Бегущая от Тьмы
- -
- 100%
- +
Хотя я старалась держаться. Старалась начать новую жизнь и вновь стать той, что преследует, а не убегает. Той, у кого внутри настоящая сталь, а не дрожащий сгусток страха и едва сдерживаемой ярости.
И в том лесу, полном звенящей тишины, колючего снега и непроходящих поцелуев мороза, я чувствовала себя почти как дома, в котором могла спрятаться от той Тьмы, что была внутри меня, а не снаружи.
Другое дело – монастырь. Там я была чужой даже самой себе. Учиться быть как все у меня выходило из рук вон плохо. Приходилось насильно отвыкать от силы в голосе и от синего огня во взгляде.
Ведь здесь тоже был режим, который необходимо было соблюдать. В монастыре вставали ещё до рассвета и сразу же отправлялись в храм, к утренним молитвам.
Меня, конечно же, молиться никто не мог заставить. Не смели. Но и пропускать обряд не разрешали. Потому приходилось подниматься, натягивать на себя серое платье и идти вслед за своей соседкой. Той, что верила.
И пока остальные восхваляли их любимую богиню, я сидела и по привычке медитировала. В какой-то момент это стало моим единственным способом не сойти с ума. Быстрое, полезное убийство времени позволяло не слышать, как внутри тихо скулила Тьма.
Я ведь скучала по магии. Хоть и не признавалась себе в этом. Моя сила, тёмная, как дёготь, не знала, куда деваться. Она распирала меня изнутри и нарывала, как гнойный флюс. Я буквально чувствовала, как Тьма сочилась по венам, точно искала способ сжечь беглянку изнутри.
Я знала: стоило её выпустить наружу – и Она почувствовала бы меня. Узнала, что я рядом. И тогда… Тогда я уже не смогла бы сбежать.
Да и колдовать среди обычных людей было не просто опасно – безрассудно. Оттого пришлось учиться сдерживать магию, зажимать её в узде до скрежета зубов.
И охота с Кайлом стала единственным, что действительно помогало держать себя в руках. Ведь там, в лесу, куда проще было скрыть мой горящий в запале взгляд и подрагивающие от силы пальцы.
Так каждое утро мы с ним уходили расставлять силки, стреляли по птицам на лету, а если везло – по зайцам. Как-то раз я от скуки даже подстрелила шуструю белку, которая по неосторожности выбежала из своего дупла. Однако дичи всё равно из-за суровой зимы было мало.
Большинство животных находились в спячке, а другие очень редко высовывали свои носы из убежищ на лютый мороз. Так что с той ланью в первый день мне действительно крупно повезло. Больше такого шанса нам не попадалось ещё около месяца.
Однажды я с боем выпросила у сестры-настоятельницы ещё один тёплый свитер и портки: холод был невыносим, даже несмотря на постоянное движение. И на следующую охоту я вышла укутанная, как младенец на первом снегу: из-под одежды виднелись только голубые, как ледяное озеро, глаза.
Кайл увидел меня и громко заржал от души. Особенно когда наблюдал за тем, как я пыталась бегать по снегу в этой куче тряпья.
– Адель, ты что, под одеждой ещё одну Адель прячешь? Или две?
Я фыркала, фальшиво возмущалась, а потом тоже хихикнула – тихо и неуверенно, как человек, который только начинал учиться смеяться без слёз. Он ещё долго подтрунивал надо мной, и, что удивительно, я была совсем не против.
Охотиться вместе с Кайлом мне нравилось. Он учил меня плести хитроумные силки, а я в ответ учила его ступать тише по непротоптанному снегу.
Для него это было задачей не из простых: он весил почти вдвое больше меня и шумел так, будто в лес вышел медведь в сапогах. Да и сам по себе он был парень не из молчаливых, поэтому сколько дичи мы упустили из-за того, что ему вдруг захотелось со мной поболтать, не сосчитать.
Зато в торговле Кайл был незаменим. Потому что мало было убить зверя – нужно уметь его продать. А в этом деле я была полным профаном. Он же знал вкусы покупателей и умел говорить много, убедительно, да ещё и с красивой улыбкой.
За первый месяц Кайл познакомил меня с каждым закоулком их маленькой деревушки. Поначалу я просто тенью ходила за ним по домам, стараясь подмечать не только его слова, но и интонации, жесты, взгляды. Он умел находить ключ к каждому так легко, будто у него и правда был карман, полный отмычек.
– Не смотри на меня так удивлённо. Просто я знаю, что некоторые хотят услышать. Или, наоборот, знаю, когда стоит выслушать человека.
Он кивнул на дом впереди:
– Вот например здесь живёт старик пекарь со сварливой женой. Ему важно не то, что ты продаёшь, а то, как ты готов его выслушать. Жена дома ему рот не даёт открыть, вот он и платит за внимание.
Потом охотник указал на соседнее крыльцо:
– А тут дом вдовы с четырьмя дочерьми. Она каждый раз торгуется со мной до последней копейки не потому, что действительно бедствует, а потому, что это её любимая игра. Ей просто нужна маленькая победа в мире, где у неё осталось так мало рычагов влияния.
Я молча куталась в белый шерстяной платок и слушала, словно Кайл читал мне вслух истории из книг, спрятанные внутри этих домов. А он, видимо, знал все главы наизусть.
Конечно, были среди селян и приятные люди: те, кто не спорил, не торговался, а просто принимал цену, которую Кайл никогда и не пытался завышать.
С тем же кузнецом Геральдом мы сразу нашли общий язык. Странным образом – без слов. Он понимал меня с полувзгляда и частенько угощал чаем с пирожными после долгой охоты. Уже через пару недель Кайл начал отправлять меня к нему одну. Потому что так было просто быстрее: мы делили мясо и расходились в разные стороны.
Но скольких же нервов мне это стоило в начале!
С мужчинами мне, как ни странно, было проще. Большинство из них были молчаливыми стариками, суровыми, но справедливыми. Если они и бурчали, то по делу.
А вот с молодыми парнями было сложнее. Особенно с местными ловеласами, шахтёрами, которые приезжали сюда на заработки. Эти норовили приударить, вставить глупость и пустить в ход щербатую улыбку. Впрочем, если не обращать внимания на их убогие попытки флирта, терпеть их тоже было можно.
Но женщины зверели, едва завидев меня на горизонте. Почему – я не знала, но дома с ревнивыми жёнами обходила стороной. Потому что однажды одна барышня устроила вопиющий скандал на всю деревню, уверяя всех, будто я положила глаз на её мужа и теперь собираюсь нагло его увести.
Честно говоря, мне казалось, что мужья – не кони. И украсть их просто так не получится. Но Кайл, выслушав мой логичный довод, только тяжело вздохнул и посоветовал этот аргумент оставить при себе. Желательно навсегда.
В итоге все слухи пришлось гасить ему самому. Что он и делал с печальной стойкостью человека, которого не в первый раз втягивали в несуществующий любовный треугольник.
Кайл и правда сильно помогал мне обжиться в этом странном, чуждом мире. Хотя, возможно, даже не понимал насколько.
Проведя всю свою сознательную жизнь за книгами, я ведь никогда толком и не общалась с мужчинами как с личностями. Убивать – убивала. И слышала столько отвратных рассказов от Матери, что меня берегли от их общества, словно от чумы.
Поэтому вначале именно Кайлу было невероятно сложно со мной. Я была закрыта, как проржавевший ящик с заклинившим замком. Порой из меня за сутки невозможно было вытянуть и пары слов. А он терпел, шутил и никогда не обижался.
И, странное дело, я начала понимать, что моя Мать, возможно, ошибалась.
Да, в этой деревне были мужчины, которых я презирала: грубые, вечно пьяные, ругающиеся так, будто другого языка не знали. А некоторые – хуже: те, кто поднимал руку на своих жён и детей. Последних я ненавидела горячо, яростно и перманентно.
Но солнечный, вечно улыбающийся Кайл, который упрямо завоёвывал моё доверие, был не таким. Смешной, чересчур ко мне добрый и простой. Он никогда мне не отказывал даже в самой глупой просьбе. И был поразительно терпелив к моим расспросам, когда моё любопытство стало пробиваться сквозь страх, как первая трава сквозь тающий снег.
Он стал первым человеком здесь, кому я действительно стала доверять. Тем, кто заставил меня поверить в то, что любая Тьма, в принципе, становилась выносима, стоило просто кому-то рядом сказать:
– Да пошли они все лесом. У меня мёд есть, чай и булки. Сливочные. Пойдём, поедим?
Глава 4
Помимо охоты в лесу, я также занималась уходом за библиотекой при монастыре. И эта обязанность тоже отнимала у меня колоссальное количество времени, чему я была на самом деле только рада.
Пусть библиотека и напоминала руины, в которых книги были разбросаны, словно их швыряли наотмашь, меня это не пугало. Мне всегда нравилось подчинять хаос. Ведь чем хуже было изначальное состояние, тем приятнее было наслаждаться порядком после.
Я наслаждалась молчаливой тишиной библиотеки, скрытой от любопытных, вездесущих глаз. В монастыре я в целом большую часть времени молчала. Нам с монахинями просто не о чем было говорить. Они твердили о Богине, в которую я не верила, о смирении, о кротости, а я лишь кивала и отводила взгляд, пряча усмешку в уголке рта вежливо и тактично, как они и учили.
Так всё и шло, спокойно и предсказуемо, пока весной к нам не привезли новую «пропащую» душу.
Ведь потепление пришло рано, и с первыми по-настоящему тёплыми днями горы снова начали сходить с ума. Лавины срывались внезапно, без грома и предупреждений. Согревающее солнце становилось капканом, который растапливал тонкие снежные мосты, по которым и так люди ходили на свой страх и риск.
В это время в эти края почти никто не приходил. Разве что только дураки, упрямцы и купцы.
Те, что пришли тогда, шли с юга. Они не послушали местных, решив пойти напрямик. Но горы не прощают самоуверенных. Особенно весной, когда снег сходит внезапно и быстро.
Так и этот караван ушёл в бездну. Их поглотила мокрая, тяжёлая лавина. Она обрушилась на них, перекрыла путь назад и похоронила людей, не оставив ни шанса.
В тот раз именно я вместе с Кайлом вытаскивала из-под снежной груды всё, что от них осталось: мёртвые тела, рваные тюки, обломанные сани. Большинство, как и следовало ожидать, не выжило. Чудом выжить удалось лишь паре мужиков-торговцев и одной девчонке.
Прислуга, сказали потом. Её смуглая кожа резко выделялась на фоне снега, как чернила на белоснежной бумаге. Она казалась вылепленной из других легенд – не из здешних, северных, а из тех, где песок, зной и морской ветер. Слишком дикая для местного монастыря. Слишком живая для могилы.
Выхаживали выживших, конечно, у нас в монастыре. Мужчины оклемались так быстро, что через неделю они уже ходили, хрипели, но дышали. А вот их служка никак не приходила в себя. Лежала без движения, холодная, как камень, с лицом, будто вырезанным из чёрного дерева.
Выждав ещё одну неделю, купцы распродали те обломки, что у них остались, а после покинули нашу деревню по другой, безопасной тропе. Девчонку же оставили, решив, что ей уже не выжить. Её бросили, как ненужный груз, напоследок сказав фразу, в которой звучало больше равнодушия, чем злобы:
– Хромых лошадей не лечат, их на убой сдают.
А мне было служанку странно, почти необъяснимо жаль. Высокая, крепкая, с кожей цвета обсидиана и длинными волнами волос – она казалась чужой в этом мире бледных лиц. Её внешности удивлялись здесь даже больше, чем моей.
А потому… Тьма меня дёрнула ей помочь?
Решение пришло в ту самую ночь, когда ветер скрёб по ставням, а свечи в коридорах гасли одна за другой по моему приказу. Я тенью пробралась в лазарет, усыпила дежурную сестру, не причинив ей вреда, и подошла к девчонке.
Некоторое время стояла над ней молча и терзалась сомнениями: не поздно ли? Вдохнув, я решила хотя бы попытаться спасти кого-то из той Тьмы, в которой сама же тонула.
Я знала точно: без меня она бы не выбралась. Девушка застряла слишком глубоко, утонула в Пустоте, как в чёрной трясине, в которой не было ничего, кроме отчаяния. Там поселилась вязкая тишина и безжизненность, которую нельзя было отличить от смерти.
Потому я осторожно нащупывала её искру жизни светящимися синими пальцами, будто слепая. Ведь чужая душа была для меня лабиринтом, в котором легко можно было потеряться. Да и магия исцеления никогда не была моей сильной стороной.
Однако я старалась. Искала пути, не зная нужных заклинаний, но всем своим чёрным сердцем желала помочь.
И ту силу, которую я научилась держать на цепи – ту самую, что пугала меня же, – я отпустила ровно настолько, чтобы по моему приказу её фантомные когти скользнули вглубь, точно холодный скальпель. Моя магия вырезала из сознания девушки раковую опухоль, из-за которой та не просыпалась.
Ведь она и не хотела этого.
Боль, утрата, обиды, отсутствие смысла в жизни – я читала это в ней, как строки в книге, которые уже знала наизусть. А потом грубо вырывала эти страницы с корнем, без права на возврат.
Всё, чтобы вложить в неё взамен глупую, но важную мысль, которую я нашептывала ей, поглаживая по спутанным волосам:
– Жить стоит. Бороться – нужно. Даже если не видишь рассвета в конце пути. Пусть кругом никого, и опять замолчали Боги.
Я терялась, кусая до боли трясущиеся губы, когда произносила то, что хотела услышать сама:
– У тебя всегда есть за что сражаться. И это – ты.
И когда ресницы девушки затрепетали, а пульс, казалось, подскочил, я знала: всё получилось. Потому и вынырнула из её сознания, точно из ледяной воды, с надрывом и тяжестью в груди.
Я была вся мокрая после лечения, которое почти искалечило меня в ответ. Тело не слушалось, а руки дрожали не только от усталости, но и от непрестанной внутренней борьбы с моей личной Тьмой – источником всей магической силы, которую я впервые осознанно направила не на разрушение.
И в ту ночь стало ясно: я была способна не только на убийства. Я могла держать чью-то душу – дрожащую, как мотылёк на краю, – и не отпускать. Это открытие почти перевернуло мой шаткий мир.
Ведь до этого момента я больше всего боялась себя. Своей ярости, своей Тьмы и возможного срыва. Я боялась, что убью и нудящую соседку, и местного алкаша, что избивал жену. А после сойду с ума от жажды крови и вообще перестану видеть разницу между Светом и Тьмой.
Я боялась стать как Она. Как моя Мать.
И всё же именно эта девушка, пусть и неосознанно, подарила мне осознание, которое грело меня всю ночь лучше любого одеяла: оказывается, я могла и спасти кого-то, пусть и не себя, от этой Тьмы.
Потому наутро я с такой необычайной лёгкостью поднялась на завтрак, втайне надеясь, что услышу вялое, но важное замечание «пациентка идёт на поправку» от одной из сестёр.
Но то, что я услышала, ничем не напоминало утреннюю размеренность: рёв, крики, стучащие по коридорам десятки ног. Шум, как на охоте, только добычей в этот раз была не зверушка, а она – моя спасённая служанка.
Оказалось, что девчонка не говорила на общем языке. Совсем. А потому, очнувшись среди женщин в чёрных рясах, она испугалась не на шутку и умудрилась сбежать.
В итоге местные мужики напугали её ещё больше, отлавливая по деревне орущую темнокожую девчонку, которая была на удивление шустрой и проворной даже после затяжной болезни.
Кайл тоже участвовал в забеге, пока сам лично не пришёл в монастырь и буквально не выдернул меня с завтрака.
– Обещаю накормить позже, но сейчас ты должна срочно вразумить моего отца, – буркнул он как командир перед боем. В то время как я могла лишь хлопать глазами и искренне не понимать, о чём он говорил.
– Я?.. Нужна деревенскому старосте? – поражённо переспросила я, на что Кайл лишь утвердительно кивнул и, накинув мне на плечи свой тёплый тулуп, заставил выйти на утренний мороз.
В доме Кайла я была довольно частым гостем. Его отец с матерью хорошо ко мне относились и даже регулярно звали на ужин, что было большой честью для любого местного жителя. И пусть это дружелюбие не всегда давалось им легко, между нами сложилось настоящее взаимопонимание.
Впрочем, способствовали этому две весьма конкретные причины. Первая заключалась в том, что отец Кайла тоже имел небольшую, но прекрасную библиотеку. Я с первого же взгляда влюбилась в неё, как только ступила в ту комнату, где пахло чернилами, берестой и огнём из печи.
А второй причиной, неожиданной и куда более шумной, был Лион, младший брат Кайла. Ему только-только исполнилось десять, но упрямства, обаяния и фантазии в нём было на целую армию. Этот мелкий ловелас, едва увидев меня, почему-то решил, что я обязана стать его будущей женой. И с тех пор он от меня не отставал: ходил за мной по пятам, звал на прогулки и устраивал настоящие сцены ревности, если я вдруг осмеливалась засмеяться над шутками Кайла.
Последнего, к слову, это невероятно забавляло. Кайл только ухмылялся, хлопал брата по плечу и бросал мне через плечо с притворной серьёзностью:
– Наивный щенок, – хмыкал он в ответ, косясь на меня зелёными глазами.
А я лишь пожимала плечами на эти сцены и спокойно отвечала:
– Вот выучишься грамоте, сможешь прочитать мне любую книгу из моей библиотеки, тогда и поговорим.
Кто же знал, что мальца это так замотивирует?
Уже на следующий день Лион упросил мать позволить мне стать его личным учителем, заявив, что никакой другой его больше не устраивает. А когда предложение поступило всерьёз – с обещанным жалованьем, причём напрямую мне, а не монастырю, – я не смогла отказать. Тогда я и стала обучать младшего брата Кайла.
А теперь вот меня звали для того, чтобы я ещё и переводчиком у них работала? Это казалось диким, но пришлось ведь.
Они же связали бедную девушку по рукам и ногам, а рот ей натурально заткнули кляпом. Не столько чтобы не кричала, сколько чтобы не покусала ещё кого. Она, судя по шёпоту женщин у двери, уже тяпнула священника дважды.
Увидев эту картину и застывших от непонимания мужчин посреди комнаты, я лишь фыркнула, подходя к девушке и неспешно опускаясь рядом с ней на диван, чтобы вытащить кляп из её рта.
– Она одержима, будь осторожнее, дитя моё! – запричитал покусанный священник, пряча руку под подол рясы, будто боялся, что девушка в прыжке покусится на еще что-нибудь.
Я же ответила ему тем самым взглядом, от которого обычно начинали икать особо наглые торговцы: мрачным, колючим, без тени сочувствия.
С этим индивидом у меня были не очень хорошие отношения, потому что меня он тоже называл по-всякому, когда я отказывалась делать скидку на мясо просто так.
– Она напугана, – выдохнула я, отворачиваясь от него. – Дайте мне время поговорить с ней.
Староста в углу молча кивнул, видно, что верил мне. Но уходить не собирался: так и остался стоять у двери. Я при этом тяжело выдохнула и повернулась к девушке.
Её глаза метались, дыхание сбилось, а руки в верёвках натурально дрожали. Прежде чем потянуться к кляпу, я тихо, но чётко заговорила на её языке, чтобы сквозь панику сумел пробиться хоть какой-то смысл:
– Я не причиню тебе вреда. Я здесь, чтобы помочь. Но если будешь и дальше носиться как бешеная – сожрёт тебя не Тьма, а вот они. Поэтому… успокойся, ладно?
То, как отчаянно кивала испуганная девушка, выдавало степень её шока. Как выяснилось, стоило ей увидеть облачённых в чёрное женщин, как она решила: её собираются принести в жертву их богине. И я едва сдерживала улыбку в этом моменте рассказа.
Глупая. Хорошо, что она не знала, как это действительно бывает.
Зато девушка была не понаслышке знакома с иными ужасами. Она рассказала, как её, ещё ребёнком, украли из родного дома разбойники. Как вырезали её семью: родителей, братьев и стариков. А её продали в рабство.
При рассказе о трёх годах, полных ужаса, что ей удалось пережить, улыбаться мне расхотелось. И теперь, когда всё это вырвалось наружу, она истерила, как девчонка, которой не дали доиграть в детство. Только больше не кидалась ни на кого, а лишь плакалась и говорила, говорила, говорила. Я даже не пыталась заткнуть эту прорвавшуюся плотину боли.
Лишь спустя три часа мне удалось сдержанно и коротко рассказать всем о том, что случилось с девушкой. И хоть я была выжата досуха в эмоциональном плане, я всё же вступилась за неё и попросила мать-настоятельницу взять её под своё крыло.
А той не больно хотелось делать это после утренней паники, после всего… Нет, ей было проще отмахнуться. Тем более Ева – так звали девушку – не говорила ни слова на общем языке. А это усложняло всё.
– Не могу я её взять! И не смотри на меня так, Адель. Я не могу дать чужой девке работу в монастыре. А дармоедов, ты знаешь, я не потерплю… – произнесла холодно в ответ женщина, на которую я сейчас так рассчитывала.
Впадая в отчаяние, я перевела взгляд на старосту и обратно на настоятельницу, которая спрятала от меня стыдливо глаза и больше не хотела говорить об этом.
Но я настояла. И впервые за долгое время заступалась даже не за себя.
– Вы спасли меня, – начала я, пытаясь удержать ровный голос. – И чем я была лучше?! Вы же даже пока не знаете, на что она способна! Она может помочь мне с библиотекой. Да пусть хоть моет полы в монастыре. Отправьте её, в конце концов, на кухню: там много ума не нужно. Но выбрасывать её, как собаку на улицу это… это…
Мои пальцы сжались, голос надломился. Последние слова вышли с почти волчьим рыком. И потому Кайл положил мне руку на плечо, заставив резко повернуть в его сторону голову и чётко осознать: я переходила черту дозволенного. Но взглянув в его глаза, я не увидела там упрёка – только тревога.
И тут произошло чудо, которого я совсем не ждала:
– Не волнуйся, Адель. Никто не собирается бросать девочку на улицу.
Её голос, как снег, что ложится на горячий лоб. Леди Фрея, мать Кайла, появилась из-за спины мужа словно тень: уверенная, властная, чужая этой сцене, но вдруг изменившая всё.
– Мы возьмём её к нам второй домработницей. Нашей старой Вире не помешает помощь. Только… если ты, конечно же, поможешь ей выучить общий язык, Адель.
И больше её уверенного тона мне понравилась лишь реакция старосты. Ведь он принял решение жены как своё собственное. В этой слаженности заключалась их сила: в союзе, где решения принимались вместе, даже если вслух звучали из уст одного.
Вот так к весне я обзавелась ещё одной заботой, которую была обязана выполнять. Ещё одна душа, за которую я отвечала. К моему счастью, всё вышло не так плохо.
Ева оказалась умной, осторожной и, что особенно важно, благодарной. А благодарность, когда она тиха, неподдельна, становилась хорошей почвой для роста. Требовалось лишь время.
Также меня удивил и Кайл, который выразил желание в ответ обучиться южному языку. По его словам, его ужасно бесило то, что я проводила столько времени в его доме, но при этом уделяла внимание всем, кроме него.
– Ты должен был от меня ещё в лесу устать, – лишь смеялась я в ответ на это. А он же только неоднозначно хмыкал и тащил к нам письменные принадлежности и чистые листы.
– Может, я просто тянусь к знаниям? – с сарказмом протянул он, бросая на меня красноречивый, до невозможности хитрый изумрудный взгляд.
– Ну конечно же. Что же, ладно, будете тогда как раз друг с другом практиковаться, – я перевела взгляд на удивлённую Еву, которая привыкла к тому, что мы обычно болтали с ней лишь наедине. Её застенчивая улыбка в тот миг стала откровенно натянутой.
Она привыкла, что я её учитель. Только её. А теперь пришлось делиться. Притом выбить из неё привычку называть Кайла «господином» у меня не вышло даже через месяц.
Зато прогресс был в других вещах.
Лион, который жутко ревновал меня к брату, решил тоже поддержать идею с тем, чтобы начать изучать и другие языки. И, конечно же, из-за гибкости детского ума у него выходило это легче всех. Кайл делал вид, что злится на брата, но на самом деле был, как и его родители, в восторге. Мне действительно удалось заинтересовать всех мальчишек в обучении – а это чего-то стоило.
Заинтересовывать Еву необходимости не было. Она, окружённая таким количеством внимания, просто расцветала и с удовольствием помогала практиковать парням язык. А они, в свою очередь, учили её общему, даже в моё отсутствие. Но при этом, конечно же, от нас никуда не девалась и другая работа.
Охота и библиотека – две половины одного маятника, на котором раскачивался мой день. Лес и книги. Кровь и чернила. Тишина, в которой можно было убивать, и тишина, в которой можно было познавать новое.
А все мои вечера принадлежали дому старосты – этому тёплому, живому месту, где пахло наваристым супом, выстиранным бельём и чуть-чуть дымом от печи. Там, где я впервые за долгое время не чувствовала себя чужой.
Ведь леди Фрея каждый раз встречала меня с той особой улыбкой, которая говорила: «Я рада, что ты пришла». Она вечно уговаривала меня остаться на ужин и отмахивалась рукой на мои попытки возразить, чтобы с непоколебимым видом отшутиться:
– Не могу позволить невесте сына уходить на ночь глядя такой голодной.
Лион просто расцветал при этих словах, гордо вскидывая голову и кивая. Кайл же лишь усмехался и, лохматя брата, будто щенка, тайно подмигивал мне через стол.