Эхо Сапфира

Глава V

1444 год.

— Ника, стой! — Женщина грозно прокричала дочери, когда та уже собиралась выбежать на улицу. — Где твой саги? Быстро надень!

Как только Ника ступила за порог — холод от ночного тумана тут же пробрался под хитон. Он был липкий, сырой, будто прикасался голыми костлявыми руками. Девочка поёжилась и остановилась, не решаясь сделать ещё шаг. Мама стояла позади и протягивала тёплую одежду. Сагайон был тяжёлым, грубым, пах осенней овцой, дымом очага и старыми сундуками. Ника надела его через голову, грубая ткань на мгновение залепила лицо, потом зацепилась за ухо, царапнула шею. Она поморщилась, но ничего не сказала.

Рано утром уже пахло печами и едой. Запах был плотный, насыщенный — хлеб, зола, варево. А еще влажная глина и известняк — запах самого дома, его стен и пола. Он висел в воздухе, смешиваясь с сыростью, и от этого казалось, что утро можно потянуть на язык, как горьковатую шалфейную лепёшку. Многие в квартале просыпались до восхода солнца, чтобы успеть переделать большую часть домашних дел, а потом приступить к работе. Ника сделала шаг. Потом еще один. Во дворе уже слышались голоса. Кто-то ругался, кто-то смеялся. Где-то плакал младенец — тонко, надрывно. Куры носились под ногами, взмахивая крыльями, а соседская собака лениво подняла голову и снова уронила её на лапы. А еще соседские дети: во всю играли и бегали. Под ногами была холодная земля, рыхлая и предательская после вчерашнего дождя. Она липла к подошвам сандалий, тянулась, не отпускала. Ника шла медленно, прислушиваясь к каждому шагу, будто боялась нарушить утро. Земля была тёмной, влажной, пахла так же, как глина в мастерской отца — сыростью и чем-то терпким. Мама шла следом.

— Не беги, — сказала женщина.

Ника кивнула, хотя и не собиралась бежать. Она знала, что после дождя на этом крутом спуске можно упасть. Когда они подошли к обрыву, Ника взялась за подол маминого паллиума и маленькими шажочками следовала за ней. Так было безопаснее. Хоть и во время дождя папа с мамой выставляли на улицу глиняные гидрии и ойнохои для сбора воды, но ее всегда не хватало, чтобы замешивать большие комья глины. Поэтому каждое утро приходилось идти к старому оврагу за кварталом, что спускался к самой стене у Золотого Рога. Там, под сенью разросшегося платана, из расщелины в камне сочился тонкий ручей. Вода в нем была не для питья — отец говорил, что отдает медью, — но для гончарного дела сходила. Место это было глухое, тихое, знали о нем лишь немногие. Папе для глины не нужна была вода из колодца, здесь она была под рукой, да еще и даром.

— Мама, а когда мы наберем воды, я могу пойти поиграть на улице? — Спросила Ника, заглядываясь на свое отражение в воде.

— Да, пока мы с папой будем обжигать товар.

— Хорошо! — Обрадовалась Ника и захлопала в ладоши. — Мама, а мы когда-нибудь все вместе погуляем вон там, у моря? — Она показала в сторону Босфора.

Мать проследила за рукой дочери, а затем отвернулась.

— Когда-нибудь, птичка моя… Когда станет чуточку спокойнее. — Тихо произнесла Феодора. Она знала, что сейчас не время. От торговцев шла молва об османах, о султане Мураде. Многие пускали слух, что на Западе формируется мощная коалиция. А еще вести о том, что венгерский правитель разбил османов в Болгарии не могли не радовать. Внутри Феодоры зарождалась надежда на тихое и счастливое будущее для их маленького мира.

— А разве сейчас не спокойно? Море не волнуется! — Феодора улыбнулась. Ей хотелось как можно дольше видеть Нику беззаботной, чтобы она не знала тягот жизни.

— Конечно, море сейчас спокойно, но вот частые дожди и прохлада — не совсем подходящие «друзья» для прогулок.

Ника больше не задавала вопросов. Она видела, что мама не особо хочет продолжать разговор, будто ей страшно.

Чтобы отвлечься, Ника присела на корточки у самого края ручья, запустила пальцы в холодную струю и стала перебирать гладкие камни. Мать, тем временем, принялась наполнять амфору, её движения были привычными и размеренными. Внезапный треск сухой ветки позади заставил их обоих вздрогнуть. Феодора резко выпрямилась, заслонив дочь собой. Из-за ствола старого платана вышел мальчик. Он был одет слишком чисто и хорошо для их квартала: короткий, подпоясанный туникой хитон из тонкой шерсти, аккуратные сандалии. Его лицо было бледным, а глаза — не по-детски внимательными и быстрыми. Он смотрел на них без страха, скорее с любопытством.

— Ты кто? Чего тебе? — строго спросила Феодора, не опуская черпака. Мальчик не смутился. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд упал на Нику, всё ещё сидевшую у воды.

— Я ищу это место. Мне сказали, здесь есть родник, — его голос был чётким, без местного простонародного акцента. Он говорил, как читают.

— Зачем он тебе? Вода медная, не питьевая.

— Я знаю. Мне нужно для… для одного опыта, — мальчик слегка запнулся, и в его уверенности появилась первая трещина — детское увлечение. — Я слышал, здесь особая вода. С окислами.

Феодора нахмурилась. Слова «опыт», «окислы» выдавали в нём не просто чужака, а чужака из другого мира. Мира грамоты, денег и времени на глупости.

— Иди своей дорогой, мальчик. Здесь не место для твоих опытов.

Но Ника, забыв про осторожность, поднялась. Её заинтересовало это странное слово. «Опыт». Отец говорил что-то подобное про обжиг глазури.

— Какой опыт? — спросила она, выглядывая из-за спины матери.

Мальчик перевёл взгляд на неё, и его лицо осветилось.

— Я хочу сделать краску. Зелёную. Говорят, если взять воду с медной ржавчиной и смешать с…

— С яичным желтком и уксусом, — неожиданно для себя закончила за него Ника. Она сотню раз видела, как это делает отец.

Глаза мальчика широко распахнулись от изумления и восторга.

— Точно! Ты знаешь!

— Мой отец — гончар, — с гордостью сказала Ника.

— А мой… — мальчик запнулся снова, и на смену восторгу пришла тень. Он покосился на Феодору, которая слушала, скрестив руки, и выбрал нейтральное: — Мой отец служит императору.

Тишина повисла в воздухе гуще тумана. «Служит императору» могло означать что угодно — от мелкого писца до сенатора. Но манера, одежда — всё кричало о пропасти.

— Как тебя зовут? — нарушила молчание Ника.

— Георгий. А тебя?

— Ника.

Он улыбнулся. И в этой улыбке вдруг не осталось ничего от чопорного сына куриала — только радость мальчишки, нашедшего единомышленника.

— Ты можешь показать, как твой отец делает эту краску?

— Георгий! — Раздался новый, властный голос с вершины тропы. Там стоял высокий мужчина в простом, но добротном плаще, с озабоченным лицом. Это был не слуга — скорее, педагог или опекун. — Мы опаздываем.

Лицо Георгия помрачнело. Он кивнул Нике — быстрым, тайным жестом.

— Мне надо идти.

— Иди, — сухо сказала Феодора. — И не болтай, где был. Не к лицу сыну благородного отца шататься у стен.

Георгий кивнул, уже не мальчишке, а юноше, принявшему выговор. Он бросил последний взгляд на Нику, полный немого обещания «я вернусь», и быстро зашагал к своему провожатому. Когда они скрылись из виду, Феодора тяжело вздохнула.

— Слышала, что я сказала? Не водись с ним. Его мир — не наш. Там другая погода. И грозы бьют не по горам, а по людям.

Но Ника уже не слушала. Она смотрела на воду, где только что отражалось его лицо. Она думала не о громах и пропастях. Она думала о том, как ловко он запнулся, говоря об отце. И о том, как горит зелёная краска из медной ржавчины на солнце. Теперь у этого цвета было имя. Георгий.

Она сунула руку в карман своего саги и нащупала там гладкий камушек, который подобрала у воды, пока они разговаривали. Он был тёплым от её ладони. Сувенир на память о дне, когда её маленький мир впервые дал трещину, и в неё заглянул чужой, слишком яркий свет.

Дома, вылив воду в большую кадку, Ника получила долгожданное разрешение: «Иди, но далеко не уходи!». Запрет водиться с тем мальчиком мать не успела озвучить — её перехватил отец с вопросами по заказу. Вырвавшись во двор, Ника на мгновение замерла, а потом, сбросив сковывавший движения сагий, включилась в шумную ватагу соседских детей. Шла игра в салки, азартная, с визгами и пыльным вихрем. Мир снова стал простым и ясным: надо бежать, уворачиваться, смеяться. Мысли о бледном мальчике и медной воде отступили, растворились в адреналине. Именно поэтому она его не заметила.

Выполняя какой-то замысловатый манёвр, чтобы увернуться от «водящего», Ника пятясь задом, не глядя, вылетела из-за угла сарая прямо на узкую, но главную в квартале улицу — и с размаху врезалась во что-то твёрдое и тёмное. Раздался недовольный, гневный вскрик. Ника отлетела, кувыркнулась и села в пыль, оглушённая. Перед ней зашатался и едва удержался на ногах высокий мужчина в дорогом, но мрачного цвета хитоне и плаще. Наставник. Тот самый, что уводил Георгия. На его безупречно чистом рукаве теперь красовалось грязное, пыльное пятно — Ника ушиблённой рукой задела его, а пальцы её были в песке и глине.

— Что за невоспитанное отродье! — прошипел мужчина, с отвращением отряхивая рукав, будто на него попала не пыль, а нечистоты. Его лицо, и без того суровое, исказилось брезгливой яростью. — Слепые щенята под ногами шляются! Где твои родители, чтобы всыпать тебе за испорченную одежду?!

Ника, онемев от страха и стыда, не могла вымолвить ни слова. Она подняла глаза и увидела за спиной наставника двух других. Пожилого, важного господина — отца. И Георгия. Мужчина даже не смотрел на неё. Его взгляд скользнул по сидящей в пыли девочке, по её простой, запачканной одежде, и отвернулся с таким выражением, будто перед ним неловкая помеха, недостойная даже мимолётного внимания. Легкая гримаса брезгливости, едва заметное движение назад — чище, чем любое слово. А потом Ника посмотрела на Георгия. Она искала в его глазах хоть искру — узнавания, сочувствия, тайного понимания. Хоть что-то от того мальчика у ручья. Но его лицо было пустым. Совершенно, ледяно пустым. Он смотрел на неё, но не видел. Вернее, видел именно то, что видели его отец и наставник: грязное, невоспитанное дитя ремесленников, совершившее недостойную оплошность. В его взгляде не было ни злобы, ни стыда. Было ничего. Он выполнил самое страшное — стёр её из своего поля зрения, как стирают ненужную надпись с пергамента. Затем, без единого слова, все трое тронулись с места и прошли мимо. Наставник, ворча себе под нос об упадке нравов, отец — неся свою неприступность, как щит, Георгий — отмеряя шаги ровно между ними, не оглядываясь. Они обогнули её, как обходят лужу, и скрылись за поворотом, оставив после себя лишь облачко дорожной пыли.

Дети стихли, притихли, наблюдая со стороны. Ника медленно поднялась с земли. Колени тряслись, в одном звене сандалии лопнула кожаная тесёмка. Она стояла, чувствуя, как жгучий стыд и унижение поднимаются от живота к горлу комом. Сзади раздался резкий оклик отца:

— Ника! В дом! Сию же минуту!

Голос был не просто сердитым — он был сдавленным от ярости и страха. Он видел. Видел, в кого врезалась его дочь. И этот страх — не за неё, а перед теми — был горше любых насмешек. Ника, не поднимая глаз, поплелась домой. Проходя мимо ящика с бракованными черепками, она судорожно сгребла с пояса тот самый камушек-сувенир и швырнула его в самую гущу осколков. Он отскочил со звонким, насмешливым щелчком. В этот момент в ней сломалось что-то детское и простое. Урок был выучен не через слова, а через взгляд. Через этот пустой, ничего не видящий взгляд того мальчика. Он был не из другого мира. Он был из мира, который отрицал сам факт её существования, если она становилась помехой. А играть, бегать, падать и быть — это и было её существование.

Больше она не смотрела на большую дорогу.

Глава VI

Пробуждение Веронике далось не очень-то и легко. Впервые она проснулась с ужасной, саднящей головной болью. Раньше ей доводилось испытывать мигрени от перенапряжения, но все они сопровождались невозможностью открыть глаза и тошнотой. Здесь же была другая, незнакомая боль. Пульсация в голове была настолько сильной, но на секунду Вероника не поняла: а ее ли это вообще пульс? Картинки вчерашнего сна с такой силой врезались в память, что от каждой новой виски сжимало стальным обручем, и боль нарастала.

Она встала и обратила внимание на стол: на нем лежали вчерашние распечатки Феодосиевых стен, схема Константинополя и фотографии с музея, где хранятся ремесленные творения пятнадцатого века.

— Я многого начиталась на ночь… — Произнесла Вероника, запустив руку в свои взъерошенные ото сна волосы. — Но подобные сны — впервые.

Она обратила внимание на кольцо. Луч солнца, то появлявшийся, то пропадавший за рваными тучами, выхватывал его из полумрака, и оно вспыхивало не просто синевой, а холодным, глубинным огнём — точь-в-точь как взгляд того мальчика из сна, когда он увидел в маленькой девочке единомышленника. Вероника фыркнула и поморщилась. Сама себе придумываю. Это просто сон.

— Ника! — Голос Насти послужил ведром ледяной воды. Подруга открыла дверь. — Как хорошо, что ты не спишь! Ты… Чего?

Имя ударило, как током. Вероника вздрогнула всем телом. Не «Вероника», а «Ника» — так Настя звала ее всегда, с детства, сокращенно, по-дружески. Но сегодня это звучало не как ласковое прозвище, а как приговор. Как пароль, отпирающий дверь в чужую жизнь. Насте не пришлось долго выяснять, что с Вероникой. Все было написано на лице у той. Она стояла бледная, напуганная, не своя… Будто увидела только что призрака. Но тут же внутренний щелк — и включился привычный, ежедневный режим. Она отерла холодный пот с виска и постаралась вести себя как ни в чем не бывало.

— Ай, да… Я еще не проснулась толком. Сон дурацкий был. Еще и голова болит. — Настя выслушала подругу и выгнула одну бровь дугой. Ага, как же. Так я и поверила.

— Хорошо, пойдем тогда позавтракаем, да поехали в библиотеку.

— Зачем? — Вероника дернулась, натягивая на себя кардиган. — Мы же вот, недавно ездили.

— И что? — Настя облокотилась на дверной проем и, скрестив руки на груди, продолжила: — Лишним не будет. Или ты чего-то боишься?

Ласкариса.

У них был уговор — через неделю. А за сутки Вероника подготовила ровным счетом ничего. И если они пересекутся, то есть вероятность, что он начнет расспрашивать. Своим холодным и педантичным тоном.

— Ничего не боюсь. Просто не планировала сегодня из дома выходить. Моя голова не в ресурсе.

— Ника… — Вероника дернулась снова. Во сне… Во сне она слышала это имя. Это имя произносила красивая краснощекая женщина. И мальчик, с холодными, но такими теплыми, серо-голубыми глазами. — Давай, пошли пить кофе или обезболивающее, что тебе больше нравится, и поехали, нечего дома киснуть. — Взгляд Насти, ярко-голубой, был взволновани, но и пугал одновременно: она явно что-то задумала. Вероника знала это. К сожалению. В этом взгляде всегда крылось приключение, побег от скуки. Какая-то авантюра. Но ей этого не хотелось. Не сегодня.

— Ладно. Спорить с тобой бесполезно. — Вскинула руки Вероника, признавая поражение.

— Никогда не сомневалась в твоем аналитическом уме.

***

Тяжесть. Нескончаемая тяжесть в голове и теле преследовала Георгия со вчерашнего утра. Он не помнил, как доработал после встречи с Мавранской. Как принимал остальных студентов, говорил о графиках и источниках. Словно она втянула его в вакуум безмолвного крика — и не отпускала. Держала и терзала. Заставляла сердце стучать так, будто этот старый, изношенный мотор проверяли на прочность, пытаясь разорвать.

Парадокс его существования заключался в том, что он помнил всё. Не обрывками, не смутными образами — а бесконечным, живым потоком, что тек в нём вместо крови. Целая жизнь, упакованная в душу, как свиток в тесный футляр. Иногда он думал, что было бы милосерднее — жить с чистого листа. И он почти добивался этого, выстраивая стену из тишины, пыли архивов и бесстрастных фактов. Но стоило появиться хоть одному отголоску, одному верному изгибу брови или тени улыбки в углах губ — и стена рушилась. В одно мгновение.

Так и сейчас. Мавранская. Она до физической боли в сердце напоминала ту. Ту, которую он не мог забыть ни на миг, даже если бы хотел. Вчерашнее её появление в кабинете было не просто ударом — это был обвал. Гром среди кристально-ясного, вымеренного неба его нынешней жизни.

— Неужели снова… — его шёпот сорвался в тишине комнаты, растворившись в запахе старой бумаги.— Каждый раз я вижу кого-то похожего на тебя — и душа рвётся из груди, будто хочет догнать твою. Найти покой.

Георгий провёл пальцами по ветхому пергаменту на столе. Не по тексту — по краю, где чьей-то давней рукой была нанесена лёгкая, почти стёршаяся зарисовка: профиль девушки. Контур был неуверенным, словно рисовавший боялся забыть черты. Он закрыл глаза. И позволил себе — здесь, в полной, гарантированной тишине — дать волю нескольким горячим слезам. Они скатились по щеке, оставив на коже ледяные дорожки, и упали на стол. Никто и никогда не увидит этого. Это была его боль. Его вечная, частная война с прошлым, которое отказывалось становиться просто прошлым. Каждую из жизней ему хотелось бы ничего не помнить, но увы…