Аморите, переполненном стариками, как небо в ясную ночь, мы не в состоянии. Но главное, нам не позволит это сделать праздная элита, которая правит Аморитом. Мы долго искали место нашего нового поселения и совсем недавно обнаружили маленькую, меньше даже Аморита, уютную планету с чудесной солнечной атмосферой.

– А здесь вы зачем?

– Видишь ли, среди нас, молодых, случайно или нет, не знаю, но больше представителей мужского пола. Девушек у нас меньше, к тому же они похожи друг на друга, как сестры-близнецы. Конечно, мы их с собой возьмем, но мы хотели бы вернуть облику наших детей первоначальные многообразие и индивидуальность, как у вас, землян. Чтобы они не были все под одну гребенку, а были высокие и низкорослые, тонкие и полные, блондины и брюнеты, бледные и смуглые, курносые и горбоносые, умные и в меру глуповатые, трудолюбивые и слегка ленивые. Но, конечно, у нас не будет уродов и дураков. Добиться такого многообразия со своими девушками – близнецами мы не сможем или нам потребуется на это несколько сот лет. Думали мы, думали и решили опять взять с собой девушек с Земли и только русских.

Его последние слова меня убили окончательно. Мной овладела жуткая апатия, я поняла, что это конец, равносильный смерти.

– И вы выбрали меня? – глухим голосом спросила я. От сухости во рту я отчаянно делала глотательные движения.

– Да, для первого опыта.

– Много вас здесь?

– Пока я один. Я как бы разведчик.

– И я оказалась подопытным кроликом из наших девушек. Почему именно я?

Я слышала свой голос и удивлялась, что еще могла говорить и соображать.

– Я понял смысл слов «подопытный кролик» и лгать не буду. В определенном смысле да, это так. Ты выбрана мной как женский идеал землянок и твоя кандидатура согласована с Комитетом молодых. На его мнение не повлияло даже то, что за это время ты успела потерять девственность. От результатов моих встреч с тобой зависит многое.

– Ну и как, ваш опыт со мной удался?

– Сказать да, значит, ничего не сказать. Он превзошел все мои ожидания. Во-первых, я влюбился. У нас уже давно забыли, что это такое. Во-вторых, близость с тобой не идет ни в какое сравнение с близостью с нашими женщинами, для которых это дело давно превратилось в еду, если не сказать, в обжорство. Их женский половой орган, превратившийся в овощную терку от частых контактов, недаром его у нас называют лоханкой, не способен доставить нам и сотой доли удовольствия, которое мы будем получать от вас. Я не поэт, могу лишь сказать, что наслаждение, полученное с тобой, не сравнимо ни с чем.

– Возьмите другую девушку, я вас умоляю. У нас много проституток, которые дадут вам наслаждения в тысячу раз больше, чем я.

– Все наши женщины – проститутки. Нам нужны такие, как ты, чистые, целомудренные.

– Но я люблю Глеба! – выкрикнула я в отчаянии.

– Я знаю, и это самая большая проблема для меня.

– Но вы ничего не сделаете ему плохого?

– Это исключено. В крайнем случае, я заставлю его разлюбить тебя.

– Каким образом?

– При помощи гипноза. Этим искусством мы владеем в совершенстве.

– Вы применили это искусство на мне?

– Да. У меня не было другого выбора.

Я подождала, не добавит ли он что-либо, но он молчал.

– Это насилие, – твердо сказала я. – Нет, это преступление. Самое страшное из всех на земле: заставлять человека делать что-либо помимо его воли, превращать его в послушного раба. Вы начали совершенствовать себя с преступления – выкрали наших людей. Вы о них подумали? У нас только фашизм был способен на это. Ваш прогресс – бесчеловечный, не гуманный. Вы хуже фашистов, если покушаетесь даже на чувства.

Он молчал. Я уже подумала, не исчез ли он. Однако на всякий случай, продолжала говорить.

– Вы хотите очеловечить свое общество, наделить аморитян нашими качествами и опять начинаете с преступления, выкрадывая наших девушек. Вы можете внушить мне животную страсть, сделать меня сексуальной рабыней, но заставить меня любить вас вы не сможете. Я люблю и буду любить только Глеба.

Я заплакала сначала беззвучно, затем, не сдерживая себя.

– Ты плачешь? – спросил он.

– Прикажете мне радоваться? – огрызнулась я.

– Перестань, а то мое сердце бьется не спокойно. У нас это не принято.

– Мне наплевать на твое сердце! – закричала я. – Бьется оно у него не спокойно! Я буду рада, если оно вообще остановится или лопнет. Проваливай отсюда на свой развратный Аморит, будь он проклят и ты вместе с ним! Тебе нечего здесь делать! Фашист несчастный!

Я вскочила с кровати и швырнула в него подушку. У меня настолько сильно закружилась голова, что я буквально упала на кровать. Мне стало жаль аморитянина, на кого я так грубо накричала. Я придвинулась к нему и положила голову на плечо. Он обнял меня и начал гладить волосы, как это делала моя мама. Я почувствовала, что засыпаю.

Проснулась я с мыслью о нем: прилетит ли сегодня? Я буду ждать его и сегодня и завтра и всю жизнь.

Он появился, как обычно в полночь и был молчалив. Просто сидел рядом и, вероятно, смотрел на меня, ведь он видел в темноте. А я ждала, когда он коснется меня.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Язо.

– Язо – повторила я. – Красивое имя. А меня Нина.

– Я знаю.

И в этот момент позвонил в дверь Глеб. Я заметалась, не зная, что делать. Язо молчал. Подбежав к двери и увидев в глазок Глеба, я испуганно прошептала:

– Это Глеб.

Язо продолжал молчать. Черт бы его побрал, разозлилась я. Мои мысли читает, а о чем сам думает, попробуй угадать.

– Ты что, не слышишь? Уходи.

Я подбежала к той части кровати, на которой должен был сидеть Язо, чтобы прогнать его, но мои руки встретили пустоту. Слава богу, обрадовалась я, ушел. Но я услышала:

– Я здесь и останусь. Уйдет он. Я не хочу, чтобы ты была с ним.

– Кто ты такой, чтобы это хотеть? – зашипела я. – Глеб – мой жених, и я соскучилась по нему. Я хочу быть с ним, а не с тобой. Это ты здесь никто. Ворвался, как бандит, и еще командуешь. Запомни, у тебя ничего со мной не выйдет. Я лучше умру, а с тобой не полечу. Уходи сейчас же! И не вздумай что-либо сделать Глебу.

– Хорошо, я уйду, – сказал Язо, как мне показалось, сердито. – А ты оставайся с ним, если так хочешь. Я предоставлю тебе такую возможность, чего бы это мне ни стоило. Но запомни, у вас уже ничего не получится, потому что ты теперь не та, какой была до его отъезда. Отныне ты женщина, испытавшая любовь аморитянина, и будешь находиться во власти желания до конца дней своих. Но ни один землянин не сможет удовлетворить тебя. Не сможет сделать это и твой жених. Ты сейчас убедишься в этом. Уже сегодня ты будешь ожидать моего возвращения, но вернусь я или нет, я не знаю. Я прилетел за тобой. Ты сорвала наши планы. Мне трудно будет убедить Комитет не отклонять твою кандидатуру.

– Язо, родненький, – упала я на колени. – Я тебя умоляю, не убеждай никого. Не прилетай за мной. Я не хочу. Слышишь, он опять звонит? Уходи, бога ради. Уходи, я тебя прошу.

– Прощай.

Чтобы доказать, что ушел, Язо скрипнул балконной дверью, а я побежала ко входной и открыла ее.

Многое из дальнейшего Глебу известно. Я так старалась, чтобы ему было хорошо. Я видела, как он был удивлен происшедшей со мной переменой и заподозрил, что у меня кто-то завелся. Но я в этом не виновата, клянусь богом. Я люблю только его и хочу только его. И не моя вина в том, что я позже была холодна с ним и даже прогнала его на следующий день, а сама продолжала с нетерпением ожидать Язо. Теперь-то я знаю, что все это я делала, будучи под воздействием гипноза. Поняла я это сегодня утром, когда почувствовала себя словно выздоровевшей после тяжелой болезни. Я вспомнила о свадьбе, до которой осталось двенадцать дней, и стала лихорадочно собираться к Глебу. Одновременно возникла мысль написать о происшедшем со мной, чтобы предупредить девушек о грозящей им опасности.

На работу Глебу я не дозвонилась и оставила ему в двери записку, чтобы он приехал и забрал меня.

Убегать куда-либо бесполезно – Язо отыщет меня везде, если вернется.

Поэтому я пишу и жду Глеба. Молю бога, чтобы все обошлось.

Господи, чем я перед тобой провинилась? Умоляю, спаси меня сам или помоги Глебу это сделать».

– Ну и что ты от меня хочешь? – спросил меня начальник отделения милиции. – Чтобы мы объявили ее во всероссийский розыск? Не смеши. Да и к нашему отделению ее дом не относится. Он вообще нигде не числится, он, так сказать, бесхозный. И, следовательно, Нина твоя на земле не человек.