Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов

«Воображаемое равенство:

первый способ показать неравенство в действии».

Серия «След истории»

Перевод с английского

Алексея Смоляка

Перевод оригинального издания

Darrin M. McMahon

EQUALITY

The History of an Elusive Idea

Печатается с разрешения литературных агентств

William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Аndrew Nurnberg

© Darrin M. McMahon, 2023

© Смоляк А. В., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Подписывайтесь на наши социальные сети

Во славу равенства

«Представления о равенстве имеют долгую и хаотичную историю, начавшуюся задолго до того, как политические битвы и общественные институты современности открыли возможность для подъема уровня равенства. Сейчас, когда движение к равенству кажется таким шатким и неопределенным, эта увлекательная книга, предлагающая свежий взгляд на проблему, необходима как никогда. Она обязательна к прочтению для всех граждан, интересующихся прошлым и будущим равенства».

«Дэррин Макмахон вновь пишет блестящую интеллектуальную историю одной из наиболее важных и наименее исследованных идей человечества. Всеобъемлющая, острая и провокационная книга “Равенство” – это не что иное, как шедевр».

«Это важнейшая книга для осмысления самых насущных проблем современности. Мы на инстинктивном уровне не приемлем неравенства, но при этом руководствуемся путаными и противоречивыми идеями о том, как сделать равенство реальностью. Макмахон же объясняет, почему равенство остается таким неуловимым».

«В этой амбициозной книге Макмахон помещает равенство в центр истории человечества, показывая нам, насколько эластичным и неуправляемым является этот концепт, и иллюстрируя, как борьба за его смысл продолжает оставаться центральным ориентиром для нашего времени. В наш век неравенства написание этой интеллектуальной и политической истории – крайне важный труд».

«“Равенство” Макмахона – замечательная книга, полная проницательных мыслей, хорошего юмора и суровых истин. Подвергая эту якобы “самоочевидную” идею историческому анализу, Макмахон раскрывает множество различных способов, с помощью которых люди – существа, сильно ориентированные на статус, – представляли себе равенство с доисторических времен до наших дней. Получается, что эта идея не только неуловима, но и поразительно амбивалентна. Может быть, равенство более тесно связано с иерархией и социальным исключением, чем признают современные эгалитаристы. Однако Макмахон утверждает, что для сохранения своей силы и перспектив в неравном мире необходимо сначала взглянуть на равенство во всей его сложности. Лично меня ему удалось убедить. Нет лучшей отправной точки на этом пути, чем его удивительная книга».

«“Равенство” Макмахона – это мастерски написанная и новаторская история диалектики равенства и неравенства, которая всегда была и остается незаменимой для понимания истории человечества. Тонкий анализ автора показывает, что мысли о равенстве всегда являются неопределенными и многозначными. Концепции равенства могут быть использованы как для расширения сообщества равных, так и для лишения равенства некоторых категорий людей. История равенства Макмахона охватывает период от охотников-собирателей палеолита до наших дней и включает в себя вопрос о влиянии статуса, класса, гендера и расы на равенство. В заключении, уместно озаглавленном как «Кризис равенства», рассматривается борьба за и против равенства в наше время».

Введение

Воображаемое равенство

Очень часто в ходе написания этой книги я встречал людей, которые смешивали мой предмет – равенство – с его противоположностью – неравенством. Это происходило не раз и не два, а снова и снова. «Я с нетерпением жду вашей книги о неравенстве», – говорили они, или: «Вот кое-что для вашего проекта о неравенстве», – когда делились рекомендацией или ссылкой. В Швеции организаторы моей лекции даже изменили ее название с «Размышления об истории равенства» на «Размышления об истории неравенства». Прямо-таки оговорка по Фрейду.

Мы живем в такое время, когда даже шведам трудно представить себе равенство, не говоря уже о том, чтобы реализовать его. Неравенство, напротив, является общепринятой нормой, частью «новой парадигмы», которая преобладает на нашем культурном горизонте, где N-грамма с крутым и грозным уклоном вверх показывает рост частоты употребления этого термина. В последние годы на эту тему появляется огромный массив литературы с показательными названиями и подзаголовками: «Десять тысяч лет неравенства» или «Насилие и история неравенства от каменного века до XXI столетия». Сегодня комментаторы говорят о подъеме «индустрии неравенства» в хорошо финансируемых аналитических центрах и НПО, где политические эксперты с самыми благими намерениями занимаются этой проблемой, выпуская ежегодные «отчеты о неравенстве». К этому их побуждают факты на местах. Не проходит и недели, чтобы не появилось какое-нибудь новое поразительное открытие: неравенство доходов и богатства в США достигло самого высокого уровня за всю историю страны; почти половина мирового богатства принадлежит всего 1% населения планеты; три богатейших человека в Америке владеют большим состоянием, чем 50% беднейшего населения1.

За такими достойными газетных заголовков откровениями стоят мощные долгосрочные тенденции. Как показали новаторские исследования таких ученых, как французский экономист Тома Пикетти, практически в каждой стране Глобального Севера наблюдается рост неравенства богатства и доходов с конца 1970-х годов – после предшествующего (и, возможно, аномального) сжатия в предыдущие десятилетия. Глобализация также оказала мощное влияние на неравенства разного рода – как внутри стран, так и между ними – причем не всегда это влияние было негативным2.

Учитывая выраженность этих тенденций и их заметное присутствие в наших заголовках, неудивительно, что многим было трудно представить себе книгу о равенстве. Признаюсь, что и мне самому представить ее было нелегко. Ведь, как сетует один обозреватель, «мы потеряли ощущение ценности и, возможно, даже смысла наличия [равенства]». Другой настаивает, еще более решительно, что мы столкнулись с «кризисом равенства». Мы все еще можем бросать это слово в качестве лозунга в речах, а философы, вероятно, никогда не устанут размышлять о его значении. Но по мере того, как равенство на практике отрывается от нашего социального и политического опыта, его становится все труднее представить3.

Трудность эта усугубляется тем фактом, что ученые уделяют удивительно мало внимания тому, как идеи равенства понимались в прошлом. Один выдающийся историк политической мысли даже назвал равенство идеей настолько изменчивой и аморфной, что история равенства никогда не будет написана должным образом. Отчасти вследствие этого немногие предпринимали попытки такую историю написать. Несмотря на то что целое поколение (и даже больше) историков мысли посвятило себя изучению истории идей свободы, они склонны относиться к равенству как к его неказистому и никому не нужному близнецу. В результате, как отмечает один авторитетный специалист, «концептуальная история равенства остается практически не написанной», а другой добавляет, что «весь этот вопрос в весьма примечательной степени был предан забвению»4.

Есть, конечно, и исключения, а также некоторые еще не завершенные интересные работы, на которые я буду неоднократно обращать внимание в этой книге. Я также буду использовать авторитетную литературу из смежных областей: философии, политики, антропологии и экономики. Но хотя эти исследования, безусловно, полезны, слишком часто в них можно встретить представления о равенстве, обусловленные неверным пониманием того, как эта идея использовалась и какие значения приобретала в прошлом.

Безусловно, специалисты по социальной и культурной истории старательно фиксируют опыт исключенных из социума групп и процессы формирования таких категорий, как гендер, класс, сексуальность и раса. Но чаще всего, когда в этих работах рассматривается само равенство, оно функционирует как некая область на горизонте, туманная и неопределенная. Названия говорят сами за себя: «Борьба за равенство», «Погоня за равенством», «Схватка за равенство». В подобных исследованиях истории общественных движений основное внимание уделяется самому пути, а не пункту назначения, формам неравенства, которые нужно преодолеть, и борьбе, которую нужно выиграть. Сами идеи равенства, как правило, остаются вне поля зрения5.

Я говорю «идеи» во множественном числе, потому что их, безусловно, существует целое множество. Само слово «равенство» можно было бы легко перевести во множественное число. Ведь когда люди говорят о равенстве, они неизменно говорят о равенстве чего-то^ и этим чем-то может быть практически все что угодно. Существуют равенства доходов и богатства, результатов и возможностей, целей и средств. Существуют гражданское равенство, социальное равенство, юридическое равенство и равенство прав, а также равенство образования и доступа, благосостояния и благополучия, достоинства и уважения. И это еще не говоря о равенстве мужчин и женщин, или представителей разных этнических групп, или тех, кто решил любить людей того же пола или перейти в другой. Равенство может относиться ко всем этим вещам, а также ко многим другим. В связи с этим возникает вопрос: о каком именно равенстве я говорю? Как однажды заметил лауреат Нобелевской премии по экономике Амартия Сен, перефразируя мысль Аристотеля, когда мы говорим «равенство», мы должны спросить: «Равенство чего?» И, конечно, равенство для кого?6

Это важные вопросы, и их нужно иметь в виду, когда мы разбираемся с огромным разнообразием вариантов применения понятия равенства на протяжении веков, а также с многочисленными и постоянными спорами о его значении. Но я намеренно воздерживаюсь от слишком тонкого разбора этого слова в начале этой книги по той простой причине, что люди в прошлом регулярно отказывались углубляться в его смысл – что может как обескураживать, так и заинтересовывать. Как мы увидим, снова и снова люди используют понятие «равенство» с соблазнительной расплывчатостью, жестом указывая на его множественные смыслы и значения, но при этом затушевывая или скрывая связанные с ним противоречия. Это одна из причин, почему равенство столь неуловимо. Она также позволяет объяснить его жизнестойкость и силу. Каждая эпоха конструирует образ равенства по собственному образу и подобию, создавая и переделывая его заново.

Эта книга представляет собой историю некоторых из этих образов, охватывающую значительный объем времени и пространства в интеллектуальном longue duree: Я начну с самой зари человечества, задаваясь вопросом о том, что свидетельства о наших самых ранних предках могут рассказать нам о грядущих представлениях о равенстве, и закончу в настоящем, когда перспективы будущего равенства находятся под большим вопросом. В этом промежутке я рассматриваю широкий круг

«Большая длительность» (франц.’) – подход школы «Анналов» к изучению истории, в рамках которого рассматриваются долгосрочные исторические структуры. персонажей – от охотников и собирателей, патриархов и королей до пророков и мудрецов, философов и революционеров, феминисток и активистов, которые призывали их к ответу Некоторые из этих персонажей будут вам хорошо знакомы, другие – нет, и в этом состоит мой замысел. Ведь главная цель этой книги – посмотреть на привычную идею со стороны и поставить нас, всех людей, лицом к лицу с тем фактом, что равенство старше, пластичнее и неуловимее, чем принято считать, и что наши чувства по отношению к нему более противоречивы, чем мы обычно признаем.

Возьмем для начала широко распространенное предположение, будто равенство – это современная идея, которая была «изобретена» относительно недавно, в XVII и XVIII веках. Например, команда антрополога и археолога, Дэвида Гребера и Дэвида Уэнгроу, в своем недавнем бестселлере «Заря всего. Новая история человечества» с уверенностью утверждает, что до XVII века социальное равенство «просто не существовало как концепции» и что только тогда термины «равенство» и «неравенство» «стали входить в обиход», в основном в результате столкновения европейцев с коренными культурами Нового Света. Другие полагают (и это более общепринятая позиция), что равенство – это изобретение Просвещения или Американской и Французской революций. Американцы, в частности, любят цитировать слова Томаса Джефферсона из Декларации независимости о «самоочевидной» истине, что «все люди созданы равными». Они полагают, что это понятие, безусловно, стало радикально новым и постепенно распространилось по всему миру, пусть даже Джефферсон и другие отцы-основатели не смогли в то время применить его повсеместно7.

Однако то, что может показаться поразительным по своей новизне предложением, на самом деле было заезженным клише, общим местом стоической философии и римского права, получившим в конце VI века памятную формулировку в устах папы Григория I Великого. «Omnes homines natura aequales genuit»^ – утверждал Григорий: «Все люди рождаются равными от природы». Подобные строки повторялись на протяжении всего Средневековья, а затем регулярно подкреплялись теоретиками естественного права раннего Нового времени. Если Джефферсон считал равенство всех творений самоочевидной истиной, то во многом потому, что «доказательства» этому приводились неоднократно. Идеи равенства имели долгую и богатую историю до XVII и XVIII веков, и эта глубокая история неизбежно повлияла на их становление в современности, существенным образом сформировав и видоизменив их8.

Такова одна из главных тем этой книги, в которой будет сделана попытка прояснить глубокие преемственные связи, формировавшие идеи равенства на протяжении долгого времени и влиявшие на разрывы и разломы между ними. Такая преемственность указывает на другую главную тему книги – постоянное напряжение между различием и одинаковостью в долгой истории равенства. Здесь важно помнить, что человеческое равенство всегда и неизменно «воображаемо». Сказать об этом – не значит предположить, что равенство – это иллюзия или нечто не вполне реальное, хотя на протяжении всей книги мы будем сталкиваться с такого рода утверждениями. Скорее это значит, что равенство является прежде всего отношением, которое мы создаем в своем разуме, чтобы провести сравнение между несхожими вещами. Начиная с отпечатков пальцев и заканчивая чертами лица, люди столь же различны, как их ДНК, столь же различны, как их надежды и мечты. Не существует двух одинаковых людей. Поэтому утверждения о равенстве неизбежно предполагают абстрагирование от общей характеристики (или характеристик). Философы называют эту характеристику «признаком, положенным в основу сравнения», или tertium comparationis – третьим членом сравнения, с которым можно сопоставить два любых объекта, чтобы выявить их общие черты. Число таких признаков обширно: от общей души до общей человечности и общего места рождения, и с течением времени они менялись, отдавая на разных этапах предпочтение религии, разуму, добродетели, полу, расе, возрасту, достоинству, и это лишь некоторые из них. Но для того, чтобы эти точки сравнения приобрели силу, они должны быть приняты членами группы. Только тогда воображаемое равенство становится общей чертой многих умов, частью социального воображаемого, а значит, и общей нормой. Именно так воображаемое равенство становится реальным9.

Из этого следует, по крайней мере логически, что равенство абсолютно совместимо с различием и даже предполагает его. Ведь за рамками заявленных членов сравнения – и равных прав или привилегий, которые они предоставляют, – нормой будет разнообразие. У. Э. Б. Дюбуа был как всегда проницателен, когда в 1915 году заметил, что «равенство в политической, промышленной и социальной жизни, которым современные люди должны обладать, чтобы жить, не следует путать с одинаковостью. Напротив… они скорее должны настаивать на своем праве на разнообразие». Равенство, иными словами, – это всегда равенство с определенной перспективы и определенной точки зрения. Это значит, как настаивает один исследователь, что «полное, или абсолютное, равенство – противоречивое понятие». Если бы два человека были равны во всех отношениях, они не были бы равными, они были бы одинаковыми10.

Сторонники так называемой «политики идентичности» в последние годы вновь применяют эту аргументацию, настаивая на различии равенства. Безусловно, в чем-то они правы. Но если настаивать на этом слишком упорно, то есть риск проигнорировать глубокую историческую связь равенства с единообразием, сходством и одинаковостью. На эту связь указывает само слово, которое в английском языке’ происходит

В английском «равенство» – equality.

от латинского aequalitas, которое, в свою очередь, образовано от глагола aequo/aequare – «делать равным чему-то другому». Латынь предлагает нам различные коннотации, но корневой смысл этого слова вызывает в памяти деятельность, практику выравнивания, как это делается при уравновешивании двух предметов на весах или выравнивании чего-либо, подобно тому, как это делает плотник, выравнивая поверхность рубанком. Выравнивать в последнем смысле – значит стачивать выступающие части и выпрямлять целое так, чтобы все было равномерным, прямым и сглаженным11.

Такое «выравнивание» – повторяющаяся тенденция в истории равенства, равно как и повторяющаяся проблема. Как отмечает один историк, занимавшийся генезисом демократии в эпоху раннего Нового времени, равенство существует в напряжении между двумя полюсами. С одной стороны, оно может означать «равенство индивидов как индивидов, наделенных правами» и отличающихся друг от друга. Но, с другой стороны, оно может обозначать «равенство в смысле одинаковости», в котором гомогенность преобладает над гетерогенностью, а индивидуальное разнообразие стирается12.

Показательно, что в словарях раннего Нового времени равенство регулярно определялось как «соответствие», «единообразие» или «одинаковая степень достоинства». Равный – это «имеющий то же положение и возраст», – показательно объявлял словарь Ноя Вебстера в 1806 году, толкуя равенство как «одинаковость». В более позднем издании 1828 года уточнялось, что равный – это «тот, кто не уступает и не превосходит другого, имея тот же или близкий возраст, ранг, положение, должность, таланты, достоинства и так далее»13.

Такие определения отражают старые представления об обществах, устроенных вертикально, в которых «равными» считались те, кто стоял на одинаковых горизонтальных ступенях достоинства на великой лестнице жизни, что было связано, как отмечал Вебстер в 1861 году, с «равенством дворян одного ранга» или «равенством людей на шкале бытия». Но озабоченность одинаковостью только усилилась с появлением демократии и народовластия, а также из-за сопутствующего им вызова, брошенного обществам, основанным на родовой иерархии. Современники Французской революции особенно сильно беспокоились о социальном выравнивании, поскольку некоторые революционеры пытались навязать его силой. В период после революции такие разноплановые критики, как Алексис де Токвиль, Фридрих Ницше и Карл Маркс, жаловались на уравнительные и гомогенизирующие тенденции как в современной демократии, так и в (вульгарном) социализме14.

Имя Маркса может показаться неожиданным в этом контексте, поскольку многие сегодня считают, что достижение равенства было главной целью марксизма. Но на самом деле и Маркс, и Фридрих Энгельс были гораздо более критически настроены к равенству и политике эгалитаризма, чем принято считать. Вместе они высмеивали веру в то, что «

равенство есть изначальное намерение, мистическая тенденция, провиденциальная цель» общества. Их критика способствовала формированию политики двух из самых влиятельных читателей, В. И. Ленина и И. В. Сталина, которые из кожи вон лезли, чтобы изобличить «понятие равенства» как «глупейший и вздорный предрассудок». Стремясь, с одной стороны, оградить свой народ от «грубой уравниловки» и «пустословия о равенстве», они, с другой стороны, силой искореняли различия и инакомыслие. Даже председатель Мао Цзэдун был относительно немногословен, когда дело касалось вопросов равенства. В общем, отношение марксизма – 15

к этой идее сложнее, чем принято считать.

Отношение марксизма к равенству удивит большинство читателей, но тот факт, что фашисты в Италии и Германии разработали свой собственный язык равенства, скорее всего, удивит их еще больше. Ловко играя на страхе перед разнообразием и наделяя тревоги о статусе психологической силой, они разработали теории равенства как однородной национальной и расовой «субстанции». «Равенство интересно и ценно с политической точки зрения только до тех пор, пока оно обладает субстанцией, – заявлял коронный нацистский юрист Карл Шмитт, – и по этой причине заключает в себе, по крайней мере, возможность и риск неравенства». Он обстоятельно размышлял над этим вопросом, развернув язвительную критику, по его выражению, либерального и социал-демократического отказа видеть в равенстве то, чем оно на самом деле является: языком власти и социального исключения. Во многом опираясь на его мысли, нацистские юристы разработали консеквенциальную правовую теорию «равенства вида», в полной мере использовав идею Шмитта о том, что «устранение или искоренение неоднородности» является необходимой задачей для достижения реального равенства. Несмотря на то что исследователи редко изучают их или даже признают факт их существования, подобные правые дискурсы равенства вполне живы и продолжают пользоваться значительной популярностью, из-за чего они тем более заслуживают нашего внимания сегодня16.

Исторические представления о равенстве, возникающие между конкурирующими полюсами различия и одинаковости, помогают нам выявить напряжение, которое сохраняется до сих пор. Они также показывают, в какой степени равенство как идея проходит через фильтр страстей, вызывая сильные и противоречивые эмоции. Призывы к равенству на протяжении веков вдохновляли жажду признания и отличия, эмансипации и расширения прав и возможностей, принятия и принадлежности как к локальным сообществам, так и к человеческому сообществу в целом. Однако эти призывы вели и к мрачным последствиям, стимулируя враждебность и ресентимент, пробуждая в то же время желание доминировать, подавлять и исключать.

Эта плеяда сложных эмоций указывает на третью сквозную тему моей книги: фундаментально амбивалентное отношение человека к равенству как таковому. Проще говоря, мы одновременно хотим и не хотим его. Мы хотим, чтобы с нами обращались справедливо, как с равными, чтобы нас признавали и уважали. Но в то же время мы стремимся к отличию, желаем выделяться. Мы крайне склонны присягать на верность тем, кто отличился наиболее успешно, особенно когда это оборачивается (или кажется, что оборачивается) нам на пользу.

Такая амбивалентность почти наверняка имеет эволюционные корни, как я утверждаю во вступительной главе, и что неоднократно отмечали проницательные мыслители на протяжении веков. Но в последнее время именно психологи и социологи, изучающие статус, сделали больше всего для того, чтобы показать, как эта амбивалентность выглядит на практике, и моя работа опирается на их наблюдения. Статусные иерархии спонтанно формируются в любом месте, где люди собираются в группы. Голодные до признания, мы страстно желаем одобрения и похвалы и возмущаемся, когда нам в них отказывают. Но мы также свободно предоставляем их другим в форме знаков отличия, оказывая им почет и уважение, что способствует нашему социальному взаимодействию. Во всех культурах существуют особые грамматики статуса – правила, которые формируют и направляют сложные нормы, – и ни одна из них не обходится без понятия статуса. И его неравное накопление очень часто отражает и усиливает неравенства более конкретных видов, будь то неравенство власти, богатства или доступа к телам других людей. Самые воукистские[2] академические департаменты, равно как и армия, большие корпорации или страницы в ваших социальных сетях, являются ареной напряженной конкуренции за статус, которая неизбежно затрагивает (и часто подрывает) перспективы равенства для других. Люди – статусные существа par excellence[3]  и этот базовый факт определил то, как они представляли себе равенство на протяжении веков, и способствовал развитию противоречивых чувств по отношению к нему17.