Синхронизация

Джим резко вскочил на ноги. Кресло с жалобным скрипом отъехало назад.

— Это наша мать! — заорал он так громко, что зазвенели хрустальные подвески на люстре. — Это была наша мать, Джаннет! А ты говоришь о ней, как о куске мяса! Я убил ее! Я проломил ей голову!

— Это была не она! — Джаннет не отступила, хотя ее плечи судорожно дрогнули. По ее бледным щекам покатились слезы, но голос оставался жестким. — То, что бросилось на нас, было чудовищем. Мама погибла еще до того, как мы открыли дверь. Ты защищал нас. Ты защищал себя.

Джим тяжело задышал, сжимая и разжимая кулаки. В его глазах полыхала дикая смесь вины, ярости и отрицания. Он метнулся к камину, схватил обеими руками массивную кочергу и с силой, от которой вздулись вены на шее, ударил ею по кирпичной кладке.

Сноп искр и кирпичная пыль брызнули в стороны.

Еще удар. И еще.

Он бил, пока его дыхание не превратилось в жалкие всхлипы, а кочерга не выскользнула из окровавленных пальцев. Джим привалился лбом к холодной полке камина, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

Джаннет стояла молча, давая ему выплеснуть эту разрушительную энергию.

— У отца был охотничий домик, — тихо произнесла она, когда звон металла растворился в шуме дождя. — На озере Блэк-Вудс. В штате Мэн. Ты помнишь? Он оставил ключи в сейфе в гараже.

Джим медленно повернул к ней голову.

— Мэн? Ты сумасшедшая. Это сотни миль отсюда.

— Это глушь, Джим. Там нет городов. Нет людей. Нет... этого, — она махнула рукой в сторону окна. — Трассы, скорее всего, забиты брошенными машинами, но мы можем поехать в объезд, по проселочным дорогам. Нам нужно убраться из зоны заражения. Здесь нас найдут либо эти твари, либо военные, которые рано или поздно начнут зачистку.

Слово 'зачистка' эхом отдалось в моем пустом разуме. Военные. Черные грузовики, о которых кричали мои стертые инстинкты. Джаннет была права. Интуиция подсказывала мне, что оставаться в городе равносильно самоубийству.

— Машина сожрет бак еще до пересечения границы штата, — Джим вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая кровь и грязь по щеке. Его голос стал тише, агрессия уступила место холодному отчаянию. Он начал сдаваться.

— В гараже есть четыре канистры с бензином. Отец всегда держал запас для генератора, — Джаннет говорила быстро, чувствуя, что пробила его броню. — Я соберу аптечку из ванной. Антибиотики, бинты, обезболивающее. Спустимся в подвал, возьмем консервы, воду, теплые вещи. У нас есть машина, Джим. У нас есть шанс.

Он посмотрел на покрытое пледом тело.

— Мы не можем ее просто так оставить.

— Можем, — безжалостно отрезала сестра. — Потому что мертвым уже все равно, а живым нужно выжить.

Долгая, мучительная пауза повисла в воздухе. Я слышала, как тикают настенные часы в прихожей. Каждая секунда неумолимо приближала наступление темноты.

Наконец, Джим коротко, обреченно кивнул.

— Собирай аптечку, — бросил он и, не глядя больше ни на сестру, ни на плед, тяжело зашагал в сторону двери, ведущей во внутренний гараж.

Закипела работа. Это была механическая, нервная суета людей, пытающихся заглушить страх действием.

Я оставалась на месте, наблюдая за ними с отрешенностью призрака. Джаннет пронеслась мимо меня на второй этаж, откуда вскоре послышался звук открывающихся шкафчиков и звон стеклянных флаконов. Из гаража доносился глухой стук передвигаемых пластиковых канистр и тяжелые шаги Джима.

Никто не просил моей помощи, и я была за это благодарна. Мое тело казалось чужим, сшитым из кусков боли и усталости.

Где-то там, за стенами этого мертвого дома, город погружался в безумие. А перед моими глазами все еще стояло лицо Сабрины. Если мы уедем в Мэн... если мы покинем этот штат, я никогда не узнаю, что с ней стало. Я предам единственного человека, который подарил мне иллюзию нормальности.

Но выбора у меня не было.

Я была балластом. Сломанной игрушкой с кровоточащей ногой и пустой головой, которую двое напуганных людей зачем-то тащили за собой.

Через двадцать минут в коридоре выросла гора вещей: три походные сумки, набитые едой и теплыми свитерами, объемная пластиковая аптечка и несколько тяжелых красных канистр.

Джаннет подошла ко мне. Ее глаза были красными, но движения оставались собранными.

— Ты сможешь идти? — спросила она, протягивая мне руку.

Я перевела взгляд с ее протянутой ладони на свое окровавленное бедро.

— Смогу, — мой голос прозвучал чуждо, как скрип несмазанной петли.

Я проигнорировала ее руку, оперлась ладонями о стену и, стиснув зубы до скрежета, заставила себя подняться. Нога тут же отозвалась ослепляющей вспышкой, от которой перед глазами поплыли черные точки, но я устояла. Я должна была стать тенью. Не доставлять проблем. Просто следовать за ними.

Джим распахнул входную дверь.

Дождь перешел в мелкую, холодную морось. Небо над пригородом окрасилось в глубокие, чернильно-синие тона надвигающихся сумерек. Очертания соседних домов размылись, превратившись в зловещие, безликие силуэты на фоне угасающего дня. В воздухе пахло мокрой землей, озоном и гарью, принесенной ветром со стороны разрушенного центра.

Мы покинули дом молча.

Джим забросил сумки и канистры в кузов 'Форда', накрыв их брезентом. Джаннет открыла для меня пассажирскую дверь, и я с трудом, подтягиваясь на руках, забралась в ледяной салон. Моя нога пульсировала, кровь снова начала сочиться сквозь наспех наложенную в больнице повязку, пропитывая ткань джинсов.

Двери захлопнулись, отрезая нас от внешнего мира.

Двигатель взревел, разорвав сумеречную тишину улицы. Джим включил фары. Два желтых луча прорезали густую пелену тумана, поднимающегося от мокрого асфальта, осветив путь в абсолютную неизвестность.

Пикап дернулся и тяжело покатился прочь от дома, оставляя позади мертвое тело на полу гостиной, разрушенную жизнь и город, который стремительно погружался во мрак. Я прислонилась лбом к холодному боковому стеклу, глядя, как мимо проносятся черные деревья.

Мы ехали в Мэн. В глушь.

А в моей голове, среди осколков памяти, продолжал пульсировать один и тот же вопрос. Если я не могу спасти ту, кого любила в этой новой жизни, зачем мне спасать себя?

Серый, болезненный свет медленно разъедал густую тьму за окантовкой лобового стекла. Рассвет пробивался сквозь бесконечный частокол высоких сосен неохотно, словно этот древний лес давно забыл, что такое солнце, и теперь сопротивлялся любому источнику тепла. Старый пикап монотонно гудел, пожирая мили мокрого асфальта, но с каждым часом его утробный рык становился все более натужным, словно металл тоже устал бежать от надвигающегося конца света.

Вся минувшая ночь слилась для меня в единый, тягучий кошмар. Мое сознание, расколотое на острые фрагменты, то проваливалось в вязкое забытье, то выныривало обратно в реальность холодного салона. В те краткие моменты, когда воспаленный мозг отключался, я видела не сны, а обрывки стертого прошлого. Ослепительно белые коридоры. Запах антисептиков, такой густой, что оседал на языке горечью. Холодный металл операционного стола под голой спиной. И голос. Мужской, ровный, лишенный всякой эмпатии голос, диктующий цифры моей крови. 'Образец Э-07 стабилен. Продолжайте стимуляцию'. Я просыпалась с колотящимся сердцем, ожидая увидеть над собой бестеневые лампы хирургических светильников, но видела лишь мокрые от дождя стекла и сгорбленный силуэт Джима за рулем.

Он не спал всю ночь. Я наблюдала за ним в тусклом, зеленоватом свете приборной панели. Его профиль казался высеченным из серого камня: заострившиеся скулы, глубокие черные тени под глазами, плотно сжатые бескровные губы, на которых запеклась тонкая корка. Он гнал машину на север, в штат Мэн, цепляясь за идею спасения в охотничьем домике, как утопающий за обломок мачты. Но напряжение в его плечах выдавало правду — он сам не верил, что мы сможем убежать от того, что осталось лежать на ковре их гостиной.

Я пошевелилась, и тело тут же отозвалось хором разрозненных болей. Правое бедро горело огнем, повязка под джинсами затвердела от засохшей крови, стягивая кожу при каждом движении. Но сейчас эту агонию перекрывала другая, примитивная физиологическая потребность. Мой организм, несмотря на уникальные мутации, о которых я лишь смутно догадывалась, все еще функционировал по законам человеческой биологии. Давление внизу живота стало невыносимым.

— Останови машину, — мой голос прозвучал хрипло, разорвав ватную тишину салона, в которой мы ехали последние несколько часов.

Джим вздрогнул. Его руки, намертво вцепившиеся в руль, дернулись, и тяжелый пикап слегка вильнул на пустой, влажной от утренней росы трассе. Колеса захрустели по гравию обочины, прежде чем он успел выровнять ход.

— Что? — переспросил он, не отрывая остекленевшего, лихорадочного взгляда от серой ленты дороги. — Мы не можем останавливаться, Элис. До границы штата...

— Останови, — повторила я, и в моем тоне не было места для дискуссий. — Мой мочевой пузырь сейчас разорвется. Если ты не затормозишь, я испорчу тебе сиденье. Моему телу нужен перерыв.

Он тяжело, судорожно выдохнул, и в этом единственном звуке скопилась вся изматывающая усталость минувшей ночи. Скрипнув изношенными тормозными колодками, 'Форд' медленно съехал на обочину, сминая тяжелыми колесами высокую, мокрую от ночного дождя траву. Двигатель продолжал утробно урчать, вибрируя под капотом, словно измученное, загнанное животное.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Джим, поворачивая ко мне лицо.

В его покрасневших, воспаленных глазах плескалась паранойя. Он смотрел на меня пристально, почти с ужасом, словно искал в моих зрачках тот же бездонный, первобытный мрак, который поглотил его мать перед тем, как он проломил ей череп бронзовой статуэткой.

— Я жива, — сухо ответила я, выдерживая его взгляд и игнорируя пульсирующую боль в ноге. — Моя кровь справляется. А ты?

Он усмехнулся, но это была не улыбка, а болезненный мышечный спазм, исказивший его черты.

— Я держусь. Мы выберемся, Элис. Обязательно выберемся. Нам просто нужно добраться до безопасной зоны. Там будут военные, кордоны, врачи.

Я промолчала. Слово 'военные' вызвало в моей груди глухой, иррациональный спазм паники. Моя интуиция подсказывала, что люди в форме с оружием — это последнее, что нам стоит искать в этом рушащемся мире. Но лишать его этой иллюзии сейчас было бы жестоко.

Шорох на заднем сиденье заставил нас обоих напрячься. Джаннет заворочалась, откидывая скомканный клетчатый плед. Точно такой же плед лежал сейчас на полу их пригородного дома, пропитываясь медной кровью. От этого визуального сходства меня передернуло.

— Мы приехали? — ее голос прозвучал по-детски звонко, совершенно не соответствуя той стальной, безжалостной жесткости, с которой она командовала сборами вчера вечером.

— Нет, Джани. Техническая остановка, — Джим потер переносицу испачканными пальцами, пытаясь сбросить наваждение сна.

Джаннет села ровно. Ее взгляд заметался по деревьям за окном. Влажный лес, окутанный плотными клочьями ползучего тумана, казался не просто пейзажем. Он выглядел как живой, дышащий суперорганизм, наблюдающий за нами из каждой тени.

— Мне тоже нужно, — заявила она, ловко перебираясь к дверце и дергая за ручку. — Пойдем, Элис. Вон туда, за те большие валуны, поросшие мхом. Там глубоко. Там нас никто не увидит.

Она указала длинным бледным пальцем в самую чащу, где серый утренний свет растворялся в непроглядном мраке переплетенных ветвей и корней. У меня по позвоночнику пробежал ледяной холод. Мои стертые инстинкты, те самые механизмы выживания, вшитые в подкорку безымянными учеными, вопили об опасности. Этот лес не был безопасным укрытием. Он ощущался как гигантский капкан.

— Никаких валунов, — голос Джима лязгнул металлом. Усталость мгновенно сменилась звериной настороженностью. Он обернулся к сестре всем корпусом. — Вы не пойдете в лес.

— Джим, мы девочки. Нам нужно уединение, — Джаннет капризно надула губы. Эта жуткая, неуместная игра в нормальную капризную сестру снова заставила мое сердце сжаться от дурного предчувствия.

— Я сказал, вы не отойдете от машины дальше, чем на три метра! — рявкнул он, с силой ударив ладонью по пластику руля. — Вы делаете свои дела прямо за кузовом. Вместе. Я отойду вперед, к капоту, и отвернусь. Смотреть не буду. Но если вы услышите хотя бы хруст ветки — кричите. Ясно?

Джаннет недовольно цокнула языком, закатив глаза, но спорить не стала.

Я толкнула тяжелую металлическую дверцу. Ледяной утренний воздух мгновенно ворвался в салон, ударив в легкие запахом сырой земли, гниющей хвои и озона. Я стиснула челюсти так сильно, что заныли зубы, и, опираясь руками о дверцу, осторожно спустила больную ногу на влажную траву. Вспышка боли прошила нервную систему от бедра до самого затылка, перед глазами поплыли белые искры. Мир на секунду потерял четкость, превратившись в смазанное акварельное пятно.

Справившись с тошнотой, я захромала к заднему бамперу, цепляясь за холодный, покрытый каплями росы металл кузова.

Джаннет уже была там. Она присела на корточки у самого колеса, напевая себе под нос какой-то тихий, бессмысленный мотив. Ее тонкие пальцы нервно, ритмично выщипывали травинки из земли, укладывая их в идеально ровные параллельные линии. Снова эта одержимость симметрией. Я отвернулась от нее, сосредоточившись на собственных действиях и стараясь не смотреть вглубь леса.

Деревья стояли слишком плотно друг к другу. Их массивные стволы, поросшие черным влажным лишайником, напоминали колонны циклопического, давно разрушенного храма. Мне казалось, что между ними кто-то прячется. Невидимые наблюдатели с пустыми глазами, ждущие, когда мы сделаем неверный шаг. Паранойя Джима передалась мне, пустила глубокие корни в моем опустошенном разуме, питаясь моей амнезией.

Я быстро закончила, застегнула влажные джинсы, стараясь не тревожить кровавую корку на ране, и привалилась спиной к кузову.

Мы живы. Пока что мы дышим.

— Возвращайтесь в салон! — крикнул Джим со стороны лобового стекла. Его голос прозвучал неестественно глухо, мгновенно поглощенный влажным, тяжелым лесным воздухом. — Пора ехать. До границы штата всего тридцать миль! Там начинается цивилизация.

Тридцать миль. Это звучало как торжественное обещание спасения. Как финишная черта в нашей бесконечной гонке с надвигающимся безумием.

Я с трудом заставила себя оторваться от спасительного металла и захромала обратно к пассажирскому месту. Джаннет скользнула на заднее сиденье беззвучно, как тень, тут же снова укутавшись в свой плед по самый подбородок. Джим сел за руль последним, захлопнув дверь с такой силой, что машина содрогнулась. От него пахло застарелым холодным потом, мокрой шерстью и ментоловыми сигаретами.

Он вставил ключ в замок зажигания.

— Почти на месте, — выдохнул он, словно произнося молитву неизвестному богу этого леса, и повернул ключ.

Раздался сухой, короткий металлический щелчок.

И тишина.

Мое сердце пропустило удар, больно ударившись о ребра.

Джим нахмурился, его рука на руле нервно дернулась. Он вернул ключ в исходное положение и снова повернул его до упора.

Щелчок. Щелк. Щелк.

Двигатель не зарычал. Не кашлянул. Не издал ни единого звука попытки зацепиться за жизнь. Стартер лишь беспомощно и жалко цокал, словно сломанный часовой механизм детской игрушки. Тяжелый 'Форд' был абсолютно мертв.

В салоне повисла гнетущая, невыносимо плотная тишина. Она была гуще и страшнее тумана снаружи. Казалось, кто-то невидимый мгновенно откачал из кабины весь кислород, оставив нас барахтаться в вакууме концентрированного отчаяния.

— Нет... нет-нет-нет, только не сейчас, — забормотал Джим быстро, сбиваясь, лихорадочно дергая ключ туда-сюда в замке. — Давай же, тварь! Работай! Заводись, кусок дерьма!

Он начал бить открытыми ладонями по пластиковой обшивке руля. Удары гулко разносились по салону. Джим тяжело, рвано дышал. В его расширенных зрачках расцветала паника — дикая, неуправляемая, та самая, что лишает человека рассудка и превращает в загнанную в угол жертву. Он был на грани полного психологического краха.

Я сидела абсолютно неподвижно. Мой мозг, натренированный неизвестно какими жестокими экспериментами на мгновенный анализ угроз, холодно констатировал факты, отодвигая эмоции на задний план. Аккумулятор сел в ноль. Или сгорел генератор. В устройстве автомобилей я не разбиралась, но математика нашего выживания была предельно ясна и безжалостна: без защищенного транспорта мы трупы. Пешком, с моей кровоточащей ногой и истощенными телами, мы не пройдем и пары миль по этой глуши до того, как нас настигнут либо зараженные, либо те, кто ищет носителя Образца Э-07.

Вдруг с заднего сиденья донесся звук.

Это был смешок.

Тихий, сухой, шелестящий звук, совершенно немыслимый и неуместный в этой могильной тишине сломанной машины.

Я медленно, преодолевая сопротивление напряженных мышц шеи, обернулась.

Джаннет не смотрела ни на меня, ни на бьющегося в истерике брата. Она смотрела сквозь нас, прямо на глухую стену древнего леса за залитым конденсатом лобовым стеклом. Ее лицо радикально изменилось. Маска нормальности, которую она с таким трудом удерживала со вчерашнего вечера, треснула и осыпалась серым пеплом. Ее бледные губы растянулись в широкой, совершенно неестественной улыбке, обнажая ровный ряд зубов. Глаза были распахнуты так широко, что белки казались фосфоресцирующими во мраке салона, а зрачки сузились до крошечных, безумных точек.

Она качалась из стороны в сторону, ритмично, в такт какому-то неслышному, известному только ей метроному.

— Джаннет? — позвала я, чувствуя, как тысячи ледяных игл впиваются в мою кожу.

Она даже не моргнула на звук моего голоса.

— Они не хотят, чтобы мы уезжали, — прошептала она. Ее голос больше не принадлежал молодой девушке. Он резонировал странными, потусторонними вибрациями, словно говорил кто-то другой, использующий ее голосовые связки как дешевый инструмент.

— Что ты несешь? Замолчи немедленно! — огрызнулся Джим, бросив издеваться над ключом зажигания и вцепившись грязными пальцами в свои волосы. — Мне нужно проверить клеммы. Может, просто отошли контакты от тряски. Да, точно, контакты...

— Ты разве не слышишь их, Элис? — Джаннет подалась вперед, проигнорировав брата.

Ее ледяные пальцы легли на мое больное плечо. Я вздрогнула от этого прикосновения, как от удара током, но не смогла отстраниться. Ее хватка была нечеловечески сильной, железной.

— Деревья, — продолжала она, и ее улыбка стала еще шире, еще безумнее, угрожая порвать кожу на щеках. — У них столько голосов. Они шепчут мне с самого рассвета. Они говорят, что под землей очень тепло. Они говорят, что маме там хорошо. Она обрела идеальную форму. И нам тоже будет хорошо. Корни сплетутся с нашими венами. Симметрия восстановится в абсолютном покое. Лес... он голоден, Элис. У него вкус гнилой листвы и медной крови.

Она запрокинула голову и засмеялась. Громко, заливисто, и этот чистый звук сумасшествия разорвал мое и без того хрупкое сознание на кровоточащие куски.

Джим застыл с полуоткрытой дверцей. Он с неприкрытым ужасом смотрел на свою сестру, окончательно осознавая, что теряет ее прямо сейчас. Шифры ее разума переписал тот самый невидимый апокалипсис, от которого мы пытались сбежать на этой груде металлолома. Шизоидная инвазия, дремавшая в ней, расцвела пышным, уродливым цветом на благодатной, удобренной животным страхом почве.

А я сидела зажатая между сломанным, потерявшим надежду парнем, окончательно сошедшей с ума девушкой и мертвым куском металла, который должен был стать нашим ковчегом. Мое дыхание стало поверхностным и частым. Паника, которую я так методично подавляла в себе, выстраивая логические алгоритмы, теперь мощным потоком затапливала легкие, лишая возможности мыслить.

Лес снаружи, скрытый за пеленой тумана, казалось, сделал неслышный шаг навстречу нашей машине.

Я поняла с кристальной, беспощадной ясностью: наш единственный призрачный шанс на спасение только что превратился в железный гроб посреди бескрайней глухой чащи. И самое страшное крылось вовсе не в том, что у нас сломалась машина или закончилась еда.

Самое страшное было в том, что, глядя на эти гигантские, черные стволы сквозь мокрое стекло, я начинала верить, что Джаннет абсолютно права.