Близнецы из Пиолана

Итак, Жан получил разрешение присутствовать при разговоре психолога с Надей вместе с ее родителями, но при одном категоричном условии: ни в коем случае не вмешиваться самому. Про себя он надеялся на большее, но согласился, поскольку это был его единственный шанс оставаться в курсе событий, связанных с расследованием.

Расположившись в одном из кресел, стоявших в гостиной, Жан внимательно наблюдал за Надей. Прежде он видел ее только на школьной фотографии, которая широко разошлась за последние сорок восемь часов. Ее улыбка и чуть лукавое выражение лица растрогали всю Францию. Но сейчас Жан видел перед собой совсем другого ребенка – сумрачный взгляд, напряженно сжатые губы… Казалось, она повзрослела сразу на несколько лет. Лицо по-прежнему сохраняло полудетские черты одиннадцатилетней девочки-подростка, но что-то изменилось… Глаза. Жан пытался разгадать, что отражается в них. Печаль и в то же время… суровость? Он не мог сказать точно. Но одно было для него очевидно: последние два дня начисто стерли ту едва уловимую извечную беззаботность, что свойственна всем детям.

Жан слушал и запоминал вопросы детского психолога, хотя предпочел бы услышать ответы Нади, но девочка по-прежнему молчала. Про себя Жан поразился терпению психолога. Голос этой женщины звучал мягко и успокаивающе на протяжении всего сеанса, но уже чувствовалось, что ей не помешало бы немного отдохнуть. Упорная немота Нади обескуражила бы кого угодно, но доктор Флоран сохраняла спокойный и невозмутимый вид. Должно быть, для нее это привычно, подумал Жан, в глубине души одновременно довольный и раздраженный, что от Нади пока не удалось получить никакой информации: она ведь могла оказаться совсем не такой, которую он ждал…

Было ли это специальной уловкой доктора или простым совпадением, но, едва взрослые поднялись с мест, собираясь выйти из комнаты, внезапно раздался голос Нади:

– Вы – друг месье Лессажа?

Жан вздрогнул и обернулся. Этот вопрос был обращен к нему. Он не сразу смог ответить – холодный, бесстрастный тон, которым были произнесены эти слова, его буквально оледенил. Теперь, когда она наконец заговорила, он сомневался, что хочет услышать продолжение.

– Вы его друг или нет? – повторила она уже более нетерпеливо.

– В некотором роде, – слегка запнувшись, ответил Жан.

– У меня есть для него сообщение.

– Сообщение? От кого?

– Просто скажите ему, что Солен его прощает.

«Просто скажите ему, что Солен его прощает».

Эта простая короткая фраза вызвала настоящую бурю, которая немедленно обрушилась на голову несчастного Виктора Лессажа. Человека, который хотел любой ценой вновь привлечь внимание к своему делу. И вот его мечта сбылась…

Фабрегас изменил основание для задержания – отныне Виктор считался главным подозреваемым в убийстве Солен и похищении ее брата Рафаэля. Как в прошлый раз…

Тогда, тридцать лет назад, жандармы вцепились в него бульдожьей хваткой. Они допрашивали его целыми днями, почти непрерывно. Статистика говорила, что в подобных делах часто замешаны люди из ближнего круга жертв, и Виктор казался идеальным подозреваемым (тем более что других не нашлось). Однако у него имелось алиби. У них с женой был свой выставочный стенд на Фестивале чеснока, возле которого они находились в тот день, когда их дети исчезли. Но только Люс Лессаж подтвердила, что ее муж никуда не отлучался от стенда на протяжении всего дня. Другие свидетели тоже сказали, что видели Виктора в тот день, однако не смогли поручиться, что он все время оставался на месте.

Жан Вемез, который допрашивал Виктора в тот раз, в конце концов отпустил его за отсутствием улик. Только после обнаружения тела Солен он поверил в его невиновность. Тогда Виктор буквально рухнул ему на руки, и никто не допустил даже мысли о том, что эта скорбь лишь притворство.

Но последние два часа Жан не знал, что и думать.

Возможно ли, чтобы человек, которого он знал столько лет, все же оказался каким-то образом замешан в это дело? Неужели он, пусть даже в самой малой степени, причастен к похищению своих детей… к убийству дочери? Жан не мог в это поверить. Он гнал эти мысли прочь… и одновременно злился на себя за это.

Фабрегас позволил ему наблюдать за допросом сквозь поляризованное стекло. Жан был признателен ему за это, хотя про себя полагал, что его место – в комнате для допросов. Ведь когда-то именно он занимался делом о пропавших близнецах. Он был единственным в этом здании, кто помнил все обстоятельства, все подробности. И самое главное – он был единственным, кто имел хоть какой-то шанс разговорить Виктора.

Конечно, доктор Флоран попыталась смягчить категоричность Надиных слов. Она сделала ряд предположений, которые, не затрагивая сути самого высказывания, могли бы объяснить, чем оно было вызвано.

Прежде всего, похититель мог заставить девочку произнести эти слова, пригрозив наказанием, если она ослушается. Однако Жан не слишком верил в такую версию – Надя обратилась к нему без всякого страха, уверенным тоном. Непохоже было, что ее запугали. Если бы ей действительно кто-то угрожал, это было бы заметно по ее голосу и поведению. Но она и бровью не повела.

Согласно еще одной гипотезе психолога, могло произойти самовнушение. Потрясение от случившегося было слишком сильным и вызвало у девочки временное психическое расстройство.

– Надя долгое время интересовалась судьбой Солен, – объяснила она. – И вот, напуганная случившимся, одинокая, беспомощная, она как бы вызвала ее к жизни. Создала себе «воображаемого друга».

Жан Вемез был рационалистом – все, что выходило за пределы логики, ускользало от его восприятия, поэтому сейчас он не стал возражать. Странно было бы предположить, что ребенок, умерший тридцать лет назад, в самом деле попросил передать послание своему отцу, тогда как объяснение психолога, верное или ошибочное, было, по крайней мере, логичным.

Что до Виктора, он был полностью выбит из колеи таким поворотом событий. Как и следовало ожидать, сначала он не поверил услышанному. Затем, когда он понял, что жандармы вновь подозревают его в похищении собственных детей, недоверие сменилась яростью. А потом, совершенно неожиданно, – слезами. Он даже не пытался скрыть или вытереть их. Успокоившись, он погрузился в оцепенение и долго сидел молча, глядя в одну точку.

Фабрегас настойчиво задавал ему один вопрос за другим, но Виктор никак не реагировал. Из него словно ушла жизнь. От этого зрелища Жану, наблюдавшему за допросом сквозь поляризованное стекло, стало не по себе. Человек, сидящий напротив, для него не был обычным подозреваемым – Жан относился к нему как к товарищу по несчастью, попутчику на долгой дороге невезения. Они с Виктором поддерживали друг друга все эти годы. Когда один из них терял надежду и готов был все бросить, другой находил нужные слова, чтобы его утешить и подбодрить. Но странная фраза Нади все изменила. Теперь Жан не вполне понимал, каким стало его отношение к Виктору.

Воспользовавшись перерывом в допросе, он подошел к Фабрегасу.

– Жюльен, разреши мне с ним поговорить.

Между двумя бывшими сослуживцами сохранялись дружеские отношения, позволявшие в разговорах наедине обходиться без чинов.

– Не могу, Жан. Сам понимаешь.

– Но ты ничего от него не добьешься!

– Может и так, но я не собираюсь давать ему поблажек, чтобы помочь выкрутиться!

– Я не прошу у тебя остаться с ним наедине. Я просто хочу, чтобы ты взял меня с собой, когда вернешься на допрос.

– Но ты сказал, что хочешь с ним поговорить.

– В твоем присутствии. Никаких проблем. Ты вызвал эксперта по давнему делу о пропаже близнецов. Кто тебя за это упрекнет?

Фабрегас некоторое время размышлял, помешивая ложечкой кофе. Он понимал, что ему вряд ли удастся «расколоть» Виктора, и было бы глупо отказываться от помощи своего бывшего начальника, которую тот предложил сам.

– О’кей, – наконец нехотя произнес он, – но имей в виду, Жан: это тебе я делаю одолжение, а не ему. И если я почувствую, что ты пытаешься подсказать ему нужные ответы, чтобы смягчить его участь, я тут же прекращу допрос и отправлю тебя домой. Безвозвратно. Договорились?

– Будь по-твоему.

Виктор не сразу заметил Жана, вошедшего в комнату для допросов, – глаза его все еще застилали слезы, – но, осознав присутствие друга, выпрямился, расправил плечи и начал забрасывать его вопросами:

– Что дословно она тебе сказала, Жанно? Какие чувства испытывала? Гнев? Печаль? Солен говорила ей что-нибудь еще? Например, о том, страдала ли она?

Жан успокаивающим жестом приподнял руки, но Виктор продолжал требовать ответов. Наконец бывшему жандарму удалось его перебить:

– Это было все, что она сказала, Виктор. И поверь, я всеми силами пытался узнать еще хоть что-то.

– Но это какая-то бессмыслица! – почти простонал Виктор.

– Вот ты и скажи мне, в чем тогда смысл?

– С какой стати?!

– Объясни мне, почему Надя заговорила именно со мной? Почему я был единственным, кому удалось услышать от нее хоть что-то?

– Откуда мне знать?

Жану не терпелось задать один-единственный вопрос, который жег ему губы:

– Виктор, что ты сделал Солен такого, за что она могла бы тебя простить?

Несколько секунд Виктор смотрел ему прямо в глаза, но затем не выдержал и отвел взгляд.

– Это не то, что ты думаешь, Жан. Клянусь тебе!

Слова Виктора прозвучали как гром среди ясного неба. Фабрегас уже собирался что-то сказать, но Жан его опередил – он одним прыжком оказался возле Виктора и, схватив его за воротник, принялся трясти изо всех сил.

– Что ты ей сделал, скотина?

Виктор даже не пытался освободиться. Казалось, он не будет сопротивляться, даже если Жан ударит его – и это вполне могло бы произойти, если бы не вмешался Фабрегас.

Жан, опомнившись, снова сел и, хотя не без труда, вернул самообладание. Сжав зубы и стиснув кулаки, он сверлил взглядом Лессажа, ожидая объяснений.

Виктор, сидевший по другую сторону стола, полностью утратил самообладание. Взгляд его метался по комнате, словно в поисках поддержки, – хотя он не мог не сознавать, что сейчас только чудо Божье могло бы его спасти.

Капитан Фабрегас, воспользовавшись этим кратким затишьем, продолжил допрос:

– Будьте любезны ответить на вопрос, месье Лессаж. Что вы сделали вашей дочери?

Все, что смог сказать Виктор, – повторить дрожащим голосом уже произнесенную фразу:

– Это не то, что вы думаете. Клянусь вам.

– Мы пока ничего об этом не думаем, – сказал Фабрегас сухим, но лишенным агрессивности тоном. – Просто скажите нам, что произошло.

Виктор оперся локтями о стол и обхватил голову руками. Фабрегас с некоторым удивлением наблюдал, как задержанный в буквальном смысле рвет на себе волосы. Когда Виктор наконец поднял голову, его лицо было все в слезах.

– Это было за неделю до того, как мои малыши…

Он не смог закончить фразу – его плечи вновь затряслись от рыданий. Через какое-то время, выпив несколько глотков воды, он продолжал:

– Люс попросила меня побыть с детьми в тот вечер. Она собиралась пойти на какую-то лекцию или что-то в этом роде, не помню точно. Я даже обрадовался, что проведу весь вечер с ними – давно такого не было…

Понемногу Виктор разговорился.

Он рассказал, как дети смеялись над ним из-за его кулинарных промахов – приготовленные им макароны так сильно разварились, что все слиплись, а когда он стал поливать их кетчупом, то так сильно встряхнул бутылку, что выплеснулась сразу половина… Потом они играли в «Семь семеек»[13], и близнецы, как всегда, жульничали… Рафаэль помогал сестре, тайком передавая ей карточки под столом, а Виктор делал вид, что ничего не замечает… А потом все пошло наперекосяк. Перед сном дети захотели принять ванну вместе, как делали это каждый вечер, но Виктор под предлогом того, что сегодня он единолично распоряжается по дому, решил установить новые правила, раз и навсегда. Он сказал, что они уже большие и им пора принимать ванну раздельно. Близнецы бурно протестовали целых полчаса и наконец крайне нехотя смирились. Они все еще что-то недовольно бормотали, когда Виктор отправил их спать.

– Потом я решил к ним зайти, чтобы поцеловать их на ночь. Мне не хотелось, чтобы они заснули обиженными на меня. Мы провели такой хороший вечер… Было бы жаль, если бы он запомнился им только этой ссорой.

– И?.. – нетерпеливо произнес Жан, предчувствуя, что так долго ожидаемый ответ вот-вот прозвучит.

– А дальше между нами произошло недоразумение, – вздохнул Виктор. – Огромное недоразумение…

– Не тяни кота за хвост!

– У них была двухъярусная кровать. Рафаэль спал наверху. Я сначала поднялся наверх по ступенькам лестницы, чтобы поцеловать его. Но он повернулся ко мне спиной, и я не стал настаивать. Я спустился вниз, к Солен, но она сделала то же самое, что и ее брат. О, поверьте, этим двоим даже не надо было видеть друг друга, чтобы поступать совершенно одинаково!.. И тогда я сорвался. Я попытался взять себя в руки, но не смог – я резко схватил ее за плечо и развернул к себе. И… Жан, поверь, я совершенно не ожидал того, что произошло потом. Солен закричала, принялась меня колотить, и…

– Вы ударили ее в ответ? – спросил Фабрегас.

– Нет-нет, что вы! – запротестовал Виктор. – Я бы никогда не смог ударить мою девочку! Нет, она… она принялась меня оскорблять, она выкрикивала ужасные вещи – что я нарочно ее схватил, что я хотел потрогать ее за грудь…

– Вы действительно этого хотели? – невозмутимо спросил Фабрегас.

– Да вы с ума сошли! За кого вы меня принимаете? Ей было одиннадцать лет! Всего одиннадцать лет, слышите? Да у нее и груди-то еще не было, у бедняжки…

– Тогда почему она так говорила?

– Если б я знал!.. Тридцать лет я задаю себе этот вопрос! Рафаэль, услышав это, бросился ей на помощь – спрыгнул с кровати и начал бить меня кулаками…

– А вы? Вы били его?

– Нет, – ответил Виктор тихо, – то есть не совсем.

– Что значит «не совсем»?

– Я его просто оттолкнул. Может быть, слишком сильно. Он упал и заплакал. Тогда Солен заорала на меня как бешеная, и я вышел из комнаты… Вот и все.

– Все? – переспросил Фабрегас.

– Говорю вам, больше ничего не было! На следующий день оба вели себя как обычно. Они даже ни о чем не рассказали матери, и я, кретин, тоже этого не сделал! Я должен был извиниться или хотя бы попытаться с ними поговорить – но я ничего не сделал! Я надеялся, что все это забудется со временем. Откуда мне было знать, что всего через неделю они пропадут?

Жан и Фабрегас смерили Виктора скептическим взглядом и, не говоря ни слова, вышли из комнаты. Когда они вернулись в кабинет Фабрегаса, Жан буквально рухнул на стул. Этот допрос его полностью вымотал.

– Ты ему веришь? – спросил он.

– Ты давно с ним знаком, тебе лучше знать, – ответил Фабрегас уклончиво. – Пока у нас есть только его версия и никого, кто мог бы ее опровергнуть.

– В том-то и проблема.

Фабрегас тоже сел и, помолчав некоторое время, спросил:

– Жан, а ты не допускал такой возможности… еще когда только взялся за это дело… что они сами могли сбежать? – По его тону было заметно, что ему не слишком нравится эта гипотеза.

– Само собой, – ответил Жан и, словно защищаясь, поспешно добавил: – Но много ли тебе известно таких случаев, чтобы сбежавшие одиннадцатилетние подростки не оставили вообще никаких следов? К тому же, после того как нашли тело Солен, стало понятно, что речь идет не о побеге.

– Понятно. Но я все же должен был спросить.

– А я вот спрашиваю себя, откуда Надя узнала, что Виктору есть в чем себя упрекнуть.

– Да, ты прав. Либо она необыкновенно проницательна для своих лет, либо тот, кто ее похитил, знает об этом деле больше нас. Так или иначе, я думаю, нам пора вызвать ее сюда. Навести ее снова и заодно узнай, нет ли у нее новых посланий для твоего друга.

Мать Нади весьма сдержанно восприняла предложение явиться в жандармерию вместе с дочерью. Прошло двое суток с момента возвращения девочки домой, и она только начала понемногу приходить в себя. Надя по-прежнему отказывалась говорить о том, что с ней происходило во время двухдневного отсутствия, но захотела вернуться в школу как можно скорее, чтобы отучиться последнюю неделю учебного года. Доктор Флоран сочла это хорошим знаком. Она полагала, что не стоит нарушать привычный для девочки распорядок дня, поэтому попросила провести допрос в школе, во время обеденного перерыва, в одном из пустых классов.

Это были несколько не те условия, на которые рассчитывал капитан Фабрегас, но в этом деле Надя была жертвой, и он не хотел лишний раз травмировать ее. Он лишь попросил в качестве ответной уступки, чтобы Жану разрешили присутствовать на допросе. Он был первым, с кем девочка заговорила по возвращении, и, возможно, она захочет сообщить ему что-то еще.

Учительница Нади, мадемуазель Готье, встретила их, даже не пытаясь скрыть нервозность. Впервые в ее жизни порог класса переступили жандармы. Фабрегас, который уже допрашивал классную наставницу после исчезновения Нади, теперь воспользовался случаем, чтобы задать ей несколько дополнительных вопросов.

– Вы в курсе, какую тему Надя выбрала для своего доклада?

– Вы имеете в виду историю семьи Лессаж? Да, я знаю.

– Это вы ей подсказали тему?

Учительница покраснела и опустила глаза. В других обстоятельствах Жюльен Фабрегас нашел бы это очаровательным. Это была молодая женщина, не слишком красивая в общепринятом смысле слова, но с тонкими чертами лица и необычным для этих мест светлым, почти полупрозрачным оттенком кожи, который ничуть ее не портил, наоборот, придавал некий дополнительный шарм.

– Нет, не я… – пролепетала мадемуазель Готье, – я только сказала, когда узнала об этом, что это интересная тема и очень хорошо, что она ее выбрала…

– Но вы не знаете, кто подал ей такую идею?

– Нет, к сожалению… Если бы я хоть на секунду заподозрила, что это может оказаться для нее опасным…

– Вам не в чем себя упрекнуть, – поспешно заверил ее Фабрегас. – Не беспокойтесь.

Мадемуазель Готье застенчиво улыбнулась и, выслушав еще несколько ободряющих фраз капитана, покинула класс.

Надя терпеливо ожидала своей очереди, сидя между матерью и доктором Флоран. Фабрегас расположился напротив них, предоставив Жану держаться на некотором расстоянии. Детский психолог, легким предупредительным жестом попросив у капитана позволения говорить, произнесла:

– Хочу, чтобы вы знали: я сочла нужным объяснить Наде, что она ни в коем случае не обязана отвечать на ваши вопросы, если они поставят ее в затруднение тем или иным образом. То, что произошло с детьми месье Лессажа, конечно, ужасно, но я напоминаю вам, что в этой истории Надя прежде всего жертва. Именно в этом качестве вам следует ее воспринимать и обращаться с ней соответственно.

– Разумеется, доктор. Я не собираюсь обвинять ее в убийстве или похищении, – добавил Фабрегас и немедленно об этом пожалел.

Психолог буквально испепелила его взглядом и, словно собираясь защитить Надю, инстинктивным жестом положила руку ей на плечо. Фабрегас привык к тому, что в подобных ситуациях на защиту детей бросаются родители и бьются за них зубами и когтями, но сейчас осознал, что в первую очередь ему придется иметь дело с доктором Флоран. Он посмотрел на свою противницу более внимательно. На вид ей было около сорока. Суховатое лицо с резкими чертами, губы настолько узкие, что губная помада выглядела на них как тонкий горизонтальный штрих… Только глаза вызывали желание узнать ее получше. Черные, глубокие, повелительные – должно быть, повергшие в трепет не одного человека… Сейчас, однако, она смотрела на него всего лишь с легким раздражением. Фабрегас изобразил дружелюбную мину и обратился к Наде:

– Твоя мама сказала, что ты сама захотела вернуться в школу. Я рад, что ты чувствуешь себя лучше.

Надя изобразила слабое подобие улыбки, но не произнесла ни слова. Фабрегас, ничуть не смутившись, продолжал:

– Спешу тебе сообщить: мы передали твое послание отцу Солен. Он очень тебе благодарен. Он рад был узнать, что она больше не сердится на него.

Это был рискованный шаг. Жюльен Фабрегас понимал, что должен завоевать доверие Нади, чтобы получить от нее больше информации. До сих пор она демонстрировала неуступчивость в случае любого, даже слабого нажима, поэтому капитан решил избрать другую тактику.

– Тем лучше, – равнодушно ответила Надя, словно не до конца осознав смысл услышанного.

Фабрегас продолжал тем же беззаботным тоном, хотя про себя и понимал, что ему трудно будет разбить ледяную стену, которой девочка отгородилась от него:

– Солен говорила тебе что-то еще? Она упоминала о своем брате?

– Нет. Она ничего не говорила о Рафаэле.

Снова тот же холодный, равнодушный тон, слабым эхом отдающийся в пустом классе.

– А о чем тогда говорила? Ты можешь рассказать?

– Нет. Я ей обещала, что буду молчать.

Капитан начинал терять терпение. Этот разговор не имел никакого смысла. Солен умерла и похоронена почти тридцать лет назад, а он пытается узнать что-то у одиннадцатилетней девочки, ведущей доверительные беседы с воображаемой подругой. Судя по всему, он зря теряет время… Однако профессиональный инстинкт побуждал его продолжать:

– Я все понимаю, Надя, я не прошу тебя предавать свою подругу, – но подумай о ее отце. Ты ведь с ним знакома. Ты знаешь, как он мучается от неизвестности. Солен хотя бы объяснила тебе, что с ней произошло?

– Не совсем… – На сей раз голос Нади прозвучал неуверенно.

– Не совсем? – переспросил Фабрегас, боясь спугнуть неожиданную удачу.

– Она сказала только, что он не должен ее забывать. И если вдруг еще что-то случится, ему не надо беспокоиться. В этот раз все пройдет хорошо.

Эти слова Фабрегасу очень не понравились. Еще не полностью осознавая их смысл, он уже понимал, что они предвещают плохие новости. Он еще не успел мысленно углубиться в эту тему, как его опасения подтвердились.

На пороге класса появилась мадемуазель Готье. Голова ее была опущена, руки скрещены на груди. Фабрегас тут же понял, что возникла какая-то проблема. Он быстро встал, подошел к учительнице и кивнул, давая понять, что слушает.

– Может быть, это еще ничего не значит… – тихо заговорила она. – Но одной из моих учениц не было сегодня в столовой во время обеда. На всякий случай я позвонила ее родителям, чтобы выяснить, не ходит ли она обедать домой, – оказалось, что нет. Мы с коллегами всюду ее искали, но не нашли. И при этом никто не видел, чтобы Зелия выходила из школы.

Первоочередная задача Фабрегаса заключалась в том, чтобы не дать этой новости распространиться. Нельзя было допустить паники в «Ла Рока». Ученики все еще оставались в столовой, и капитан попросил учителей возобновить уроки после обеденного перерыва, как обычно.

Мать Зелии прибыла в школу через десять минут после телефонного звонка, ее муж – почти сразу вслед за ней. Фабрегас уже знал, чего ждать. Слезы и растерянность должны были вскоре уступить место гневу. Родители девочки, скорее всего, будут настаивать, чтобы в действие ввели план «Алерт»[14], хотя в данной ситуации от него никакой пользы.

Слишком мало времени прошло после пропажи Зелии, чтобы точно установить, что речь идет именно о похищении и что ее жизнь в опасности. К тому же у жандармов пока не было никакой информации, которую имело смысл массово распространить. Эту систему поиска, внедренную двенадцать лет назад, можно было задействовать лишь при определенных условиях. Фабрегас о них знал, хотя в глубине души считал их не слишком целесообразными. Как объяснить обезумевшим от тревоги родителям, что в картотеке пропавших детей около пятидесяти тысяч имен и при этом план «Алерт» с момента своего появления осуществлялся в среднем два раза в год? Прежде всего нужно было убедиться, что Зелия попросту не задержалась где-то на несколько часов или что она не сбежала из дома умышленно. Хотя это последнее предположение и казалось родителям абсурдным, его нельзя было отметать с порога. Затем, чтобы план мог быть осуществлен наиболее эффективно, нужно было собрать как можно больше конкретных деталей. Признаки, по которым можно было бы установить местонахождение жертвы или подозреваемого. Описание автомобиля, в который ребенок мог сесть, или внешности похитителя… Ко всему прочему добавлялось и неожиданное возвращение Нади. Это еще больше усложняло ситуацию. Прокурор Республики, разумеется, потребует, чтобы любая информация проверялась как минимум дважды. Он и только он имеет полномочия на введение в действие тревожного плана, а последние двое суток явно были не самыми приятными в его жизни. Тот факт, что Надя вернулась живой и здоровой, был, конечно, из разряда хороших новостей, но именно поэтому ко второму подобному исчезновению министерство юстиции отнесется, скорее всего, скептически. Все эти причины побуждали Фабрегаса пока не предавать дело широкой огласке.