Запрещенные книги в Берлине

Глава вторая

Берлин, июнь 1930 г.

Ингрид умерла на следующее утро, с удрученным Эрнстом у постели. Живых сокрушило горе, каждый замкнулся в своем коконе страданий. Дни проносились, как в тумане. Фрея пыталась отвлечь себя практическими задачами. Решала, что из одежды матери она могла бы отдать, а что перешить для себя, потому что ткани стоили дорого, а ее собственный гардероб был довольно-таки скудным. Принимала посетителей, которые приходили к ним, чтобы выразить соболезнования. Планировала похороны матери после панихиды в близлежащей лютеранской церкви и поминки в их квартире с пирогом и сэндвичами для гостей. А их собралось немало. Даже лестничная клетка оказалась заполненной. Ингрид любили и уважали. При жизни ей охотно поверяли свои тайны и секреты, зная, что она ими ни с кем не поделится, и после смерти многие сразу же ощутили, как им ее не хватает. У Фреи даже голова разболелась от столь массового сочувствия. Прислонившись на секунду к кухонной двери, она прикрыла глаза и вдруг почувствовала, что кто-то взял из ее рук поднос. Леон! В его темных глазах Фрея различила обеспокоенность.

– Позволь мне помочь, – сказал он. – Ты выглядишь измученной.

Впервые за весь день Фрея оказалась на грани срыва. Сознавая, что не остановится, если разревется, она вонзила ногти в ладони. Ее заплаканное лицо – не слишком приятное зрелище.

– Я в порядке, – выдавив жалкую улыбку, проговорила Фрея. – Спасибо, что пришел, Леон.

– А разве я мог не прийти? – ответил он. – Ты же знаешь, как сильно я любил твою маму. Она всегда была добра ко мне.

Мать Леона была ученой и много времени проводила в лаборатории. Леон частенько приходил к ним, чтобы поесть, а иногда и заночевать. Веселый, с легким характером, он нравился родителям, и Отто в его обществе расслаблялся. Казалось, даже климат в их семье делался лучше с приходом парня.

– Присядь, выпей и поговори со мной, – сказал он Фрее, наполняя шнапсом один из пустых бокалов. – Ты можешь потратить пять минут.

Разговор с Леоном наедине всегда оборачивался для Фреи сладостно-изощренной пыткой. Она становилась неловкой и косноязычной, опасаясь выказать свои чувства (которые наверняка отображались на ее лице) и в то же время истово желая открыться ему, раз представился шанс – или, на худой счет, произвести впечатление.

– Ты не будешь чувствовать себя так паршиво вечно, – заверил Леон, подав ей бокал и отодвинув стул

напротив нее за столом. – Когда мой отец умер, я поначалу совсем потерялся. Мне казались невозможными простейшие задачи, и я постоянно думал только о нем. Тосковал по нему так сильно, что даже тело не слушалось. Я и ноги-то переставлял с трудом. Но со временем сносить бремя утраты стало чуть легче.

Ну да, отец Леона умер внезапно, от сердечного приступа, года два назад.

Фрея отпила глоток гремучего напитка.

– Мне очень жаль. Я не представляла себе, что ты пережил.

Она действительно не знала, что сказать, когда в их доме снова появился Леон – бледный и печальный. И предоставила матери утешать парня, убедив себя, что не имела на это права.

Леон пожал плечами.

– Трудно представить, пока сам не пройдешь через это. Он положил на ее руку свою кисть, теплую и успокаивающую.

– Но мне следовало попытаться, – вымученно проговорила Фрея. – Ты, должно быть, подумал, что я бесчувственная.

Леон улыбнулся.

– Мне и в голову такое не пришло. Никто тебя в равнодушии не упрекнет, крошка Фрея. – Девушка ощутила, как вспыхнули щеки, и Леон поспешил добавить: – Я хочу сказать, что ты, наоборот, принимаешь все чересчур близко к сердцу. Пожалуй, тебе следует быть снисходительнее к себе. Быть идеальной во всем и всегда невозможно. Да и ни к чему. Посиди немного здесь, пусть мир покрутится без тебя.

Поднявшись, Леон стиснул ее плечо и быстро вышел. А Фрея залпом допила шнапс, разрываясь, по обыкновению, между желанием и отчаянием:

«Неужели он всегда будет смотреть на меня лишь как на крошку Фрею, младшую сестренку Отто?»

Поздним вечером, когда последние гости, наконец, разошлись восвояси, а Отто натаскал ей для мытья кучу тарелок, бокалов и чашек, отец вдруг попросил их прерваться: ему надо было сообщить им что-то важное. Они сели за стол в гостиной, и Эрнст объявил: жизнь для Амзелей отныне изменится. Денег не осталось – ни в банке, ни в кубышке: все их сбережения, до последней марки, были потрачены на лекарства и счета от врачей. Отто не избежать сверхурочной работы в архитектурной фирме, оплатившей его обучение, а Фрее придется забыть о колледже – о нем не может быть и речи. Она должна взять на себя бизнес матери, при помощи Элизабет, уже полностью овладевшей всеми тонкостями пошива одежды.

– Но мне не нравится портняжное ремесло! – ужаснувшись, выпалила Фрея.

Эрнст лишь безрадостно рассмеялся.

– И что с того? Думаешь, мне нравится малярничать? Нам надо как-то зарабатывать деньги. Нам всем. Иначе мы окажемся на улице. Мне жаль, но это так, ничего не поделаешь. – Отец не смог взглянуть ни на дочь, ни на сына. – И мать всегда хотела, чтобы ты продолжила ее дело, – добавил он.

Но совсем не этого хотела для нее Ингрид. Фрея вспомнила слова матери в ночь перед кончиной:

«Ты должна уехать отсюда».

Похоже, Ингрид знала, что ее сбережения иссякли и дочь окажется стреноженной бытовыми нуждами.

Эрнст откашлялся.

– Нам придется сделать выбор – затонуть или выплыть всем вместе.

Посеревший от усталости, он явно ощущал себя униженным и посрамленным из-за сложившейся ситуации.

– Конечно, папа, – похлопал отца по спине Отто. – Ты можешь положиться на нас.

Фрея беззвучно кивнула. Закатывать истерику, устраивать скандал в такой день было неуместно.

«Я поразмышляю над этим и что-нибудь придумаю потом, когда в голове прояснится», – решила для себя девушка.

И все же это стало для Фреи двойным ударом: она не только потеряла мать, теперь рухнули и ее надежды на будущее. Она не могла винить отца за их финансовое положение, но именно ей предстояло принести на алтарь семейного благополучия наибольшую жертву. И то, что ни отец, ни брат не признавали этого, задело девушку за живое. Она понимала: жалость к себе ни к чему не приведет. И все же предалась ей на минуту-другую.

Последующие несколько недель обернулись тяжким испытанием для Фреи. Каждая клеточка ее существа бунтовала против скучного однообразия новой ежедневной рутины: встреч с клиентками для снятия мерок и подгонки нарядов, расчета их стоимости, заказа тканей, непрерывной раскройки, сметывания деталей, закатки швов и подрубки краев, наряду с присмотром за Элизабет («Как бы не напортачила!»). Не говоря уже об уборке и готовке дома.

Неужели отныне ее жизни быть такою всегда? Или до замужества, когда ее отца и брата заместит другой мужчина, о котором ей придется заботиться? Фрея оплакивала не только свою несостоявшуюся педагогическую карьеру. Дело было не в этом. А в том, что ее вдруг лишили тех жизненно значимых лет, в которые она могла бы улучшить свое образование, расширить кругозор и самоопределиться как личность – понять свое призвание. Фрея изо всех сил старалась не злиться на Отто, но ей было трудно смириться с тем, что жизнь брата практически не изменилась. Да, он теперь больше работал в компании «Мейер и сын» и учился по вечерам. Но у него по-прежнему имелось время и на выпивку с Леоном по будням, и на долгие загулы по воскресеньям. Проходя как-то мимо зеркала, Фрея была шокирована горечью, исказившей выгиб ее рта с опущенными уголками губ, и морщинками, вытравленными между глазами. Она выглядела лет на десять старше – удрученное, разочарованное существо. Ингрид пришла бы в ужас от ее вида.

Каждый раз, садясь за рабочий стол матери и орудуя ее ножницами и мерной лентой, Фрея ловила себя на том, что все больше и больше думала об этой тихой, сдержанной женщине, чью замкнутость они все воспринимали как должное. Может, Ингрид была разочарована своим уделом? Может, ей хотелось путешествовать, писать собственные стихи или жить в доме с садом, а не в тесной квартирке, выходящей окнами на шумную улицу? Увы, искать ответы на все вопросы, вертевшиеся в голове Фреи, было уже слишком поздно. Но в том, как мать сжимала ее руку и призывала уехать, сквозило такое отчаяние! Фрея меньше всего ожидала от нее таких слов.

«Я попытаюсь, мамочка, – пообещала она про себя. – Возможно, не в ближайшее время, но попытаюсь».

Дух Ингрид все еще витал в их квартире – как будто она просто отлучилась куда-нибудь ненадолго и могла вернуться в любую минуту. Возможно, отчасти из-за того, что Фрея слишком остро ощущала свою безысходность. Иногда она даже бросала портновские инструменты и сбегала по лестнице вниз, чтобы постоять на свежем воздухе или высунуть голову из окна гостиной. По вечерам, невзирая на погоду, она долго бродила по городу – то ли убегая от матери, то ли ища ее (Фрея толком не сознавала). Ее терзало одиночество – при Отто, запиравшимся в своей спальне или шатавшимся где-то с Леоном, и отце, пьянствовавшем в кабаке. Проучившись в школе два лишних года ради расширенного аттестата, Фрея потеряла связь с большинством своих школьных подруг. Теперь они все уже где-то работали, и она не знала, как и о чем разговаривать с ними. Шарлотта устроилась машинисткой, Грета трудилась на заводе по производству турбин, а Анна вышла замуж и родила ребенка. Ее помощница, Элизабет, тоже была не из тех, с кем хотелось составить компанию. Будучи на год старше, она огрызалась, когда Фрея указывала ей, что делать, или отчитывала за опоздания, случавшиеся все чаще. Они никогда не были близки, и то, что Фрея теперь стала начальницей Элизабет, только усугубило напряженность.

В конечном счете Фрея сама себе задала нагоняй (ведь рядом больше не было матери, чтобы сделать ей втык). Отец был прав: тоска по их прежней жизни была пустой растратой душевных сил. Ей надо было играть теми картами, которые оказались на руках. По крайней мере, пошив одежды не занимал ее мысли всецело, и ей нравилось слушать клиенток – скучающих жен, амбициозных матерей, тайных любовниц, ревнивых сестер, недовольных родителями дочерей. Все они чего-то жаждали: кто любви, кто свободы, кто безопасности, кто денег. А кто-то даже – как и сама Фрея – мечтал сбежать, вырваться из своего окружения. Возможно, появись у нее новые клиентки, она смогла бы нанять еще одну девушку себе в помощь с пошивом, который Фрея находила таким неинтересным, нудным и мертвящим занятием, и сосредоточиться на развитии бизнеса. Года через два боль из-за кончины матери должна была притупиться, а Фрея набралась бы сил и подкопила денег для кардинального изменения жизни. К тому моменту Отто мог уже обзавестись подружкой, а Эрнст найти добрую вдовушку, готовую взвалить на себя все домашнее хозяйство. Фрея передала бы кому-нибудь бизнес матери и зажила своей, самостоятельной жизнью.

Она мечтала о собственной комнате, в которой могла бы организовать жизнь по своим правилам: встречаться с интересными людьми, рядиться в любую одежду и есть только хлеб с сыром или жареные колбаски из того ларька под станцией метро, который трясся всякий раз, когда проезжал поезд. Она бы начала писать – короткие рассказы или статьи для газет, а, возможно, даже пьесы. А чтобы свести концы с концами, устроилась бы на работу с частичной занятостью. Она могла бы поработать еще портнихой или просто швеей, но только до поры до времени. Ей так хотелось выразить себя словами, а не отрезами ткани. Но, невзирая на ее благие намерения, бизнес неуклонно шел на спад. Бывшие клиентки Ингрид уходили, видимо, не увидев в ней достойную преемницу матери. А найти новых оказалось трудно. Фрея не была прирожденной предпринимательницей, неохотно пела им дифирамбы, да к тому же ее вкус разнился со вкусом этих почтенных матрон – туго затянутых в корсеты и любивших рюшечки, оборочки и фигурные фестончики, хотя в моду уже прочно вошла простая, свободная одежда, подчеркивавшая достоинства стройной фигуры. А еще им требовалась наперсница, понимавшая их жизнь и терпеливо выслушивавшая их нытье о проблемах и бедах. Фрея с Элизабет были представительницами другого поколения. Они почти не помнили войну. Но важнее всего было то, что жизнь с каждым днем становилась все тяжелей. У людей не было денег на еду и ренту. Где уж тратиться на новые наряды. В Берлине даже появились бесплатные столовые для нуждающихся, и улицы наводняли люди, изголодавшиеся не только по работе, но и по хорошей пище.

Раньше Фрея не вникала в то, из чего складывался и на что расходовался семейный бюджет. Но теперь она осознала: только бизнес матери позволял им удержаться на плаву. Сейчас доход «Моды от Ингрид» уменьшился вполовину, и в целях экономии Фрее пришлось радикально урезать домашний бюджет. Они могли себе позволить мясо только раз в неделю и питались в основном картофельными клецками и ржаным хлебом. Эрнст часами проверял ее счета, выискивая, на чем она могла бы сэкономить несколько пфеннингов, и понуждая дочь поднять расценки на пошив. Ее не раз подмывало сказать Эрнсту, что от него была бы бόльшая польза, найди он постоянную работу. Но он все же приходился ей отцом, и Фрея помалкивала, не желая задеть его гордость.

Однако однажды ситуация достигла критической точки: Элизабет сообщила Фрее, что не появится в их мастерской на следующей неделе. Ей удалось устроиться на работу на шляпную фабрику на площади Шпиттельмаркт, в центре города.

– Вы должны были предупредить меня об этом заранее, – сухо процедила Фрея, хотя ее первой реакцией было облегчение.

Радость от того, что она больше не услышит охов, вздохов, сопения и сморкания Элизабет (которая постоянно простужалась зимой и страдала от проблем с носовыми пазухами по весне), затмила ужас от того, что ей в одиночку предстояло дошить еще не выполненные заказы. Впрочем, эта радость продлилась недолго. Фрея была вынуждена признать неприятную правду: новых заказов было слишком мало, чтобы оправдать наличие двух швей в мастерской. Элизабет успела подыскать себе новое место до увольнения из мастерской. И кто бы ее упрекнул за это?

– Прости, мамочка, – пробормотала Фрея во время одного из односторонних разговоров, которые частенько вела теперь с Ингрид. – Похоже, ты была права: я не прирожденная портниха.

На следующий день, после бессонной ночи, проведенной в размышлениях о своих возможностях и вариантах, она встала с постели рано. Ходьба всегда помогала ей думать, и забрезжившая в голове идея уже начала выкристаллизовываться. Лето давно закончилось, осенний день выдался холодным и сырым. Огромные деревья в Тиргартене безмолвно горевали по опавшей листве, а водную поверхность реки, протекавшей по парку, начала сковывать матовая корочка льда. Засунув руки в карманы пальто, Фрея устремилась глубже в город, позволив ногам увести себя туда, куда им заблагорассудилось. Через некоторое время она оказалась в районе Шёнеберг, изобиловавшем клубами и барами, но в этот утренний час безлюдном и тихом. По тротуару брела только парочка женщин в длинных вечерних платьях и мехах – под руку, с бутылкой шампанского, зажатой между ними.

Продрогшая Фрея потерла руки в попытке их согреть. И в этот миг ее взгляд привлекла цветовая вспышка: рекламный щит с вереницей танцующих девушек, поднимавших в воздух ноги из пены яркого тюля.

«Забудьте о своих проблемах в Волшебном саду!» – призывала строчная надпись.

Несколько минут остолбеневшая Фрея молча смотрела на щит, и за это время мысли, которые она силилась облечь в четкую форму, сами собой сплелись в план. У девушки даже возникло ощущение, будто это мать привела ее в это место. Главная дверь в здание оказалась заперта, но Фрея все равно постучала в нее. И через несколько секунд ее настойчивость вознаградил звук чьих-то шаркающих шагов за дверным полотном. А еще через миг дверь приоткрылась, и в щелке показалась голова старика в матерчатой кепке.

– Что вам угодно? – поинтересовался он.

– Я пришла раньше назначенного времени для встречи с костюмершей, – клацая зубами, ответила Фрея. – Вы не позволите мне подождать внутри? Старик в сомнении прищурился на нее. – Пожалуйста! На улице так холодно.

Фрея постаралась придать своей улыбке все очарование, на какое была способна.

Не сказав ни слова, сторож распахнул дверь и кивком головы пригласил ее войти.

Фрея попала в маленькое фойе с потертым малиновым ковром на полу и хрустальным светильником в центре, явно просившем смахнуть с него пыль. Сбоку Фрея обнаружила оцинкованную барную стойку с рядком табуретов, а за стойкой ее взгляд различил круглую танцплощадку. Привратник провел Фрею через нее, и она мельком увидела занавешенную сцену в следующей комнате – с пианино прямо под сценой и дюжиной округлых столиков, расставленных перед ним. Яркий дневной свет безжалостно высветил все дырки, прожженные в ковре окурками, все сколы бакелитовых столешниц и все трещинки в оконных стеклах. Но Фрея сумела вообразить, как этот зал выглядел вечером, когда окна были зашторены, огни светильников тусклы, а на сцене покачивали бедрами девушки «Волшебного сада».

Привратник открыл боковую дверь, выходившую на узкую винтовую лестницу.

– Вы можете обождать внизу, – сказал он и удалился, шаркая ногами.

Фрея осторожно, нащупывая ступени, спустилась вниз – в коридор, испещренный дверными проемами. Все двери были заперты. За исключением одной – слегка приоткрытой, в самом конце коридора. Распахнув ее, Фрея оказалась в артистической уборной. Просторное, но с очень низким потолком помещение выглядело еще более убого, чем театральный зал наверху. Потрескавшиеся стены обвивала паутина, флаконы и баночки среди переполненных пепельниц на туалетных столиках покрывала пыль. В нос Фрее ударил стойкий запах пудры для лица, театрального грима и затхлой одежды. На бельевой веревке, натянутой через всю комнату, болтались чулки, а с крючков в стене и со стеллажа на колесиках свисали сценические костюмы. Побродив по комнате, опробовав на тыльной стороне руки несколько губных помад и слегка подрумянив лицо, Фрея посидела на табурете, оглядываясь по сторонам, а потом воровато порылась в куче одежды, валявшейся на полу. Черно-белый наряд Пьеро с оборками по вороту лежал – скомканный – в ворохе кружевных корсетов, широких юбок в сборку от традиционных крестьянских костюмов и странных комбинезонов из розово-голубой жатой ткани. Похоже, все эти вещи были свалены в кучу для починки – почти у всех не хватало пуговиц, разошлись швы либо оторвались оборки или подпушка.

Звук голосов, о чем-то споривших на повышенных тонах, заставил Фрею быстро распрямиться. Дверь распахнулась, и в комнату зашли двое: полная темноволосая женщина в каракулевой шубе и более молодой мужчина лет тридцати или около того, в черном оперном плаще на шелковой малиновой подкладке.

– Все, чего я прошу, – молил он, – это хоть капельку…

– Ха! – оборвала его женщина, стягивая перчатку. Она уже готова была заговорить вновь, но при виде Фреи запнулась. – Кто вы такая, черт подери?

– Я фрейлейн Амзель… – ответила Фрея, терзаясь вопросом, как поступить: протянуть руку или сделать реверанс. Так и не решив, что лучше, она лишь неловко кивнула головой. – Привратник сказал, что я могу подождать вас здесь.

– С какой целью? – окинув ее взглядом с ног до головы, спросил молодой человек. – Планируете нападение на нас? Предупреждаю: мы дадим отпор.

– Простите, что явилась без предупреждения, но я хочу вам предложить свои услуги, – сказала Фрея. – Видите ли, я портниха, и мне всегда хотелось работать в театре.

– Да неужели? – сухо уточнила женщина. – И эта страсть вдруг стала настолько неодолимой, что вы в пятничное утро первым делом примчались сюда и решили поделиться ею с нами?

Молодой человек хихикнул, побудив спутницу сверкнуть на него глазами.

– Что-то вроде этого, – выпрямилась Фрея. – У меня изменились обстоятельства, и сейчас, похоже, самое подходящее время для смены жизненных ориентиров.

– Увы, вы зря потратили время на дорогу сюда, – фыркнула женщина, стянув вторую перчатку и обдав Фрею холодным взглядом.

– Да, у фрау Бродски целая армия сноровистых помощниц, без устали вкалывающих за сценой, – подхватил молодой человек, – но при этом она до сих пор не находит возможным выполнить простой заказ на девять матросок до конца месяца.

Только он договорил, как в него полетела шляпа, сорванная фрау Бродски с головы.

– Это потому, что мне сказали шить костюмы Рейнских дев, о чем вам отлично известно, герр Шварц! – повысив свой сиплый голос, воскликнула фрау. – Мы уже начали работать! Ты постоянно передумываешь, а кто за это расплачивается? Я!

Мотнув плащом, герр Шварц проворно отскочил в сторону, в зону недосягаемости женской шляпки.

– Ты приземленная женщина, не понимающая творческую душу, – огрызнулся он и обратился к Фрее: – Фрейлейн Амзель, а не предпочтете ли вы поработать на худрука? Мне в новой должности потребуется помощница.

– Тебе? – фрау Бродски метнула в Шварца взгляд, полный испепеляющего презрения. – Все, на что ты способен, – это нести феерическую чушь да малякать детские рисунки. На что тебе помощница? Подавать карандаш и бумагу?

– Я могу быть помощницей у вас обоих, – постаравшись придать тону деловитости, предложила Фрея. – Я освоила все нюансы пошива одежды, от моделирования до ручной отделки. И, пожалуй, смогла бы наладить полезные связи.

– Прекрасно! – откликнулся герр Шварц. – Я уже вижу вас своей правой рукой. Я незамедлительно переговорю с хозяином.

– Нет! Ты этого не сделаешь! – затряслась от ярости фрау Бродски. – А даже если сделаешь, то ничего не добьешься. Он никогда не согласится. Если эта девушка и будет на кого-то работать, то только на меня. А теперь прочь из этой комнаты! Пока я окончательно не вышла из себя.

– Оставьте свою визитку у привратника, фрейлейн Амзель, – попросил герр Шварц уже из безопасной зоны дверного проема. – Я свяжусь с вами в понедельник.

Издав рык и оглядевшись в поисках подходящего метательного снаряда, фрау Бродски схватила ботинок с металлической набойкой и пульнула им в уходящего Шварца. Ботинок резво отскочил от закрывшейся двери.

– Идиот, – пробормотала фрау Бродски, приглаживая волосы. – Величает себя худруком, хотя хозяин взял его только из жалости.

Сняв шубу, женщина перекинула ее через спинку стула. Под шубой оказалось черное крепдешиновое платье с белым кружевным жабо и масса золотых украшений. Фрау Бродски всегда одевалась в черное (предстояло вскоре узнать Фрее). Невзирая на густоту волос, она носила стрижку боб, повторявшую линии скул, с белой прядкой впереди, и походила на пышногрудую сороку с глазами-бусинками. Не отводя взгляда от Фреи, она выудила из перламутровой коробочки сигарету и, позвякивая браслетами, прикурила ее.

– И? – спросила она. – Чего вы выжидаете? Вы тоже можете идти.

– Но мне послышалось, что вы сказали – я могла бы работать на вас? – обескураженно промямлила Фрея.

– Нет, я такого не говорила. Я сказала: если бы вы и стали работать на кого-то, то только на меня. Это не одно и то же. Сейчас сотни людей ищут работу. С какой стати мне брать какую-то девчонку с улицы, даже будь у меня возможность? Я ничего о вас не знаю.

– Моя мать была портнихой много лет. Быть может, вы слышали о «Моде от Ингрид»? Фрау Бродски помотала головой и затянулась сигаретой. – В общем, несколько месяцев назад мама умерла, – продолжила Фрея. – Я занялась швейным бизнесом, но мамины клиентки уходят. Мне нужно заработать деньги, и я действительно люблю театр. Я могу быть вам полезной, фрау Бродски. Я обойдусь вам дешевле сдельщиц. Есть и другие способы, как сэкономить. Я готова пойти на все ваши условия. И предпочла бы работать на вас, а не на герра Шварца.