Врата в Идемун. Книга 1. Благословение

— Сияр, вот ты где, — раздаётся знакомый мурлыкающий голос.

Питон немедленно ползёт к хозяину и крепко обвивает его тело.

— А я тебя везде ищу, — Минхо нежно проводит рукой по чешуе у головы змея.

Затем бог переводит взгляд на меня.

Глубоко кланяюсь.

— Как успехи? — улыбается он.

Сжимаю руки в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Лучше, — выдавливаю я.

— Да? Хм… А мне показалось, ты едва ли контролируешь свои нити.

Стискиваю зубы.

— Я только начала.

— Тогда продолжай.

Минхо облокачивается на ближайшее дерево, скрещивает руки на груди и смотрит на меня в упор. Его взгляд тяжёлый, оценивающий.

От этого взгляда нити рвутся практически сразу. Пробую раз за разом. Ничего не выходит.

Ничего не говоря, бог отталкивается от ствола и подходит ближе. Его руки скользят по моему телу, поправляя позу. От прикосновений кожа моментально вспыхивает жаром. Иногда холодная чешуя Сияра касается моей руки. От этого контраста по позвоночнику пробегают мурашки.

— Вот так, — горячее дыхание обжигает ухо.

С другой стороны Сияр касается языком моей щеки — сухо и почти ласково.

Нить наконец вырывается из ладони и резко бьёт в ствол дерева. Оно вспыхивает алым светом. Вместо того чтобы треснуть, ствол покрывается алыми и белыми розами, которые медленно распускаются, наполняя воздух густым сладким ароматом.

Минхо неожиданно отстраняется и направляется в глубь леса.

— Подождите! — окликаю я, машинально протягивая руку, будто хочу его удержать.

Бог останавливается, но не поворачивается. Лишь слегка склоняет голову в мою сторону и молчит.

Зачем я его остановила?

— Сияр… — выпаливаю первое, что приходит в голову. — Он разговаривает.

Минхо бросает короткий взгляд на питона. Губы его кривятся в недовольной гримасе, которая тут же сменяется привычной ухмылкой.

— Это трудно назвать речью. Он говорит лишь некоторые простые слова.

— Теперь понятно, почему он не отвечал на мои вопросы.

Минхо приподнимает бровь и выдаёт короткий смешок.

— Ты засыпала огромного питона вопросами? Хотела, чтобы он помер от скуки?

— Нет… я… он снова залез в мою комнату и… кстати, об этом. Не могли бы вы ему сказать, чтобы он больше не залазил ко мне?

— Нет.

Впиваюсь взглядом в его спину, ошарашенная таким резким ответом.

— В свободное время Сияр перемещается, где хочет, — всё-таки поясняет Минхо. — Он почему-то облюбовал твою комнату. Так что закрывай окна.

— Хорошо. Так и сделаю.

Минхо, не прощаясь, уходит вглубь леса.

Ещё какое-то время тренирую способность. Сначала деревья вокруг меня покрываются нежными розами. Но вскоре раздражение берёт верх — и стволы начинают чернеть, прорастая тёмными прожилками, словно вены, наполненные гневом. Решаю, что на сегодня достаточно.

Немного брожу по лесу. Обнаруживаю, что быстрая речушка, текущая от дворца, серебристой лентой пронизывает весь остров и уходит далеко к красным горам.

Если я хочу дойти до них и не потеряться, достаточно просто следовать вдоль её берега.

Так и делаю, двигаясь в обратном направлении — ко дворцу. Там направляюсь в библиотеку в надежде найти что-нибудь лёгкое для чтения. К моему удивлению, довольно быстро нахожу книгу под названием «Сказания хакуко». Зажимаю томик под мышкой и решаю почитать в саду. Цукико точно удивится.

Когда прохожу по коридору мимо кабинета Минхо, дверь резко отворяется.

Оттуда выходит женщина невероятной красоты. Длинные, густые чёрные волосы волнами спадают ниже талии, в них запутались живые нежно-розовые розы, которые едва заметно покачиваются при каждом движении. Кожа светится мягким внутренним светом, словно в ней теплится само солнце. Глаза — большие, тёплые, с лёгкой грустью и древней мудростью. На ней чёрное кружевное платье, сотканное будто из ночного неба и тонких ветвей, усеянных крошечными светящимися цветами. От неё веет тонким ароматом свежих роз и чего-то тёплого, живого — будто сама весна вошла в коридор.

Невольно замираю, не в силах отвести взгляд. Никогда раньше не видела такой красоты — одновременно нежной и немного печальной. Ни на секунду не сомневаюсь, что передо мной богиня. Книга чуть дрожит в моих руках.

Следом за ней выходит Минхо. Вся его привычная спесь, хитрая улыбка, коварный взгляд куда-то исчезли. Он смотрит на женщину совершенно иным взглядом — таким, какого я за ним никогда не наблюдала: мягким, почти уязвимым.

Боги не сразу замечают меня.

— Ужели собираешься ты держать матерь свою в кабинете? — возмущается богиня голосом, похожим на тёплый ветер, что качает колыбель.

Мать? Это Жизнь?

Ноги у меня невольно подкашиваются.

— Мать не предупредила о своём визите, — оправдывается Минхо.

— Приготовить чай — дело недолгое. Разве не могу я навестить чадо своё просто так, безо всяких церемоний?

— Можешь, но меня могло не быть на месте.

— Никуда не тороплюсь я и умею ждать.

Тут её взгляд падает на меня. Поспешно сгибаюсь в глубочайшем поклоне, прижимая книгу к груди, взгляд в пол, как учила Ханъён.

— Воззри на меня, прекрасное чадо моё.

Медленно разгибаюсь. Губы Жизни изгибаются в улыбке — такой нежной, что внутри всё теплеет. Она подходит ближе и внимательно осматривает меня с ног до головы. Внутри меня шевелится что-то живое и светлое.

Богиня поворачивается к Минхо.

— Сын мой, на сей раз тебе достался наилучший цветок изо всех возможных.

В глазах Минхо вспыхивает что-то горделивое и одновременно тёплое.

— Однако и сам ты не обделён разумом, — заключает Жизнь.

Она делает небольшую паузу, ещё раз окидывая взглядом меня и Минхо, затем смотрит прямо на меня:

— Как имя твоё, чадо моё?

— Соён, — с трудом выдавливаю я.

— Соён, — повторяет Жизнь, словно пробует моё имя на вкус. В её устах оно звучит особенно мягко и красиво. — Умеешь ли ты подавать чай, Соён?

— В этом нет нужды, — резко вмешивается Минхо. — С этим прекрасно справится Ханъён.

— Не откажешь же ты матери своей в удовольствии побеседовать с сим прекраснейшим экземпляром рода человеческого?

Минхо лишь глубоко вздыхает.

По моим рукам проходит едва заметная дрожь. В чайной церемонии я совсем не сильна. На ватных ногах следую за богами в чайный павильон. На низком столе уже тихо дымится чайник, распространяя густой сладковатый аромат.

Боги грациозно опускаются на подушки. Минхо жестом указывает мне на место рядом с собой. Сажусь. Он сидит в расслабленной позе, как и в первый раз, когда я увидела его впервые в этом же павильоне. Наши колени слегка соприкасаются. От этого лёгкого касания страх внутри немного отпускает.

Собираюсь с духом и начинаю разливать чай. Руки предательски дрожат. Минхо слегка подаётся вперёд и незаметно кладёт ладонь мне на спину — в самом низу, почти у копчика. Тепло его руки успокаивает дрожь в пальцах.

Стараюсь двигаться плавно и почтительно, как учила Ханъён: сначала наливаю в первую чашку совсем немного, чтобы пробудить чай, затем разливаю по кругу, начиная с Жизни. Аромат поднимается густой и сладковатый. Чашки ставлю двумя руками, слегка склоняя голову в знак уважения. Движения медленные, грациозные.

Чай разлит.

Каждый берёт свою чашку, вдыхает аромат и делает небольшой глоток.

Мысли в голове мелькают хаотично. Не знаю, чего ожидать от этой встречи.

— Знаешь, — прерывает тишину Жизнь, глядя на меня и чуть склонив голову набок. — Я дарую жизнь, а не отнимаю её. Поэтому не подобает страшиться меня столь сильно… Даже супруг мой не дерзнул бы воздеть длань на столь прекрасное творение моё. К тому же… ты зело сильно походишь на меня. Скажи же, Минхо.

Глаза бога округляются. Он быстро переводит взгляд с матери на меня.

— Все люди так или иначе немного похожи на тебя.

— Уклоняешься от ответа, яко и всегда, — Жизнь смотрит на Минхо несколько долгих секунд, улыбаясь, но взгляд остаётся пристальным. — Что ж, чадо моё, — она переводит взгляд на меня. — Тебе представилась возможность беседовать с самою Жизнью. Неужто нет у тебя ко мне ни единого вопроса? Можешь вопрошать любые, не страшась.

Молчу какое-то время, пытаясь понять, какой вопрос хочу задать первым.

— Жизнь-ним… можете ли вы узнать, где моя сестра, Джию… хотя бы в этом мире она или нет?

Жизнь смотрит на меня несколько секунд. Внутри снова шевелится что-то тёплое.

— Она пребывает в сем мире, — говорит богиня, отпивая из чашки. — Большего не могу я тебе открыть.

Мир на мгновение замирает.

Джию здесь. В этом мире.

Сердце ударяет так сильно, что отдаётся в ушах, а в груди разливается горячая, почти болезненная волна облегчения, смешанного со страхом. Пальцы крепче сжимают чашку, чтобы она не задрожала в руках. На мгновение перехватывает дыхание, а следом приходит новый, давно жгучий вопрос.

— А… моя сила… она действительно моя? Или это просто… часть того, чего вы от нас ожидаете?

Минхо незаметно касается моего запястья под столом. Вздрагиваю от его прикосновения и от осознания собственной дерзости.

Жизнь некоторое время смотрит на меня, продолжая мягко улыбаться. В её глазах мелькает любопытный блеск. Пальцы богини медленно проводят по краю чашки, словно она гладит саму нить судьбы.

— Сила твоя… — произносит она тихо, и голос её звучит как нежный шелест первых весенних листьев под утренним солнцем. — Всегда принадлежала она тебе, чадо моё. Мы, боги, не даруем силу, словно безделицу детскую. Мы… пробуждаем то, что уже дремлет во глубинах естества вашего.

Она чуть наклоняет голову.

— Но да… чаем мы, что научишься ты владеть ею мудро. Что не сокроешь её из страха и не обратишь в орудие разрушения в порыве злобы. Ибо сила ваша есть часть великого равновесия мироздания… Однако, — продолжает она чуть тише, — как именно будешь ты плести узор свой… сие всегда остаётся за тобою. Мы можем направлять. Можем поддерживать. Но выбор окончательный — твой.

Она смотрит прямо в мои глаза.

— Так что да, Соён. Сия сила — твоя. И то, что сотворишь ты с нею… такожде будет лишь твоим.

Этот тихий, материнский тон богини и то, как она смотрит на Минхо — с такой тёплой, почти человеческой нежностью, — заставляют меня решиться. Вижу, как рядом с ней он на миг становится другим: маска спадает, и в его лице проступает что-то живое, почти уязвимое. Именно это «что-то» я иногда ловлю в его взгляде, когда он думает, что я не смотрю. И мне отчаянно хочется понять — настоящее оно или просто очередная игра.

Набираю воздуха, чувствуя, как сердце бьётся в горле, и задаю вопрос, от которого у самой пробегают мурашки по позвоночнику.

— Господин Минхо… он ваш сын. Вы… видите в нём то же, что и я? Или мне просто кажется, что под всей этой хитростью и отстранённостью… есть что-то настоящее?

Жизнь смотрит на меня долго и очень мягко.

— Да, чадо моё… Зрю я в нём то же, что и ты.

Она делает паузу, глядя на Минхо.

— Под всею сею хитростью и отстранённостью, кою он столь любит носить яко маску… воистину таится нечто подлинное. Весьма подлинное. И вельми ранимое… Однако воистину подлинное в нём не всегда легко узреть. Порой таится оно даже от него самого. И дабы разглядеть сие… надлежит быть готовой не токмо приять тепло его, но и претерпеть хлад его. Ибо сын мой… он владеет и тем, и другим.

Она замолкает.

Пальцы Минхо на моём запястье внезапно замирают, словно он забыл, что они там лежат. На секунду они сжимаются ощутимо сильнее — почти до боли. Чувствую, как его обычно ровное сердцебиение резко сбивается. Минхо медленно, очень медленно выдыхает сквозь зубы и убирает руку, словно обжёгся. На его лице мгновенно появляется привычная лёгкая ухмылка, но она выходит чуть натянутой, а в глазах мелькает едва заметное раздражение.

Он не произносит ни слова, но я вижу, как напрягается его челюсть. Он явно недоволен, что мать только что раскрыла его передо мной.

Слова Жизни эхом отдаются во мне. Смотрю на Минхо — на то, как он пытается сохранить привычную маску после слов матери, — и вдруг ясно понимаю.

Он тоже часть этой огромной системы. Бог, который всю жизнь прячет своё настоящее «я» за хитростью и играми. А мы, Избранные? Мы тоже просто нити, призванные укреплять полотно, не имея права ткать свой собственный узор?

Эта мысль жжёт изнутри. Набираю воздуха и задаю вопрос, который давно вертелся на языке:

— Вы все говорите, что мы — нити, которые укрепляют равновесие… А что, если одна нить… не хочет просто укреплять? Если она хочет… выбрать свой узор сама?

Жизнь смотрит на меня очень внимательно.

— О, чадо моё… Ты вопрошаешь о том, что многие нити давно желали спросить, однако не дерзали вымолвить вслух.

Она чуть улыбается — грустно и нежно одновременно.

— Не просто нити вы, призванные лишь укреплять полотно. Вы — живые. И да, одна нить может возжелать избрать свой собственный узор. Может даже… разорвать прежнее полотно и начать ткать заново. Сие не возбраняется. Это… риск. Но помни, чадо моё: когда одна нить изменяет узор свой, преображается весь ковёр. Порой становится он прекраснее прежнего. Порой же… разрывается. И тогда уже не тебе одной придётся платить цену сего выбора. Посему не скажу я тебе «делай, что хочешь». Скажу тебе: избирай осознанно.

В павильоне на несколько долгих секунд воцаряется мягкая, почти осязаемая тишина.

Минхо, до этого молчавший, вдруг тихо усмехается.

— Осторожнее, Соён, — произносит он низким, бархатным голосом. — Ты только что спросила у моей матери, можно ли бунтовать против всего, что мы называем «равновесием». И она… почти сказала «да».

Он поворачивает голову ко мне.

— Если решишь рвать нити и ткать заново… дай знать. Я люблю красивые игры. Особенно те, где правила пишутся по ходу.

Сердце резко сбивается.

На мгновение внутри меня разливается странное, тёплое чувство. Слова Жизни о ранимости Минхо и то, как он пытается сохранить маску после её слов, заставляют сердце сжаться уже не от страха, а от нежности. В этот миг мне отчаянно хочется верить, что под всеми его масками действительно есть что-то настоящее. Что я тоже могу увидеть эту его сторону.

Но тут же, словно холодный порыв ветра, перед глазами вспыхивают другие картины: его ладонь на талии Сохи, горячее дыхание у её уха, её тихий смех. Те же пальцы, которые только что лежали на моём запястье, касались её. Те же слова он шептал и ей. Тёплое чувство мгновенно перемешивается с острой ревностью.

А если всё это — просто игра? Если ему просто скучно, и я для него такая же забава, как и Соха?

Набираю воздуха и задаю вопрос, который почти сам слетает с языка:

— Вы сказали — любые вопросы… — продолжаю я. — Тогда скажите честно… для вас мы действительно важны? Или мы просто… удобный способ сделать так, чтобы ваши дети не скучали?

Жизнь не отводит взгляда.

— Ты вопрошаешь о самом больном, чадо моё… И я не буду тебе лгать.

Она медленно кладёт ладонь на стол рядом с моей рукой — близко, но не касаясь.

— Воистину важны вы. Поистине важны. Не яко игрушки и не яко забава. Вы — живые нити. Вы — шанс. Шанс для нас самих понять, что значит чувствовать, любить, бояться и избирать. Даруете вы нам то, чего мы так и не сумели обрести, став богами. Но… да. Для кого-то из нас вы ещё и способ развеять скуку. Для кого-то — орудие. Для кого-то — надежда. Для кого-то — угроза. Мы слишком древни и могучи, дабы не предаваться игрищам. Сие часть естества нашего. Однако сие не отменяет того, что каждая из вас важна. Поистине важна.

Минхо медленно выдыхает и потирает переносицу.

— Мама… — произносит он низко, с лёгкой хрипотцой. — Ты только что дала ей разрешение сомневаться в нас всех.

Он поворачивает голову ко мне.

— Ты так боишься игр, маленькая душа? Что если только в них можно понять, кто по-настоящему не играет?

Его пальцы снова слегка пробегают по моей пояснице.

— Так что если решишь проверить, насколько я серьёзен… ты всегда знаешь, где меня искать.

Минхо встаёт и выходит из павильона. Жизнь следует за ним. Боги, видимо, не имеют привычки прощаться.

Остаюсь в чайном павильоне одна. Книга «Сказания хакуко» лежит рядом на низком столике — даже не помню, когда успела её положить. Сейчас мне не до чтения. В груди переплетаются тепло и холод, облегчение и тревога.

Что же ты задумал, Минхо?

Кто я для тебя?

Вокруг тихо. Только аромат чая ещё витает в воздухе, а в голове эхом отдаются слова Жизни и лёгкие, обжигающие прикосновения Минхо. Закрываю глаза и медленно выдыхаю.