Шпионская леска

– Нет, не думаю, – так же небрежно отвечал я.

– Фрэнк хотел, чтобы вы знали об этом, – всем своим видом Бауэр давал мне понять, что меня здесь больше не задерживают.

– А где он сам? Где Фрэнк?

– Уехал по делам. – Ларри снял телефонную трубку и сказал кому-то, что через полчаса сделает перерыв на ленч. Я не знал, действительно ли Бауэр проголодался или просто хочет лишний раз поиграть на нервах Валерия. Такие заранее объявленные перерывы часто выбивали людей из колеи.

Я поднялся.

– Поблагодарите от моего имени Фрэнка.

Бауэр кивнул.

Я вышел в гостиную, где меня дожидался Тичер. Он ни о чем меня не спрашивал, собеседование для разведчика – как таинство исповеди для священника: ни исповедник, ни исповедуемый не рассказывают о своей беседе.

– Отвезете меня обратно в Крейцберг? – спросил я.

– Как пожелаете.

Мы раскланялись с Герцогиней и спустились вниз, в вестибюль. Выйти на улицу оказалось не так просто – пришлось дожидаться, когда консьерж отопрет замки на входной двери.

Улицы города были пустынны. Есть что-то грустное, унылое в немецком «ладеншлюссгезетц» – законе, принятом по настоянию профсоюзов и запрещающем торговать по выходным. Немецкие города, особенно небольшие, представляют собой по воскресеньям и праздникам довольно странное зрелище: туристы бесцельно слоняются вдоль темных витрин, а местные жители, гонимые чувством голода и жажды, рыщут в поисках хоть какого-нибудь магазинчика, владелец которого готов пойти на «преступление» – продать голодным хлеба или молока – конечно, потихоньку, с черного хода.

– Вы мой сторож? – спросил я Тичера, когда мы свернули на очередную обезлюдевшую улицу.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, знаете, бывают в зоопарках такие специальные сторожа, присматривают за животными.

– А что, вам нужен такой сторож?

– Это ведь идея Фрэнка, не так ли?

– Фрэнка?

– Не морочьте мне голову, Тичер. Вы еще пешком под стол ходили, а я уже знал этот город как свои пять пальцев.

– Фрэнк не в курсе, что вы были сегодня в «конторе», – заученно произнес Тичер. И это в корне противоречило всему сказанному ранее. Вероятно, давал таким образом понять, что не намерен даже касаться данной темы, что он просто выполняет инструкции. Инструкции Фрэнка.

– Понятно. Фрэнк специально держится в стороне. Если кому-нибудь в Лондоне придет в голову расспросить его обо мне, он может с чистой совестью ответить, что давным-давно меня не видел, – заметил я.

Оставив без внимания мою последнюю реплику, Тичер гнал машину в сторону Крейцберга. На одном из перекрестков чуть притормозил, разглядывая дорожные указатели. Понятно, плохо знает дорогу. Я предпочел не вмешиваться – пускай разбирается сам.

Вдруг он спросил:

– Вас это раздражает?

– С чего вы взяли?

– Вас раздражает неопределенность: ведь Фрэнку ничего не стоит запихнуть вас в самолет, отправить в Лондон и предоставить лондонскому начальству разбираться с вами лично, не так ли?

– Вы бы на его месте поступили именно так?

– Естественно.

Мы ехали по пустынной Геерштрассе – в будние дни машины двигались по ней сплошным потоком. Время от времени с неба сыпалась белая пыль, напоминая берлинцам, что синоптики не обманывали, обещая снег. Наконец начался настоящий снегопад: белые пушистые хлопья кружились в воздухе, устилая дорогу и тротуары… Стало холодать. Казалось, хмурое небо предупреждает тех, кто приехал из стран с более мягким климатом: Берлин – преддверие России, готовьтесь к морозам.

То ли по ошибке, то ли, напротив, желая продемонстрировать свое знание берлинских улиц, Тичер резко свернул с главной магистрали в поисках кратчайшего пути вдоль территории Выставки. Дважды мы заезжали в тупик. Наконец, сжалившись над ним, я пересел за руль и выехал к Галензее. Когда мы оказались на Курфюрстендамм, он снова сел за руль и сказал со вздохом:

– Допустим, я действительно ваш сторож.

– Ну и?..

– Фрэнку, должно быть, интересно, как вы отреагировали на последнюю информацию.

– Берлин – героиновая столица мира.

– Я читал об этом в «Ди Вельт».

Я решил не обращать внимания на иронию Тичера.

– Весь героин попадает сюда через аэропорт «Шёнефельд». Эти ублюдки лишь следят за тем, чтобы ничего не попадало в восточный сектор.

– Если, как вы сказали, весь героин попадает сюда, не логично ли предположить, что кто-то может попытаться переправить хотя бы небольшую его часть обратно, по ту сторону Стены?

– Штиннес сейчас в фаворе. Ему есть что терять. У меня в голове не укладывается, что такой высокопоставленный офицер, как он, использует свое служебное положение для приобретения на Западе героина – если, конечно, это героин.

– Но…

– Вы правы, есть одно «но». Штиннес – тертый калач. Он провел много лет на Западе и научился многому. Но он весьма неравнодушен к женскому полу, – а некоторые типы наркотиков, как известно, влияют на половую функцию…

– Влияют? Как же?

– Некоторые ребята принимают наркотики перед тем, как забраться с дамой в постель. Штиннес не из их числа?

– Не возражаете, если я передам Фрэнку, что информация, полученная от Валерия, с вашей точки зрения, вполне правдоподобна?

– Правдоподобна? Я все-таки сомневаюсь… Хотя и не исключено.

– Я так и передам.

– Этот Штиннес однажды попытался водить меня за нос. Убеждал, что хочет перебежать к нам.

– Он действительно агент КГБ?

– Сказал, что да.

– И как вы отнеслись к его словам?

– Решил проявить максимум осторожности.

– Правильно сделали: так оно спокойнее. Я все в точности передам Фрэнку.

– Кстати, а куда мы едем? Крейцберг совсем в другой стороне.

– Не волнуйтесь. Позвольте пригласить вас к себе на ленч. А потом уж поедем в ваши трущобы.

Интересно, подумал я, эта идея тоже исходит от Фрэнка? Мистер Тичер не очень походил на радушного хозяина.

– Спасибо.

– Я живу в Вильмерсдорфе. Жена всегда закупает кучу продуктов, так что перекусить у нас дома – не проблема. Надеюсь, вы не откажетесь?

– Не откажусь.

– В этом месяце я сильно поистратился, – продолжал Тичер. – Годовщина свадьбы, знаете ли…

Улицы уже покрылись довольно толстым слоем снега, когда мы добрались до Вильмерсдорфа. Тичер жил в весьма симпатичном на вид особняке. Он поставил машину в подземный гараж, мы вошли в лифт и поднялись к его квартире на четвертом этаже.

Тичер открыл дверь своим ключом, но на всякий случай нажал кнопку звонка.

– Клемми! Клем, ты дома? – прокричал он из прихожей.

Откуда-то сверху раздался голос:

– Где тебя носило? Ты знаешь, который час?

– Клемми…

Она явно не собиралась нас встречать.

– Я уже поела. Хочешь – поджарь яичницу… Или еще что-нибудь придумай.

Тичер пребывал в некотором замешательстве. Помолчав немного, он обернулся ко мне:

– Вы любите яйца? Клемми приготовит омлет.

– Вот и славно.

– Я не один, – громко сказал Тичер. – Со мной коллега.

Едва он произнес эти слова, как на лестнице послышались шаги – навстречу нам спускалась жена Тичера. На такую женщину стоило посмотреть: совсем еще молоденькая, стройная, длинноногая. Изящным движением руки она поправила прическу и уставилась на меня во все глаза. Казалось, она только что наложила макияж. Когда она заметила, что пальто Тичера чуть припорошено снегом, улыбка тотчас же исчезла с ее губ.

– О Господи! Когда же наконец в этом проклятом городе наступит лето? – Казалось, она считает, что в холодной погоде виноваты город Берлин и ее муж – особенно последний.

– Клемми, – сказал Тичер, целуя жену, – позволь представить тебе моего коллегу Бернарда Сэмсона.

– Знаменитый Бернард Сэмсон?! – воскликнула Клемми, не скрывая иронии.

– Судя по всему, он самый, – улыбнулся я. Зачем этому Тичеру понадобилось дурака валять – спрашивать, женат я или нет, – ведь даже его жена все обо мне знает!

– Снимайте-ка пальто, Бернард, – шутливым тоном сказала Клемми.

Может быть, сурового, неулыбчивого Тичера подкупила в ней в свое время именно эта шутливость? Клемми взяла мое видавшее виды пальто, накинула его на деревянные плечики с надписью «Отель „Диснейленд“. Анахайм, Калифорния» и повесила в старинный ореховый шкаф.

Клемми благоухала духами, на ней было шерстяное зеленое платье, золотое колье, в ушах – огромные серьги. С виду она была лет на шесть, а то и на все восемь моложе мужа. Наверное, нелегко давалась ей жизнь за границей, жизнь жены сотрудника секретной службы.

– Бернард Сэмсон, секретный агент! Никогда не видела секретных агентов!

– Это было давно. – Тичер пытался перевести разговор на другую тему.

– Не так уж давно, – настаивала Клемми. – Ведь он совсем не старый. Расскажите, Бернард, каково это – быть секретным агентом! Что вы чувствуете?.. Можно, я буду называть вас «Бернард»?

– Конечно, можно. – Я, признаться, был несколько смущен ее напором.

– А вы можете называть меня Клемми. – Изображая доверительность, она взяла меня за руку. – Так расскажите, пожалуйста, что чувствует секретный агент?

– Никакой романтики: ощущаешь себя третьесортным частным сыщиком… живущим в стране, где частным сыщикам обеспечено тридцать лет рудников. Это в лучшем случае.

– Клемми, милая, приготовь что-нибудь перекусить. – Похоже, терпение супруга было на пределе. – Пойми же: мы умираем с голоду!

– Милый, но ведь сегодня воскресенье! Давай устроим маленький праздник! Откроем баночку черной икры, ту, что подарил тебе человек, расспрашивать о котором мне строго-настрого запрещается.

– Отличная идея! – согласился Тичер. Казалось, предложение Клемми действительно его обрадовало. Но глаза его по-прежнему таили печаль. Похоже, его никогда не покидало это настроение.

Клемми отправилась на кухню, а Тичер провел меня в гостиную и спросил, что я буду пить.

– А водка у вас есть? – поинтересовался я.

– Какую предпочитаете: «Столичную», «Зубровку» или немецкую? – Он достал из буфета бокалы.

– «Зубровку».

– Схожу принесу из холодильника. Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома.

Оставшись один, я осмотрел комнату. Воспитанные гости так себя не ведут, но я не смог удержаться от искушения. Мягкая софа, огромный музыкальный центр, длинная полка с компакт-дисками: в основном записи поп-групп. Наверное, эту музыку слушает Клемми, подумал я. На журнальном столике лежал роскошный альбом в кожаном переплете – обычно в таких альбомах хранят свадебные фотографии. Я раскрыл его: свадебных фотографий в нем не оказалось, альбом целиком был посвящен Клемми: Клемми бежит стометровку, Клемми прыгает через барьер, Клемми получает медаль, Клемми стоит на пьедестале, размахивая серебряным кубком. Между последними страницами хранились уже пожелтевшие вырезки из городских газет, с газетных фотографий на меня смотрела юная спортсменка Клемми, совсем юная… Наверное, когда Тичер открывал дверь, она сидела у этого столика, листала свой альбом, а услышав шум, побежала наверх – приводить себя в порядок. Бедняжка Клемми…

Дом был новый, перегородки – тонкие. Как только Тичер ушел на кухню, я услышал голос его жены:

– О Господи, Джереми, зачем ты его сюда привел?

– У меня не было с собой денег, иначе мы пошли бы в ресторан.

– В ресторан… Что сказали бы по этому поводу в твоей конторе?

– Фрэнк сказал, что его надо накормить. Фрэнк любит его.

– Фрэнк всех любит, пока не запахнет порохом.

– Я приставлен к нему.

– Не надо было соглашаться.

– А что я мог поделать? У меня не было выбора.

– Ты же говорил, что он – пария. Смотри – кончишь тем же, если не будешь осторожнее!

– Позволь мне самому разобраться, как себя вести.

– Ты уже разобрался: сидим в этом дурацком городе!

– Через полгода поедем в отпуск.

– Торчать здесь еще полгода! Да я с ума сойду!

Я услышал хлопанье дверцы холодильника: на тарелку посыпались кубики льда.

– Ты не должен мириться с таким положением! – раздраженно говорила Клемми. – Они тебя совсем затерли! До чего же мне надоели эти немцы! И эта ужасная зима, конца ей не видно! Я больше не могу, не могу!

– Я знаю, дорогая. – Тичер попытался ее утешить. – Я все прекрасно понимаю, но прошу тебя, потерпи еще немножко.

Тичер вернулся в гостиную, налил два больших бокала водки, и мы молча выпили. Конечно, он знал, что в доме плохая звукоизоляция.

Ленч у нас был весьма экзотический: двести пятьдесят граммов черной икры, ржаной хлеб и водка.

– Весенний нерест, – тоном знатока произнес Тичер, изучая икринки. – Она самая лучшая.

Я совершенно не разбирался в нересте осетровых, поэтому ограничился тем, что поблагодарил семью Тичер за изысканное угощение.

Косметика на лице Клемми растеклась. Она тихонько сидела в уголке, почти не принимая участия в разговоре. От водки она отказалась. Мне было жаль их обоих. Очень хотелось какнибудь утешить их. По сути дела, ничего страшного не происходило, просто чете Тичер передалось типичное берлинское настроение. Берлинская тоска. Все жены тяжело переносили первые месяцы на «острове». Со временем Клемми привыкнет к этой атмосфере… Но я понимал: заговорить первому на эту тему – значило бы проявить бестактность, – тем самым я дал бы им понять, что слышал их разговор на кухне. Я вел светскую беседу. Я изо всех сил старался не показывать, что мне известно что-либо о проблемах семьи Тичер.