Эхо Сапфира

Пролог

1453 год.

Апрель начинался для Ники с тишины. Не с далёкого гула пушек, что уже слышались со стороны Феодосиевых стен, а с той губительной тишины, что поселилась в их доме, которую уже не нарушали мамины песни или ее звонкий смех. Теперь здесь звучали лишь шёпот отцовских молитв у постели больной да и её собственное, хриплое и прерывистое дыхание, за которым Ника ловила себя, замирая от ужаса. Поэтому она так цеплялась за эти утренние часы у уличной печи. Едкий запах гари от обжига смешивался со сладковатым ароматом влажной глины, создавая знакомый, почти успокаивающий коктейль. Шипение пламени, скрип железной крышки, шуршание кисти по поверхности будущей вазы – это была иная, живая и понятная тишина. В ней можно было не думать о завтрашнем дне, который, как знал весь город, мог и не наступить. Ника сидела на низкой скамье, обмакивая кисть в краски – охру, замешанную на яйце, и зелёную, добытую из медной ржавчины. Руки работали автоматически, заполняя узором глиняное блюдо. Каждое движение отца у печи было резким, экономным. Напряжённая спина, скупые взмахи кочергой – всё кричало об одном: Нужно успеть. Успеть обжечь вчерашнюю партию, продать товар гильдии, пока та ещё собиралась, а еще купить хоть каких-нибудь трав, чтобы продлить агонию матери ещё на день – два. Ника отложила кисть, сжала онемевшие от утреннего холода пальцы. Мысли, против воли, упрямо возвращались к одному: сегодня Георгий, наверное, снова попытается заговорить с отцом. Бесполезно, – сухо отсекла она сама себя. Сын дината и дочь гончара… Такое даже в городских легендах не случалось. Социальная пропасть между ними была шире и глубже, чем ров под стенами Феодосия. Но когда он смотрел на неё своими нездешними, слишком яркими для этого серого города глазами, холод внутри неё таял. И на одно опасное, предательское мгновение, она позволяла себе поверить в чудо.

– Ника, сходи к обрыву, набери воды для месива, – окликнул её отец, не отрываясь от печи. Голос его был привычно усталым, потрёпанным, как и всё в их жизни. А потом, уже обращаясь к пустоте, к апрельскому ветру или к самому Господу, добавил обрывком фразы, в котором звучала вся горечь их мира:

– Гильдия, возможно, завтра уже не соберётся. А цены на муку… и вспоминать нечего.

Вот он. Их завтрашний день. Не празднества и не беззаботность, а мука, которой может не хватить, и гильдия ремесленников, которой может не быть. Османы у стен были абстрактной угрозой, а пустой желудок и безысходность в глазах отца – самой осязаемой реальностью. Ника молча встала, отряхнула подол простой шерстяной юбки. Надо идти. К обрыву, к воде, туда, где шум города стихал, заглушаемый плеском волн и криками чаек. И где, если очень повезёт, её уже мог ждать тот, из-за чьих глаз хотелось забыть и про голод, и про гибель, и про всю эту безнадёжную круговерть, имя которой было – жизнь.

Ветер с Босфора потянул холоднее, предвещая не просто прохладу, а нечто большее. Она накинула на плечи один из тёплых платков, последнюю заботу отца о её здоровье, которое стало роскошью. Если она сляжет, работать будет некому. А это было нужно. Потому что остановиться – значило признать поражение. А её, Нику, дочь гончара из последнего, отчаянно цепляющегося за жизнь Константинополя, пока ещё не сломили. Шум города действительно остался позади, отсеченный крутым спуском. Под ногами хрустела не земля, а серая, каменистая почва, перемешанная с глиной и ракушечником. Сюда не доносились ни крики разносчиков, ни гул тревоги – только ветер, далёкие крики чаек да настойчивый плеск волн о камни внизу. Это место было её маленькой тайной. И его. Позади послышалось шуршание – слишком отчётливое, чтобы быть ветром. Прежде чем она успела обернуться, чьи-то сильные руки мягко, но настойчиво подхватили её на руки и закружили так, что ведра, которые Ника несла, разлетелись в разные стороны в жухлую траву.

– Георгий! – вырвалось у неё скорее с упрёком, чем со страхом. Она рассмеялась, и он тоже, его смех был чистым и беззаботным, каким он мог быть только здесь, вдали от глаз своего мира. А потом парень кротко, с какой-то невыносимой нежностью, поцеловал её в кончик носа. Георгий был её обратной стороной. Сын дината, наследник состояния и имени, с детства докучавший ей, когда сбегал из своего дома в её квартал, чтобы притвориться сыном кузнеца. Её отец долго сердился, узнав правду, но в итоге сдался перед упрямством мальчишки и его слезными просьбами не выдавать его родителям. А когда им стукнуло по четырнадцать и просто «гулять» стало нельзя, у них появилось это место. У обрыва. Их место.

– Ника, постой! – крикнул он вдогонку, когда она, отряхнув юбку, пошла к воде. – Я сегодня поговорю с отцом!

Она остановилась, не оборачиваясь. В груди что-то болезненно сжалось.

– Зачем? Ты же знаешь его ответ. Он не будет согласен, а твоя мать? Она вечно организует смотрины для тебя, чтобы ты выбрал достойную. Я – не та невеста, которую бы хотели они видеть подле своего сына, – все было именно так. И это было не в первый раз.

– Ну и пусть. Формального согласия не будет. Мне все равно. Есть другие пути… У меня есть… ресурсы. Мы можем уехать завтра на рассвете, до того как падут стены. Я присмотрел один корабль в гавани. Уплывем на Сицилию. – Он подошёл ближе, и в его серо-голубых, непохожих ни на чьи другие глазах, она увидела не ребяческий задор, а решимость взрослого мужчины. Решимость, которая пугала. – Ты думаешь, есть другой способ? По всюду идёт молва, что город падёт. У императора появились предатели. И в случае нападения этих османских ублюдков я либо отправлюсь на войну, либо мы вместе сбежим. – Георгий продолжал смотреть на Нику и молча ждал ответа. Он говорил о бегстве, а она слышала приговор. Бежать от семьи, от долга, от всего, что составляло его суть. Ради неё. Страх, холодный и липкий, заполз ей в горло.

– Ресурсы… Корабль… Ты говоришь, как на совете у своего патрикия, – она покачала головой, и в голосе ее звучала не злость, а густая, беспросветная усталость. – Но ты подумал о том, каково будет моему папе, который не может один, а моя мама… Мой мир не решается кошельками и бумагами!– Ника прикрыла рот рукой, понимая, что сейчас вспылила.

– Прости, – его голос впервые за весь разговор дрогнул, сбросив уверенность. Он провел рукой по лицу. – Я… Я просто не знаю, как иначе. Я научен решать задачи. А ты – самая важная задача в моей жизни. И я ее не собираюсь проигрывать. – Сказал он, пытаясь снова придать своему голосу невозмутимость, и в его руке мелькнуло что-то золотое. Он достал кольцо. Простое, без вычурности, с небольшим синим камнем, который казался кусочком того же неба, что было в его глазах. – Это… я сделал его для тебя. Сам. Хочу, чтобы ты носила его. Как моя невеста, а затем как жена.

Ника начала часто моргать от слез, что начали наполнять глаза. Георгий надел кольцо ей на палец. Металл был холодным, но его ладонь – горячей. Она смотрела на камень, и внутри всё переворачивалось от счастья и ужаса.

– Не могу. – Прошептала она, но её голос дрогнул.

– Можешь, если любишь меня также сильно, как я тебя. – В его взгляде была вся вселенная – любовь, риск, страх. Он всё понимал. И всё равно был здесь. Ком подкатил к горлу. Роскошные покои, слуги, будущее, о котором грезил его отец… всё это променять— на меня, простолюдинку.

– А если я не сделаю тебя счастливым? – голос её был тише шелеста травы. – Ты действительно готов бросить всё из-за такой, как я?

Ника слишком переживала за их будущее, хоть и хотела обратного, она понимала, что порознь – у них больше вероятности прожить размеренную жизнь. Георгий мягко взял её за подбородок, заставив поднять глаза.

– Самой лучшей? Да, готов. Готов поставить на кон всё. Даже если ты меня ранишь.

Она смотрела ему в глаза и плакала. Тихими, беззвучными слезами, от которых щёки становились ледяными. Ника боялась потерять его. Сильнее, чем османов, голода, самой смерти. Потерять, когда они так близко подобрались к своему невозможному счастью.

И в этот миг мир взорвался.

Грохот был оглушительным, физическим, он ударил по ушам и вжал в землю. Георгий рывком накрыл её собой. Над городом, туда, где высились стены, поднялся чёрный, зловещий клуб дыма. Пахло не гарью от их печи, а едкой, чуждой гарью пороха. Тишина после взрыва длилась одно сердцебиение. А потом её разорвали. Сначала – один протяжный крик, потом другой, третий, сливающиеся в единый животный рёв ужаса и ярости. Зазвучали набатные колокола, глухие, торопливые. Георгий поднял голову. Его лицо было бледным, глаза прищурились, глядя в сторону ворот.

– Это по северной стене. – Его голос стал собранным, острым, как клинок. В нем не осталось ничего от того мальчика, который только что говорил о Сицилии. – Значит путь к гавани пока свободен. Они начали штурм.

Ника не могла пошевелиться. Она смотрела на кольцо на своём пальце. Всего минуту назад оно было символом будущего. Теперь холод металла въедался в кожу, будто вплавленный, как клеймо. Клеймо их последнего мгновения покоя. Он схватил её за руку, поднимая на ноги.

– Беги домой. Запрись. Не выходи.

– А ты? – её голос был чужим шёпотом.

– Я должен быть там, – он кивнул в сторону дыма и грохота. Его глаза уже смотрели не на неё. Они смотрели туда, где решалась судьба их города. Его города. Он бросился вверх по тропинке, даже не оглянувшись. А она стояла, прижав к груди руку с кольцом, и слушала, как нарастающий рёв атаки хоронил под собой последние отголоски её тихого апрельского утра.

Глава I

Новый год. Прекрасный и чудесный праздник. Так говорили все вокруг. Вероника тоже хотела так думать. Она заставляла себя верить, что в новогоднюю ночь случаются чудеса и сбываются самые заветные мечты, как верят в прописную истину, которую сам не испытывал. Но стоило зазвучать первым аккордам «Иронии судьбы», как внутри всё сжималось. Память услужливо подсовывала картинку: гирлянда, отражающаяся в слезах на лице матери, и её шёпот, заглушаемый курантами: «Я не заслужила…» Вероника резко тряхнула головой, гоня прочь призрак того вечера. С тех пор для нее Новый год пах слезами. Материнская депрессия сменилась вечными придирками, а тема любви стала минным полем. Она научилась изображать праздник – сначала для класса, потом для парня. Чтобы не быть как она. Чтобы доказать, что её можно любить. Но страх, что ее могут бросить, как это сделал отец, остался таким липким и неприятным, что мысли непроизвольно возвращались к этому эпизоду, который скрыть под пятьюдесятью замками. Поэтому она и сидела сейчас на холодной лавочке у антикварной лавки, пряча по очереди замёрзшие руки в карманы и глядя на свой список. Главный пункт всё ещё был не вычеркнут: «подарок Максу». После трёх часов бесцельного блуждания по магазинам ноги Вероники гудели, а в голове стоял туман. Шопинг был для неё пыткой, а не развлечением.

Лавка встретила её тихим звоном колокольчика, от которого она внутренне съёжилась. Веронике не нравилось повышенное внимание к своей персоне. Внутри было нагромождено всё, что у мира уже отжило свой век: часы с остановившимися стрелками, картины с потухшими красками, вазы, книги, фотографии незнакомых людей, смотревших в никуда. На стене за кассой вместо обоев были старые газеты. Это место дышало не волшебством, а забвением. Продавщица – женщина с ухоженными руками, рыжими кудрями и слишком внимательным взглядом – улыбнулась ей как старой знакомой.

– Добрый день и с наступающим! Может, нужна помощь?

– Ищу подарок для парня. Он любит всякое такое, старинное, – сказала Вероника, чувствуя себя неловко. Ее взгляд упал на витрину. Серебро она не любила – оно казалось холодным. А вот это… Между перстней и кулонов лежало золотое колечко… Простое, золотое, с небольшим сапфиром. Цена была смехотворно низкой. Странно, – мелькнуло у неё.

– Отличный выбор, – голос продавщицы прозвучал прямо над ухом. Вероника вздрогнула. – Думаю, оно ждало именно вас. – Фраза, сказанная тихо и уверенно, пробежала по её спине ледяными мурашками. В этих словах не было поздравления. В них было… узнавание.

– С чего вдруг? – выдавила Вероника, нервно облизывая губы, которые предательски пересохли от волнения.

– Чувствую. Берите. Считайте новогодним подарком. – Продавщица произнесла это максимально невозмутимо, будто такое уже происходит не впервые. Женщина улыбалась искренне, но Вероника почувствовала прилив паники. Бесплатный сыр, ловушка, что-то не то. Её внутренний скептик взбунтовался.

– Спасибо, не могу, – она резко ткнула пальцем в первый попавшийся амулет на соседней полке. – Вот это, пожалуйста. Упакуйте. – Пока продавщица повернулась к кассе, Вероника, чтобы избежать неловкого молчания, снова отвела взгляд к полкам, разглядывая старинные трубки для курения. Терминал, как заметила Вероника, не работал, поэтому быстро достала наличные деньги и расплатилась, а затем получила аккуратный пакетик и, всё ещё смущённая, почти выбежала из лавки, утыкаясь взглядом в пол. На пороге она резко столкнулась с кем-то – твёрдым, высоким, в тёмном пальто.

– Ой, извините, – пробормотала она автоматически, даже не подняв глаз, и прошмыгнула мимо, на улицу. Она не заметила ни его лица, ни того, как он замер, пропуская её, а потом обернулся и проводил долгим, задумчивым взглядом, прежде чем снова шагнуть в лавку. На улице Вероника резко сунула пакет в сумку. Надо просто забыть. Сказать Максу…

Морозный воздух обжёг лёгкие. Она набрала его номер, дрожащими пальцами прижимая телефон к уху. Он ответил на пятый гудок. Голос был ровным, без интонаций.

– Алло.

– Привет, я помешала?

– Честно? Да. Не ждал твоего звонка сегодня.

Сегодня?У неё внутри что-то напряглось и медленно начало проваливаться в ледяную пустоту.

– Ну, так «сегодня» новый год, если ты не забыл, – съязвила она. Ей было неприятно, что он так отвечает.

– Не забыл, что ты хотела?

– Уже ничего. Где встречаемся?

– Вероника, – Максим произнес её имя и замолчал. Это было очень непривычно: его манера общения совершенно была другой. Он был вторым после отца, кто называл ее Никой, но почему-то не сейчас. Её сердце настолько сильно застучало, что стало больно.

– Макс, все хорошо?

– Послушай, – он вздохнул и продолжил. – Не пойми меня неправильно, ты классная, хорошая, замечательная, но…

– Но? – Вероника уставилась на растаявшую крышку канализационного люка, на которой была изображена ель.

– Я тебя разлюбил. Прости. – Максим скинул звонок. В этот миг внутри неё что-то лопнуло с сухим, болезненным хрустом. Три года. Первый поцелуй, клятвы – всё рассыпалось в прах одним щелчком. Телефон выскальзывал из мокрых пальцев. Играли настолько разные эмоции, но одна из всех была ярче и ее было тяжелее сдержать – крик. Слезы душили её изнутри, но она не могла позволить себе разрыдаться посреди улицы. Так уж она была воспитана. Вероника вновь набрала знакомый номер и считала злосчастные гудки. Наконец, на восьмой гудок, Максим ответил.

– Мы можем встретиться? Я хочу, чтобы ты это сказал, глядя мне в глаза. Это последнее, о чем я тебя попрошу, если это все же конец, – сама того не ожидая, произнесла она. Ей не хотелось услышать это еще раз! Слезы начали скатываться одна за одной по щекам, но холодный воздух быстро заставлял их подмерзнуть. Я не хотела этого. Не хотела расставания. Я хотела любить одного. Почему все так?

– Хорошо, встретимся на нашем месте. В последний раз. – Послышались гудки, и она из последних сил удержала себя на ногах. Ее мечты быть счастливой разрушились только что. И вот оно случилось. Тот самый поворот сюжета, которого она боялась с тринадцати лет. Не в кино, а здесь, недалеко от парка аттракционов, пахнущем горячим шоколадом и морозом. Пророчество, нагаданное ей собственным прошлым, сбылось.

Их местом был небольшой сквер, недалеко от парка аттракционов. Там случился первый поцелуй Вероники. Максим в школьное время был местным «плохим парнем», вседевчонки сходили от него с ума. И она была в их числе. С восьмого класса была тайно влюблена в него, всячески это скрывала, ведь не считала себя достойной его. Думала, что не подходит ему внешне. Он узнал о её чувствах, когда на очередной дискотеке не хотела идти в спортзал на медля, и ее школьная подруга закричала: «Да что ты увязалась за этим Скворцовым? Ничего с тобой не будет, если он не подойдет к тебе!». И именно в этот момент Максим проходил мимо. Веронике хотелось провалиться сквозь землю и повернуть время вспять, чтобы ничего не произошло, но, как оказалось, Максим не смог выкинуть это из головы и, когда на следующий день после дискотеки, он подошел к ней, чтобы поговорить об этом. Он предложил встречаться, но ничего толком обещать не мог. И вот так, ни с того ни с сего, они пробыли вместе целых три года Сейчас, стоя в сквере, она понимала, что перед глазами проносятся все моменты, связанные с ним.

– Вероника, – она обернулась на голос. Вне сомнений он принадлежал Максиму. В его глазах была пустота, ни намека на те чувства, которые были в нем до этого дня. Еще вчера его взгляд был наполнен любовью, а теперь она видела презрение. Как можно так быстро распрощаться с теми чувствами, что наполняли человека три года? Он подошел довольно быстро. Морозный ветер подул ей в лицо, и она уловила аромат Максима. Те самые духи, которыми он пользовался с 9 класса. Тот самый запах, который крепко-накрепко ассоциировался с ним. Родное и любимое. Внутри груди заворачивался узел боли. Она понимала, что это все взаправду.

– Привет, – это все, что смогла сказать, глядя на него.

– Я тебя разлюбил, – он смотрел ей в глаза и абсолютно спокойно, будто совершенно постороннему человеку, произнес эти слова. Хотя, теперь уже да, она ему никто.

– Как давно?

– Помнишь день рождения Михи? – Миша являлся лучшим другом Максима, они были друзьями почти с пеленок. Вероника доверяла другу своего парня.

– Да, оно было неделю назад, – в её горле встал ком.

– Там я и понял, что больше не люблю тебя. – Макс стоял и рассматривал гирлянду, что пустили по молодым елям, стоящих в сквере.

– Кто она?

– Что? – он усмехнулся, будто она сказала бред, но его глаза внезапно загорелись от счастья. – Это не из-за девушки.

– Не ври! – голос Вероники окончательно сорвался. – Не ври хотя бы себе! Невозможно разлюбить человека за неделю. Особенно тому, кому ты клялся во всем. Причина в девушке.

– Ты ненормальная? Нет, не в девушке. Просто я тебя не люблю, понимаешь? – Она просто стояла и смотрела на него, понимая, что тушь сейчас потекла, а нос покраснел. Это было больно. Как ножом по сердцу, будто его просто порубили на кусочки. А его взгляд говорил о безразличии.

– Ты и не любил, – голос её был плоским, как лед на луже. Он пожал плечами, его взгляд скользнул по гирляндам, будто её слова были не важнее погоды.

– Любовь – это для кино, Ника. Нам было… удобно. Ты была предсказуема. Мне это нравилось. А теперь нет. – Он наконец посмотрел на неё, но в его глазах не было ненависти. Там была пустота. Та самая, из-за которой у Вероники внутри всё оборвалось. Его не нужно было ненавидеть, чтобы причинить боль. Достаточно было перестать замечать.

– Нет.

– Что «нет»? Не люблю недосказанность, которую ты обожаешь, – Максим гулко фыркнул и отвел глаза в сторону.

– Вероника. Не Ника. Ты утратил сегодня возможность так меня называть. – Она произнесла это монотонно, почти в пустоту. В ту самую, с которой ее, уже бывший, парень смотрел.

– О’кей, Ве-ро-ни-ка, – он сделал акцент на имени девушки, будто издеваясь. – Все равно не желаю вести с тобой дальше диалог. У меня дела. – Максим собирался развернуться на пятках, но Вероника быстрее подала голос:

– Передавай новой девушке, что я желаю вам счастья. Прощай и спасибо за все. – И только после этого первой покинула сквер. Это конец. Вероника была уверена, что он встретил другую. Пусть будет счастлив. А ей больше ничего не хотелось. Она была всегда одна, никому не нужна. Для родителей она плохая, что ни разу не слышала от родной матери слов любви. Отец, после того, как ушел, ни разу не связался с ней. Теперь и человеку, которому она отдавала любовь, которую недополучила, она больше не нужна. Именно поэтому в её голове всегда были такие паршивые мысли о суициде, а также попытки. Хотя она бы не назвала это попытками, так, обычный селфхарм. Хоть у Вероники и была подруга, Настя, которой было не все равно, но близко не хотелось ее подпускать, чтобы не было больно. На этот раз, никто не узнает и не увидит, что у неё на душе. Список предателей был готов: отец, мать, а теперь еще и он. В полном тумане мыслей она шла до дома, брела и витала в своих мыслях, рассуждениях. Было плевать, что прохожие могли посмотреть как-то не так. Какая им вообще разница, что у меня произошло? Пусть катятся к чертям собачьим и отмечают свой поганый новый год!Перед глазами Вероники открывались картины, где дети катаются на снежных горках, а все молодые и взрослые идут по домам с огромными пакетами покупок к праздничному столу. Город ликовал вокруг; от какого-то подъезда пахло жареной курицей и мандаринами – запах чужого, нормального праздника, от которого еще более тошно. Вероника шла, чувствуя, как внутри, за ребрами, растет и звенит пустота. Холодная, абсолютная, как космос. Казалось, если кто-то крикнет рядом, эхо отзовется именно оттуда, из этой внутренней пропасти. Квартира встретила её гулким эхо. Настя уехала еще неделю назад к своим родителям в соседний город на все каникулы. Она это сделала для того, чтобы не мешать своей подруге проводить время со своим парнем. Но кто же знал, что по итогу Вероника останется одна… Поэтому, возможно, ей так лучше. Она прошла в гостиную, включила телевизор для фона, а сама отправилась в ванную, чтобы смыть косметику и это состояние, которое давило изнутри. Взглянув на себя в зеркало Вероника поняла, что выглядит еще хуже, чем обычно: разводы от туши уже обрамляли подбородок, а нос был невероятно красный – не понятно это от мороза или от слез, а глаза были опухшие, что на утро она вряд ли сможет вообще их открыть. Отвратительна. Вероника посмотрела еще раз в свое отражение, а затем достала из ящика под раковиной маленькое лезвие: она уже привыкла прятать так, чтобы никто не мог найти. Всего раз. Быстро. А потом станет легче. Она никогда не смотрела на то, как режет свои руки, лучше смотреть на свое лицо в этот момент, иначе можно замешкаться и передумать это делать. Боль была острой и чистой, как щелчок. И – о чудо – непрерывный, мучительный рой мыслей «недостаточно», «не справилась», «бросили» на мгновение стих. Осталось только ясное, чистое жжение на коже. И благословенная, оглушительная тишина в голове. Та самая, которую она искала в каждом обезболивающем и алкоголе, а нашла тут, в лезвии. Вероника включила ледяную воду в кране и подставила под нее запястье левой руки. Хорошо. Она подержала руку еще минуты две под водой, а затем выключила. Холодная вода помогала остановить кровь, чтобы не испачкать ничего. После этого Вероника решила позвонить маме, чтобы узнать как у той дела. Но разговор с матерью стал финальным пинком. Голос в трубке, полный раздражения: «И что ты теперь будешь делать? Опять будешь ныть, как и всегда, когда что-то идет не по-твоему?» Вероника бросила трубку, прижав ладони к ушам. Нет, мама, это ты любишь ныть.Её трясло. Она ненавидела всех. И больше всего – себя. Свою неспособность быть любимой, свою вечную неправильность. Возникло еще раз желание пойти в ванную, но она налила себе шампанского, купленного для двоих, и села перед телевизором. За пять минут до боя курантов на телефон пришло его сообщение: «Прости, я желаю найти тебе счастье. С новым годом.» Вероника ответила «Спасибо» и «Будь счастлив», чувствуя, как эти слова проваливаются в ту же внутреннюю пустоту. Бой курантов прозвучал громко и пафосно. Президент говорил о надежде. Вероника подняла бокал к экрану.

– Ну что, Ника, – прошептала она в такт тиканью часов, – с новым годом, с новыми проблемами, с новой жизнью? Определенно, да. – Она выпила. Шампанское было кислым и пустым. Закрыв глаза, она сделала то, что делала каждый год:

– Хочу, чтобы эта боль наконец прекратилась. Или чтобы я наконец умерла. А лучше и то, и другое.

Тишина после поздравлений была оглушительной. Вероника встала с дивана, на котором очень удобно уже расположилась после одной выпитой бутылки шампанского. Перед глазами уже немного все плыло. Она не планировала так напиваться, ведь обычно она этого не делает. Вероника посмотрела в сторону прихожей.

– Точно… пакеты, – пробубнила она себе под нос. – Там подарок для Насти, занесу ей в комнату. – Мысли плыли медленно и вязко, а тело совсем не слушалось. Мир уплывал из-под ног при малейшем движении. Вероника достала из одного пакета коробку с подарком для подруги. Это была серебряная подвеска с буквой «А». Настя давно хотела подобное, плюс предпочитает серебро, потому что на золото у нее аллергия. Этот забавный факт так поражал Веронику: у Насти аллергия на золото, а у нее – на серебро. Инь Ян, не иначе. Она прошла в комнату к своей подруге и положила коробочку ей на кровать, а затем поймала себя на мысли, что снова хочется плакать. Вероника понимала, что ей предстоит провести одной дома целую неделю, наедине с самой собой. Насте она не стала рассказывать о том, что с Максимом все кончено, ведь подруга могла бы сорваться и поехать к ней, оставив родителей. Это неправильно. А она… У нее теперь была целая неделя впереди. Неделя, чтобы вдоволь, без посторонних глаз и упреков, «настрадаться» в одиночестве. Она еще раз глубоко вдохнула воздух в комнате Насти и вышла. Затем отправилась в ванную. Проверив, что ни где ничего не запачкала своей кровью, Вероника почистила зубы, расчесала свои кудрявые волосы для того, чтобы заплести на ночь косу. Тут же пришло на телефон сообщение от подруги: