Семь ключей от Болдпейта

Глава 1

«Не плачь, моя леди»

В зале ожидания железнодорожной станции в Аппер-Аскьюан-Фолс, штат Нью-Йорк, горько плакала молодая женщина.

Красивая молодая женщина? Именно это и хотел выяснить Билли Мэги, застыв у самого входа и закрыв за собой дверь. Были ли черты лица, к которым она с таким отчаянием прижимала клочок батиста, приятного очертания? Сшитый на заказ вельветовый костюм и легкомысленная, но очаровательная шляпка сулили немало. Стоит ли ему галантно шагнуть вперед и участливо осведомиться о причине ее горя? Стоит ли простирать свое рыцарство до самых окраин Аппер-Аскьюан-Фолс?

Нет, мистер Мэги решил, что не стоит. Поезд, только что умчавшийся с ревом в сумерки, увез его из края небоскребов и котелков вовсе не ради рыцарских подвигов в провинции. В конце концов, слезы этой девушки его не касались. Вокзал – естественное пристанище для печали, поле вечных разлук, на пол которого часто изливаются потоки слез тех, кто остается. Друг, а может, и возлюбленный, был унесен в ночь неумолимой пригородной электричкой в пять тридцать четыре. Почему бы и не возлюбленный? Наверняка вокруг такой изящной и стройной фигурки поклонники кружились, как мотыльки вокруг пламени. В нежное личное горе какому-то незнакомцу Мэги вторгаться не подобало. Он осторожно положил руку на дверную защелку.

И все же… внутри зала ожидания было сумрачно, неуютно и холодно. Совсем не то место, где джентльмен мог бы оставить даму в печали, особенно если дама столь пленительна. О, вне всяких сомнений, она была крайне пленительна. Мистер Мэги мягко подошел к кассовому окну и вполголоса спросил человека внутри:

– О чем она плачет?

К решетке прижалось худое землистое лицо, на лоб которого безжизненно свисала копна рыжих волос.

– Спасибо, – сказал кассир. – Мне так часто задают одни и те же вопросы, что ваш немного разогнал скуку. Жаль, не могу помочь. Она женщина, а один Господь знает, почему женщины плачут. И сдается мне, порой даже Он пребывает в легком недоумении. Вот, к примеру, моя жена…

– Думаю, я спрошу ее сам, – доверительно прошептал мистер Мэги.

– О, я бы не советовал, – отозвался человек за решеткой. – Лучше оставить их в покое. Они быстрее перестают, если на них не обращать внимания.

– Но она в беде, – возразил Билли Мэги.

– И вы в ней окажетесь, скорее всего, – ответил циник, – если вмешаетесь. Нет уж, сэр! Послушайте моего совета. Если хотите, можете хоть в бочке прыгать через пороги старого Аскьюана, но держитесь подальше от плачущих женщин.

Однако безрассудный Билли Мэги уже шел по немытому полу с самым рыцарским намерением.

Стройные плечи девушки уже не вздрагивали так несчастно. Приближаясь, мистер Мэги на миг вообразил, будто снова оказался в университетском дворе в сумерках: над головой вздыхают величественные вязы, а с крыльца векового здания доносятся свежие голоса участников хорового кружка. Какие слова они пели тогда столько раз?

Он пожалел, что не может пустить эти строки в ход. Они всегда казались ему такими печальными и прекрасными. Но трубадуры, как он знал, вышли из моды задолго до появления вокзалов. Поэтому его обращение к молодой женщине прозвучало совсем не мелодично:

– Могу ли я чем-нибудь помочь?

Краешек платка приоткрылся, и на него воззрился глаз – как отметил мистер Мэги, восхитительного синего цвета. Взору даже одного-единственного глаза облик мистера Мэги предстал весьма приятным. Юный Уильямс, слывший в клубе остряком, как-то заметил, что Билли Мэги настолько близок к образу идеального книжного героя в представлении журнальных художников, насколько это вообще возможно для человека, желающего при этом сохранить уважение и дружбу соплеменников. Мистеру Мэги показалось, что в одиноком синем глазу он прочел одобрение. Однако, когда дама заговорила, он поспешно пересмотрел свое мнение.

– Да, – сказала она. – Вы можете кое-что сделать. Уйти – далеко-далеко.

Мистер Мэги так и застыл. Вот как обошлись с рыцарством в Аппер-Аскьюан-Фолс в 1911 году.

– Прошу прощения, – заметил он. – Вы казались расстроенной, и я подумал, что мог бы быть чем-то полезен.

Девушка полностью убрала платок. Второй глаз оказался того же восхитительного синего цвета – оттенка где-то посередине между ее вельветовым костюмом и формой матроса на плакате «Посмотри мир – вступай во флот», служившем фоном для ее скорби.

– Я не хотела быть грубой, – пояснила она уже мягче, – но… я ведь плачу, понимаете, а девушка просто не может выглядеть привлекательно, когда плачет.

– Если бы мы были представлены друг другу по всем правилам, – ответил мистер Мэги, – я бы ответил на это весьма лестным образом.

«И совершенно искренне», – добавил он про себя. Ибо даже в тусклом, мерцающем свете станции он нашел достаточно причин порадоваться тому, что клочок батиста больше не был так отчаянно прижат к лицу. Пока что он едва мог отвести взгляд от ее глаз, но смутно осознавал, что чуть выше, из-под дерзкой черной шляпки, нахально выбиваются пряди золотистых волос. Он пообещал себе рассмотреть эти пряди чуть позже. Как только сможет оторваться от глаз – а это случится явно не сейчас.

– Мое горе, – сказала девушка, – совершенно глупое и… женское. Думаю, будет лучше оставить меня наедине с ним. Спасибо за участие. И… не могли бы вы попросить джентльмена, который с таким жаром прижался лицом к решетке, любезно закрыть свое окно?

– Разумеется, – ответил мистер Мэги. Он развернулся и тут же столкнулся с дамой весьма внушительных достоинств. Она производила впечатление монументальности и веса; рот ее выглядел жестким, вид – многозначительным. Мистер Мэги почувствовал, что она наверняка жаждет избирательного права и не преминет заявлять об этом время от времени. У дамы был сверкающий взор; она воспользовалась этим проверенным временем приемом и «пригвоздила» им мистера Мэги.

– Я плакала, мама, – объяснила девушка, – и этот джентльмен поинтересовался, не может ли он чем-нибудь помочь.

Мама! Мистер Мэги был готов присоединить свои слезы к слезам девушки. Эта хрупкая и прелестная дева в беде имеет своей родительницей такую грузную, лишнюю… особу! У старшей женщины тоже были золотистые волосы, но того сорта, что наводит на мысли о белой эмалированной бледности аптеки, с шипением содовой и флаконами духов, выстроенными в пахучий ряд. Мама! Вот так и вертится этот мир.

– Ну, нечего тут заводиться на пустом месте, – посоветовала неприятная родительница. К удивлению мистера Мэги, в ее тоне не было враждебности – вопреки внешности. – Может, джентльмен подскажет нам приличную гостиницу, – добавила она с довольно театральной улыбкой.

– Я здесь тоже чужой, – ответил мистер Мэги. – Расспрошу человека вон в той клетке.

Джентльмен в клетке не отличался бодростью в ответах. Есть, по его словам, отель «Болдпейт».

– О да, «Болдпейт», – с интересом повторил Билли Мэги.

– Да, местечко шикарное, – сказал кассир. – Но сейчас он закрыт. Это летний курорт. Сейчас тут открыт только «Коммерческий дом». Но я бы ни одному живому существу его не посоветовал – особенно даме, которой взгрустнулось еще до того, как она его увидела.

Мистер Мэги объяснил ситуацию этой странной парочке, ожидавшей на скамье.

– Здесь только одна гостиница, – сказал он, – и мне передали, что это не совсем подходящее место для тех, чей взгляд на мир в данный момент не окрашен в розовые тона. Мне жаль.

– Вполне сойдет, – ответила девушка, – какой бы она ни была. – Она улыбнулась Билли Мэги. – Мой взгляд на жизнь в Аппер-Аскьюан-Фолс с каждой минутой становится все розовее. Нам нужно найти кэб.

Она начала собирать свои дорожные сумки, и мистер Мэги поспешил на помощь. Троица вышла на платформу, покрытую тонким ковром снежинок. Там старшая женщина резким, скрипучим голосом принялась ругать Аппер-Аскьюан-Фолс – его географию, общественный дух и качество погоды. У края платформы стоял унылый кэб, оплакивая свою одинокую долю. В него мистер Мэги устроил массивную даму и сумки. Затем, пока возница забирался на козлы, он шепнул на ушко девушке:

– Вы так и не сказали, почему плакали, – напомнил он.

Она махнула рукой в сторону придорожного поселка, чьи фонари печально светили сквозь снег.

– Аппер-Аскьюан-Фолс, – сказала она, – разве это не достаточная причина?

Билли Мэги посмотрел туда; он увидел ряд мрачных строений, которые, казалось, кренились от ветра, расплывчатую вывеску «Вина и сигары» и улицу, уходящую в темноту шатающейся походкой человека, засидевшегося в заведении за этой самой вывеской.

– Вы обречены пробыть здесь долго? – спросил он.

– Давай быстрее, Мэри! – крикнул грубый голос из кэба. – Садись и закрой дверь. Я замерзаю.

– Как знать, – ответила девушка. – Спасибо за доброту и… спокойной ночи.

Дверь закрылась с глухим стуком, кэб устало скрипнул и укатил, а мистер Мэги вернулся в тусклый зал ожидания.

– Ну, так чего она ревела-то? – поинтересовался кассир, когда мистер Мэги снова возник у его окна.

– Ваш город ей не приглянулся, – отозвался Мэги. – Она дала понять, что от него у нее на сердце тяжелеет.

– Хм, городок так себе, – признал мужчина, – хотя обычно приезжие не заливаются слезами при виде него. Да уж, Аскьюан – дыра, тут не поспоришь. У меня у самого порой нервы сдают. Делать нечего – только работай, работай, работай, а потом ложись и жди завтрашнего дня. Я все думал, может, когда-нибудь меня переведут в Хуперстаун – там кино показывают и вообще жизнь кипит. Но железная дорога тебя не замечает, пока не напортачишь. Да уж, сэр, иногда мне и самому охота отсюда смыться.

– Природная тяга к перемене мест, – посочувствовал мистер Мэги. – Вы только что упомянули отель «Болдпейт»…

– Да, летом там пооживленнее, когда он открыт, – ответил кассир. – К нам куча жалоб поступает на не доставленные вовремя сундуки, причем от весьма шикарных особ. Это хоть как-то бодрит. – Его взгляд с интересом скользнул по нью-йоркскому наряду мистера Мэги. – Но сейчас «Болдпейт» заколочен наглухо. Зимой это место – просто пристройка к кладбищу. Вы ведь не думали здесь остановиться, верно?

– Ну… мне нужно повидать человека по имени Элайджа Куимби, – ответил мистер Мэги. – Вы его знаете?

– Само собой, – отозвался мечтатель о новых пастбищах, – он смотритель в отеле. Его дом примерно в миле отсюда, на старой Миллер-роуд, что ведет вверх к Болдпейту. Выйдем на улицу, я объясню, как туда добраться.

Мужчины вышли в круговерть снега, и кассир неопределенно махнул рукой куда-то в ночную высь.

– Будь сейчас ясно, – сказал он, – вы бы увидели там гору Болдпейт, возвышающуюся над Фолс – она будто присматривает за нами, чтоб мы тут не больно-то распоясались. А на полпути к вершине вы бы заприметили сам отель «Болдпейт» – черный, мирный, по-зимнему тихий. Просто идите по этой улице до третьего поворота, а там – налево. Элайджа живет в маленьком домике за деревьями в миле отсюда – там есть калитка, вы ее в такую ночь по скрипу точно узнаете.

Билли Мэги поблагодарил его и, подхватив две свои сумки, зашагал по главной улице. Унылое, неприветливое здание на первом углу венчала вывеска «Коммерческий дом». В окне конторы под белым светом газового рожка трое прирожденных пессимистов растеклись в гостиничных креслах, угрюмо глядя на метель.

– Не плачь больше, леди, о, не плачь сегодня, – цинично напевал под нос мистер Мэги, поглядывая на одинокое окно второго этажа, желтевшее в ночи.

На углу, у маленькой лавки с вывеской «Бакалея и припасы», он остановился.

– Так-так, – размышлял он. – Свет, конечно, будет отключен. Значит, свечи. И что-нибудь для подкрепления сил, на случай если сейчас не сезон для поваров.

Он зашел внутрь, где его обслужила усталая старушка.

– Какие свечи? – осведомилась она с таким видом, будто у нее на складе был бесконечный выбор. Мистер Мэги вспомнил, что Рождество уже близко.

– Для елки, – пояснил он. И попросил две сотни.

– У меня только сорок осталось, – сказала женщина. – Для чего эта елка – для сиротского приюта?

С новой ношей в виде свертка из лавчонки мистер Мэги вышел и продолжил путь сквозь жалящий снег. Жители Аппер-Аскьюан-Фолс, спешащие домой к ужину, проносились мимо него в серебристой тьме. В освещенных окнах многих домов он видел зеленые рождественские венки. Наконец дома стали попадаться все реже, и он вышел на неровную дорогу, вьющуюся вверх. Один раз он услышал далекий лай собаки. Затем мимо него, покачиваясь, проехал экипаж, и чей-то зычный голос проклял ухабистую дорогу. Мистер Мэги едва заметно улыбнулся про себя, продолжая шагать вперед.

– Дон Кихот, мальчик мой, – пробормотал он, – теперь я понимаю, что ты чувствовал, когда шел на ветряные мельницы.

Не шум ветряных мельниц, а скрип калитки в разгар бури заставил мистера Мэги наконец остановиться. Он с радостью зашагал по тропинке к двери Элайджи Куимби.

На веселый стук Билли Мэги вышел человек лет шестидесяти. Очевидно, он только что закончил ужинать; в этот момент он был занят тем, что раскуривал трубку. Он впустил мистера Мэги в уютную кухню и, прежде чем заговорить с гостем, сделал несколько спокойных, рассудительных затяжек. В этот промежуток гость бодро схватил его за руку, не заметив зажатой в ней горячей обгоревшей спички. Спичка упала на пол, после чего старший мужчина бросил тревожный взгляд на седовласую женщину, стоявшую у кухонной плиты.

– Моя фамилия Мэги, – весело пояснил джентльмен, втаскивая свои сумки. – А вы, конечно, Элайджа Куимби. Как поживаете? Рад вас видеть. – Он держался так, словно близко знал этого Куимби и встречал во многих странных уголках мира, где побывал сам.

Старший мужчина не ответил, а лишь удивленно разглядывал мистера Мэги сквозь белые клубы дыма. Лицо его было добрым, кротким и безвольным; ему явно не хватало той решительности, что выводит людей в дамки; это было заметно и по тому, как висел его галстук, и по тому, как подрагивали его худые руки.

– Да, – признал он наконец. – Да, я Куимби.

Мистер Мэги распахнул пальто, осыпав снегом безупречно чистый пол миссис Куимби.

– Я Мэги, – пояснил он снова, – Уильям Хэллоуэлл Мэги, тот самый человек, о котором вам писал Хэл Бентли. Вы ведь получили его письмо?

Мистер Куимби вынул трубку изо рта и в изумлении забыл закрыть его.

– Господи боже! – воскликнул он. – Вы это серьезно… вы и вправду приехали.

– Какого еще доказательства вы могли бы просить, – легкомысленно бросил мистер Мэги, – кроме моего присутствия здесь?

– Ну, – заикаясь, проговорил мистер Куимби, – мы… мы думали, это все шутка такая.

– У Хэла Бентли бывают минуты юмора, – согласился мистер Мэги, – но у него не в привычке разбрасываться своими шутками в Аппер-Аскьюан-Фолс.

– И… и вы действительно собираетесь… – Мистер Куимби не смог продолжать.

– Да, – бодро ответил мистер Мэги, опускаясь в кресло-качалку. – Да, я собираюсь провести следующие несколько месяцев в отеле «Болдпейт».

Миссис Куимби, которая, казалось, превратилась в плотную маленькую женщину-холмик от долгого стояния у жаркой плиты, вышла вперед и осмотрела мистера Мэги.

– Надо же такое придумать, – пробормотала она.

– Он закрыт, – возразил мистер Куимби, – отель закрыт, молодой человек.

– Я знаю, что он закрыт, – улыбнулся Мэги. – Именно поэтому я собираюсь почтить его своим присутствием. Мне жаль выводить вас на улицу в такую ночь, но я вынужден просить вас проводить меня к Болдпейту. Полагаю, таковы были инструкции Хэла Бентли – в том письме.

Мистер Куимби возвышался над мистером Мэги – изваяние честного американского труженика в одних рубашечных рукавах. Он нахмурился.

– Простите за прямой вопрос, молодой человек, – произнес он, – но от чего вы прячетесь?

Миссис Куимби, возившаяся у плиты, замерла, чтобы услышать ответ. Билли Мэги рассмеялся.

– Я не прячусь, – сказал он. – Разве Бентли не объяснил? Что ж, я попробую, хотя и не уверен, что вы поймете. Присаживайтесь, мистер Куимби. Вы, как я погляжу, не из тех, кто пристально следит за легкой и пустой современной литературой.

– Это вы о чем? – осведомился мистер Куимби.

– Вы не читаете, – продолжал мистер Мэги, – те романы, что продаются на вес в универмагах. Вот если бы у вас была дочь – такая ветреная девица, которая летом не вылезает из гамака, – она бы помогла мне объясниться. Видите ли… я пишу эти самые романы. Дикие, захватывающие истории для уставших жен уставших бизнесменов – выстрелы в ночи, погони за сокровищами, Купидон, палящий из лука направо и налево! Это весело, и мне это нравится. И это приносит деньги.

– Неужели? – спросил мистер Куимби с тенью интереса.

– И немалые, – ответил мистер Мэги. – Но время от времени меня охватывает жажда создать что-то такое, что заставит критиков встрепенуться – что-то настоящее, понимаете? На днях я взял газету и увидел рекламу своего последнего детища: «Лучший осенний роман, когда-либо написанный Мэги». Это подействовало мне на нервы – я почувствовал себя литературной портнихой и прямо-таки увидел, как почтенная публика откладывает мой осенний роман и вздыхает в ожидании моих ранневесенних фасонов в прозе. Я вспомнил, как однажды один критик посоветовал мне уехать на десять лет в какое-нибудь тихое место и подумать. Я решил так и сделать. Отель «Болдпейт» и есть это тихое место.

– Вы же не хотите сказать, – ахнул мистер Куимби, – что собираетесь торчать там десять лет?

– Помилуйте, нет, – успокоил его мистер Мэги. – Критики преувеличивают. Двух месяцев хватит. Говорят, я дешевый мелодраматический пустозвон. Говорят, я не копаю глубоко. Говорят, сам процесс моего мышления – это просто курам на смех. Боюсь, они правы. И вот я отправляюсь в отель «Болдпейт», чтобы думать. Я собираюсь сбежать от мелодрамы. Я напишу роман настолько тонкий и литературный, что сам Генри Кэбот Лодж придет ко мне со слезами на глазах и попросит вступить в его компанию самозваных «Бессмертных». И все это я сделаю там, в отеле, восседая на горе и взирая на этот старый грешный мир, как Юпитер взирал с Олимпа.

– Не знаю, о ком это вы, – возразил мистер Куимби.

– Это был бог – бог торговцев фруктами, – пояснил Мэги. – Представьте меня, если сможете, подавленным оглушительным успехом своего последнего детища. Представьте, как я встречаю Хэла Бентли в клубе на Сорок четвертой улице и спрашиваю его, где находится самое одинокое место на земле. Хэл призадумался. «Есть такое, – сказал он, – самое одинокое место из ныне существующих – это летний курорт в разгар зимы. По сравнению с ним остров Робинзона Крузо покажется Кони-Айлендом в жаркое воскресенье». Разговор потек своим чередом, как и прочее. Хэл рассказал, что его отец владеет отелем «Болдпейт», а вы – его старый друг, который будет счастлив услужить ему. У него случайно оказался ключ от этого места – судя по весу, ключ от главной входной двери, – и он отдал его мне. А еще он написал вам, чтобы вы присмотрели за мной. Ну, вот я и здесь.

Мистер Куимби запустил пальцы в свои седые волосы.

– Вот я и здесь, – повторил Билли Мэги, – бегу от великого блеска Бродвея, чтобы немного здраво поразмыслить в уединении. Уже поздно, и я предлагаю немедленно выдвигаться к «Болдпейту».

– Это все как-то… не по правилам, – запротестовал мистер Куимби. – Нет, такое, прямо скажем, не каждый день случается. Я рад сделать все, что в моих силах, для молодого мистера Бентли, но не могу не гадать, что скажет его отец. К тому же есть масса вещей, которые вы не приняли во внимание.

– Вот уж точно, молодой человек, – заметила миссис Куимби, решительно выступая вперед. – Как вы собираетесь греться в этой огромной махине?

– Номера на втором этаже, – ответил мистер Мэги, – как я слышал, оборудованы каминами. Мистер Куимби будет снабжать меня топливом из девственного леса, за что будет получать двадцать долларов в неделю.

– А свет? – спросила миссис Куимби.

– На первое время – свечи. У меня их сорок в том свертке. Позже, возможно, вы подберете мне масляную лампу. О, все будет устроено.

– Ну, – проговорил мистер Куимби, ошеломленно глядя на жену, – пожалуй, мне надо обсудить это с матерью.

Они вдвоем удалились в соседнюю комнату, и мистер Мэги, ожидая их возвращения, уставился на висевший на стене девиз «Боже, благослови наш дом». Вскоре они появились снова.

– А есть вы собирались? – саркастически осведомилась миссис Куимби. – Пока будете там обретаться?

– Непременно, – улыбнулся мистер Мэги. – По большей части я буду готовить сам из консервных банок, баночек и прочих… э-э… сомнительных источников. Но время от времени вы, миссис Куимби, будете присылать мне что-нибудь, приготовленное так, как не умеет ни одна женщина в округе. Я вижу это по вашим глазам. И я, как смогу, постараюсь отплатить вам за это.

Он продолжал улыбаться в широкое, добродушное лицо миссис Куимби. У мистера Мэги был тот тип улыбки, который заставляет мужчин расставаться с десяткой до субботы, а женщин – закрывать глаза и грезить о сэре Ланселоте. Миссис Куимби не могла долго сопротивляться. Она улыбнулась в ответ. И тогда Билли Мэги вскочил на ноги.

– Решено! – воскликнул он. – Мы прекрасно поладим. А теперь – в «Болдпейт»!

– Погодите-ка, – сказала миссис Куимби. – Я не из тех, кто отпустит человека в «Болдпейт» голодным. Раз уж вы здесь, мы вроде как в ответе за вас. Вы просто присядьте, а я мигом соберу вам горячий ужин на стол.

Мистер Мэги не стал спорить по этому поводу и в течение получаса с удовольствием принимал советы, житейскую мудрость и еду. Когда он заверил миссис Куимби, что наелся впрок на все два месяца, которые намерен провести в отеле, вошел мистер Куимби, облаченный в огромный, довоенного образца дорожный плащ, с зажженным фонарем в руке.

– Значит, будете там сидеть и пописывать, – прокомментировал он. – Что ж, думаю, в покое вас там точно оставят.

– Надеюсь на это, – отозвался мистер Мэги. – Я хочу быть настолько одиноким, чтобы каждую ночь засыпать в рыданиях. Это единственный путь к бессмертию. До свидания, миссис Куимби. В своей горной крепости я буду ждать от вас редких кулинарных вестей. – Он пожал ее пухлую руку; эта по-матерински заботливая маленькая женщина казалась последней нитью, связывающей его с миром реальности.

– До свидания, – улыбнулась миссис Куимби. – Будьте осторожны со спичками.

Мистер Куимби пошел вперед с фонарем, и вскоре они вышли на дорогу. Метель утихла, но было по-прежнему очень темно. Далеко внизу, в долине, мерцали огни Аппер-Аскьюан-Фолс.

– Кстати, Куимби, – заметил мистер Мэги, – есть в вашем городке девушка с голубыми глазами, светлыми волосами и статью королевы на прогулке по магазинам?

– Светлые волосы… – повторил Куимби. – Есть Салли Перри. Она преподает в методистской воскресной школе.

– Нет, – сказал мистер Мэги. – Боюсь, мое описание было слабовато. Та, о ком я говорю, когда плачет, создает полное ощущение тумана над морем на рассвете. Методисты на нее монополию не заявляли.

– Я читаю книги и читаю газеты, – отозвался мистер Куимби, – но многое из того, что вы говорите, не понимаю.

– Критики, – ответил Билли Мэги, – смогли бы объяснить. Моя стряпня только для непритязательной публики. Ведите же, мистер Куимби.

Мистер Куимби на мгновение замер в оцепенении. Затем он развернулся, и желтый свет его фонаря упал на ослепительный снег впереди. И два человека начали восхождение на гору Болдпейт.

Глава 2

Появление влюбленного галантерейщика

Отель «Болдпейт» не замер на цыпочках на туманной горной вершине. Вместо этого он с угрюмой решимостью прилепился к склону горы где-то на полпути к вершине, совсем как горожанин, вцепившийся в поручень открытого трамвая. Такое сравнение пришло на ум мистеру Мэги, хотя он тут же понял, что из-за погодных условий оно сомнительно. Ведь открытый трамвай навевает мысли о лете и бейсбольном стадионе, тогда как «Болдпейт», мрачно возникший перед взором мистера Мэги, воплощал зиму в самом суровом ее проявлении.

Вокруг огромной черной громады отеля, подобно рукам, тянулись широкие веранды. Мистер Мэги указал на них своему спутнику:

– Эти крыльца, балконы и прочее, – сказал он, – пригодятся, чтобы охлаждать пылающее чело гения.

– В этих краях лихорадка – редкость, – заверил его практичный Куимби, – особенно зимой.

Присмирев, мистер Мэги последовал за фонарем Куимби по снегу к широким ступеням и далее к массивной парадной двери. Там Мэги извлек из-под пальто внушительный ключ. Мистер Куимби было дернулся помочь, но его решительно отстранили.

– Это церемония, – объявил ему мистер Мэги. – Когда-нибудь об этом напишут в воскресных газетах. Отель «Болдпейт» открывает свои двери великому американскому роману!