Конгруэнт

Полиция Великобритании усиливает давление на власти с требованием расширить полномочия по раскрытию информации в делах с высоким общественным резонансом. Это связано с ростом дезинформации, которая подрывает доверие к правоохранительным органам и осложняет расследования.

В Уэст-Мидлендсе был задержан Стивен Летсби, получивший прозвище «Потрошитель». Его обвиняют в серии жестоких убийств – двадцати женщин и тридцати шести мужчин. Расследование раскрывает тревожные детали, свидетельствующие о системных сбоях в работе служб безопасности.

В Лондоне продолжает нарастать кризис доверия в деловом секторе после убийства генерального директора компании Collapse. Фигура, тесно связанная с рухнувшим инвестиционным фондом «Виктория», который признан схемой Понци с общими убытками порядка 60 миллиардов фунтов. В числе погибших – несколько ключевых акционеров, часть из которых признана жертвами самоубийств. Несколько сотрудников фонда уже приговорены к длительным срокам заключения.

За последний год уровень преступности в стране вырос более чем на 40 %. Ужесточение законодательства привело к росту социальной напряженности и бедности.

Эксперты предупреждают о приближении экономического и общественного кризиса, сравнимого с событиями 2008 года.

Сцена 1. Персеверация

«Loving me is suicide

…Любить меня – самоубийство:

I'm a dreamer, I'm on fire

Я мечтательница, я сгораю.

La da di run for your life

Ла-да-ди, беги, чтобы спасти свою жизнь»

Густой липкий запах просачивается в сжавшиеся легкие.

Свечи здесь давно погасли, но как бы я ни пыталась задержать дыхание, из кадильницы все еще доносится аромат ладана и мирры.

Он проникает под кожу, отравляет ядом, вгрызается во внутренности, заставляя упасть на колени и молиться у алтаря.

Приглушенный свет проникает сквозь витражные стекла, окрашивая стены в цвета яркой птицы с желтым животом и синими пушистыми перьями. Синица?

Ты видишь ее? Ты видишь?..

Ходят слухи, что в этой часовне обитают потерянные души, оставившие отметины еще в прошлой жизни.

Когда-то я оставила здесь свою.

Давай поймаем ее, Иса! Иса, быстрей!..

Я медленно фокусирую сонный взгляд, изо всех сил сжимая зубы и впиваясь ногтями в кожу – до тех пор, пока видение не начинает дрожать.

Я грешница.

И никакие молитвы не искупят мои грехи.

Желудок горит от вчерашнего алкоголя, словно кто-то решил устроить пожар прямо в моих внутренностях. Слабые лучи солнца пробиваются через высокие деревья и пляшут на лице, как маленькие сумасшедшие тени.

Сегодня мне удалось проснуться в лесу.

– Блядь, – шиплю я, пытаясь прогнать остатки сна. Губы кривятся в улыбке.

Тяжело дыша, я поднимаюсь на ноги и закрываю глаза, пытаясь справиться с приступом истеричного смеха и болью в онемевшем теле.

Дело в том, что вчера я вступила на территорию, которую успешно избегала последние несколько лет.

Кингстон. Альма-матер наследников старой крови, будущих министров, банковских династий и титулованных социопатов с манией величия.

Это последнее место, где я хотела бы оказаться по собственной воле, но пришло время платить Мириам по долгам. Диплом Кингстона – единственное условие, при котором моя сумасшедшая тетка согласна отдать мне семейный дом.

Пометка: не трахаться с любовниками своего единственного опекуна.

Очередной раздраженный вздох вырывается из легких, образуя в воздухе мягкие клубки пара. Сначала нужно найти машину. Я отталкиваюсь от дерева и иду в случайном направлении, надеясь, что мои прекрасные ботинки на платформе приведут меня к трассе.

Лунатизм – не такое редкое заболевание. Подобным расстройством сна страдает около пятнадцати процентов земного шара, но мой случай на редкость дерьмовый.

Не думаю, что предки гордились бы мной.

Да ладно, кто вообще гордится мной? Я безумная, беспринципная, эгоистичная сука. И это еще мягко сказано.

Когда-то моя семья владела старинным поместьем в графстве Сассекс, а теперь мы бедные крысы, потерявшие все влияние и едва ли не готовые драться за еду. В двадцатом веке Ашборны были известны как благотворители и покровители искусств, но также славились молчаливыми трагедиями и смертями в молодом возрасте.

Несколько поколений страдали от наследственного безумия – то ли шизофрения, то ли мистическое проклятие.

Может быть, я действительно проклята.

Потому что я разрушаю все, к чему прикасаюсь.

«Здесь в людских улыбках – кинжалы. Здесь ближайший всех по крови – кровавей всех…»[5] – строки из «Макбет» звенят в ушах, как непрожитое проклятье, а в голове проносятся воспоминания прошлого вечера.

Я заглушила тревогу парой бесплатных кружек пива в душном баре неподалеку от вокзала Эдинбург-Уэверли, а затем направилась в район Морнингсайд. Старое здание, построенное как баптистская церковь в викторианский период, превратилось в театральное место, где группа четверокурсников играла спектакль Шекспира.

Мои мысли обрываются, когда ледяной порыв ветра проникает прямо в кости. Мрачная атмосфера, подобно фильму ужасов, гудит на поверхности. Я оглядываюсь, чувствуя резкое жжение в глазах, и в замешательстве провожу рукой по лицу.

Жирные белые остатки грима окрашивают пальцы. В моих темных прямых волосах застряли лепестки цветов, а на потрескавшихся губах еще осталась помада.

Я тяжело сглатываю, пытаясь смягчить сухое горло.

Это не Макбет. Я играла Офелию.

Резкая порция адреналина пробегает по позвоночнику и оседает в желудке, как раскаленные угли.

Твою мать, я хотя бы в Шотландии?

Что? Вам следовало догадаться, что я не самая праведная протестантка.

Я лезу в карман джинсов, чтобы достать телефон, но пальцы нащупывают только ингалятор. Боже. Следующие полчаса я тону в своих страданиях, блуждая по незнакомому лесу в попытке добраться до людей.

Эмоциональная перегрузка – частый триггер. Это уже не первый раз. Обычно я закрываю все окна, балконы и двери, принимаю седативное и надеваю на себя наручники, предварительно установив датчики движения.

Сердце громко бьется в груди – на меня медленно накатывает дерьмовая реальность. Я плотнее закутываюсь в куртку и брожу до тех пор, пока не выхожу к старому кладбищу.

Густой туман застилает мои высокие сапоги, обволакивает могильные плиты и кованые ограды. Надгробия покрыты мхом и старыми трещинами, охраняемые почти живыми ангелами, которые подняли свои крылья к тяжелому пасмурному небу.

Несколько дождевых капель попадают за шиворот, заставляя меня поежиться, а через жалкое мгновение обрушивается дождь. Вокруг нет ни души, если не считать спящих под землей мертвецов.

Отлично. Просто, черт побери, замечательно.

Зловещая тишина царапает кожу, учащенное сердцебиение разрывает грудную клетку, и все, о чем я могу думать, – это новостные газеты с заголовком:

Девушка. Темные волосы, карие глаза, загорелая кожа. Черная куртка, вызывающее платье. Что они обычно пишут?

Ради бога, Иса. Хоть раз позаботься о сохранении своей задницы.

Мои пальцы раздраженно стучат по бедру, когда я шагаю вдоль захоронений, рассматривая заросшие сорняками подписи: Мойра Маккензи, 1912–1945; Эван Мактавиш, 1908–1945; Мэрион Фрейзер, 1920–1956; Каллам Маклейн, 1895–1940; Сибилла Макквин, 1903–1945…

А затем я вижу человека.

Я открываю рот, чтобы попросить о помощи, а затем захлопываю его, удивленно отшатываясь и заторможено оценивая происходящее.

Что-то недоброе проникает в сознание.

Это похоже на легкое, едва ощутимое предчувствие, после которого на вас несется фура – и перед самым столкновением глаза ослепляет светом фар.

Высокая фигура мужчины методично опускает лопату во влажную землю, пока возле его ног крутится пара сильных собак. Они начинают лаять, и я вздрагиваю, но их хозяин не оборачивается.

Он элегантен. Даже изящен.

Черные волосы лезут на идеальный лоб, которого иногда касаются длинные пальцы, облаченные в перчатки. Темный джемпер по горло, идеально посаженные брюки, поверх – расстегнутое пальто.

Он выглядит нереальным. Иллюзорным.

Высокий, как Бог, со своими шестью с половиной футами роста, и зловещий до такой степени, что напоминает ангела смерти Азраила.

Верующим он внушает спокойствие, а грешникам – ужас. Такой сильный, что от страха у них будут разрываться внутренние органы.

Клянусь исторгающими души неверующих жестоко.[6]

Шок парализует меня.

Я пячусь и падаю на траву, закрывая рот ладонью.

Сначала это кажется игрой света или причудой пьяного воображения: среди густого тумана, рядом со свежей ямой лежит чучело.

Вытянутая морда с темными пустыми глазницами, покрытая грубой окровавленной шерстью.

Оленья голова.

Но тело не выглядит животным.

Кожа неестественно синего цвета, словно кто-то облил ее краской и оставил сохнуть на морозе. Из желудка тянутся твердые, длинные, извилистые трубки, как кишки, и вся поверхность покрыта глубокими шрамами.

Психи часто превращают вещи в реалистичных людей. Я видела это в морге, когда пряталась от Мириам, украв пропуск у ее парня. Куклы, обтянутые настоящей кожей, приклеенные волосы, восковые фигуры.

Внезапно жидкость, густая и вонючая, начинает течь между ног манекена. Она похожа на испражнения со сгустками крови и чего-то белого.

Перед глазами появляются черные пятна, и я зажимаю нос, чтобы меня не вырвало. Дождь противно щекочет кожу, смешиваясь с холодной испариной, я облизываю губы.

Мысль, постоянно крутящаяся в моей голове, не дает покоя.

Это не чучело. Это человек.

Это, блядь, человек.

Когда дерьмо случается с кем-то другим, вы легко принимаете правду: изучаете сводку новостей, читаете список жертв или, в конце концов, смотрите репортаж по телевизору.

Но видеть убийцу наяву? Это абсурдно.

Я снова шарю по карманам, надеясь обозначить местоположение, прежде чем меня найдут мертвой, и непроизвольно меняю неудобную позу.

Огромные морды адских гончих поворачиваются в мою сторону. Собачий лай оглушает – он прерывается на мой тихий неконтролируемый вой и крики ворон-падальщиков.

Из-за текущего ракурса трудно определить, труп мужчины или женщины.

Мое дрожащее тело горит от напряжения. Единственное, что я чувствую, – это чистый ужас.

Длинные пальцы поправляют очки, прекратив работу лопатой.

А затем дьявол медленно, слишком медленно поднимает голову, и мое дыхание обрывается, когда его спокойный глубокий голос раздается в воздухе:

– Ты можешь встать.

Срань господня. Клянусь, мое сердце перестает биться.

– Должно быть, неудобно сидеть в такой позе все это время.

Он слишком красив для монстра и достаточно впечатляющий, чтобы быть хищником, который хоронит жертву в одиноком лесу, на заброшенном кладбище, где уже давно не ступала нога человека.

Больше он ничего не говорит.

Просто смотрит.

В то время как тошнота стягивает мое горло и просится вырваться наружу. Не в силах терпеть, я падаю, опершись на ладони, и очищаю желудок.

К черту это дерьмо.

Я встаю и медленно делаю шаг назад, а потом еще один, и еще, пока не ухожу от него достаточно далеко, чтобы наконец повернуться спиной и сорваться с места.

Каждый вдох дается с болью, но я бегу так быстро, как только могу, больше не оглядываясь и не смотря по сторонам. Низкие ветки болезненно хлещут по открытым участкам кожи. Из-за дождя одежда промокает до нитки и противно липнет к телу.

Адреналин бешено пульсирует по венам, отдавая грохотом пульса в ушах. Каждое движение, каждый звук превращается в симфонию хаоса.

Неестественно карие глаза, стальные, пронизывающие до костей, паразитируют в сознании.

В груди расцветает боль от холода и паники. Недостаток кислорода сжимает внутренности – и я роюсь в кармане, чтобы достать ингалятор.

Слабые отголоски тумана струятся по земле, как яд, проникающий в поры. Деревья, искривленные вековыми ветрами, шепчут мне, подобно старику, кричащему пророчество:

«Ты умрешь.

Ты должна умереть. Изабелла, это искупление.

Ты видишь ее? Ты видишь?»

Приступ всегда наступает почти незаметно.

Сначала легкий спазм в груди, как будто на дне просыпали осколки битого стекла, а затем наступает сухой мучительный кашель. Грудь не расширяется. Вонь никуда не уходит. Учащенное дыхание чередуется с полным отсутствием вдоха.

Не в состоянии дышать, я останавливаюсь, сгибаясь пополам и задыхаясь от непроходящего кашля. Мои руки дрожат, кожа покрывается испариной, я подношу ингалятор к губам.

Щелчок.

Порция лекарства обволакивает гортань, и я делаю усиленный вдох, чувствуя, как запах сырости и мокрой земли проникает в больные легкие.

Через двадцать секунд облегчение проносится по каждому дюйму тела, а затем я замираю, слыша, как сквозь дыхание сильного ветра прорывается тихий звук волн и подобие собачьего лая.

Что за чертовщина?

Волосы на затылке встают дыбом.