Четвертая обезьяна
- -
- 100%
- +
Известный нам мир, все, созданное человечеством, может полностью исчезнуть без труда и полностью смениться, и новые люди даже не будут знать о существовании своих предшественников.
Что, если мы не первые?
Что, если предыдущая человеческая раса дошла до некоей точки, когда были созданы динозавры, а потом динозавры всех их съели, но после сами погибли из-за огромного астероида? Что, если дерево у меня за спиной было создано нашими предшественниками с помощью генной инженерии? Может быть, на нашей планете не было деревьев, пока их не создали обитавшие на ней существа? В конце концов, у нас не было арахисовой пасты до тех пор, пока кто-то ее не придумал; почему с деревьями не могло случиться то же самое? Или с собаками? Если те, кто жили здесь до нас, довели до такого совершенства технику и технологии, неужели так трудно поверить, что создать животное им было труднее, чем для нас сегодня построить машину?
Что, если прогресс у предыдущей человеческой расы дошел до такой степени, что несколько сотен тысяч лет назад наши предшественники покинули Землю и могут в любой миг вернуться и навестить нас?
Как они выглядят – так же, как мы, или больше похожи на инопланетян из фильма «Близкие контакты третьего уровня», одного из моих самых любимых фильмов всех времен?
Разве мои предположения не разумнее, чем вера в то, что мы – первая или единственная человеческая раса, которая ступала на эту планету?
Потом я подумал о фоссилиях, или окаменелостях; вот почему я взял в библиотеке именно ту книгу.
Видите ли, предметы, сохранившиеся в камнях, «окаменевают» и остаются такими… сколько? Не знаю, но очень долго – миллионы лет, если вспомнить динозавров. Если бы прошлая человеческая раса создала автомобиль или компьютер, разве мы бы не нашли их останки, сохранившиеся в камне?
Многие сразу согласились бы со мной, но я готов был с этим поспорить. В конце концов, для того, чтобы сохраниться в камне, существу или предмету для начала нужно туда попасть. Если остатки уничтожены дождем и ветром до того, как это могло произойти, доказательства бесследно исчезали.
За месяц до того дня я убил кошку и положил одеревеневший трупик на берег озера, чтобы посмотреть, что будет дальше.
Не волнуйтесь, это была не чья-то домашняя, а обыкновенная бродячая кошка. Маленькая трехцветная кошка жила в лесу. По крайней мере, там я ее нашел. Если даже она была чья-то, на ней не было ошейника и бирки. Если она была чья-то и ей позволяли бегать без ошейника, вину за смерть животного следует возложить на хозяев.
Кошка выглядела не слишком хорошо. Так было уже давно.
Первые несколько дней останки ужасно воняли, но это быстро прошло. Сначала налетели мухи, потом в трупе завелись личинки. Возможно, в первые дни по ночам приходили и звери покрупнее. И вот прошел почти месяц, и от кошки не осталось ничего, кроме кучки костей. Ветер и дождь, несомненно, размоют и их; потом от трупа не останется ничего.
По-моему, человек способен исчезнуть так же быстро.
Сначала меня испугал шорох. Сколько бы раз ни приходил к озеру, я никогда никого здесь не видел. Однако ничто не вечно. В тот день я понял, что кто-то стоит на берегу озера шагах в ста от меня и смотрит на воду.
Я спрятался за дерево, чтобы меня не увидели.
Хотя она стояла под таким углом, что лица не было видно, я сразу же узнал ее волосы, длинные черные кудри, которые доходили ей почти до талии.
Она покосилась в мою сторону, и я пригнулся ниже. Потом она повернулась направо и стала озираться. Видимо, решив, что она одна, успокоилась, достала из пляжной сумки полотенце и расстелила его на берегу.
Еще раз оглядевшись, она изогнула руку и расстегнула застежку платья. Оно упало к ее ногам кучкой белой материи в цветочек.
Я разинул рот.
Под платьем на ней ничего не было.
До того дня я ни разу не видел голой женщины.
Она закрыла глаза, подняла лицо к солнцу и улыбнулась.
У нее были такие длинные ноги!
И груди!
Я почувствовал, как краснею. Я до сих пор краснею, когда вспоминаю тот день.
Я увидел поросль волос в том месте, особом местечке.
Миссис Картер подошла к воде и шагнула вперед. Сначала она вздрогнула – наверное, вода была холодной.
Она шагнула дальше, туда, где дно опускалось.
Когда вода дошла ей до бедер, она нагнулась, набрала пригоршню воды и плеснула себе на грудь. Через мгновение она нырнула и поплыла к середине озера.
Я наблюдал за ней из своего безопасного укрытия – из-за дерева.
Ночь я провел беспокойно.
Вместе с летом в наши края пришла жара; после того как природа сбросила весеннюю дымку, в моей комнате стало душно.
Правда, я не спал не из-за жары; мне не давали покоя мысли о миссис Картер. Не скрою, они были самыми нечистыми и очень новыми для меня. Стоило мне закрыть глаза, и я видел ее стоящей в озере; в лучах солнца на теле поблескивали капельки воды. Потом я вспоминал ее ноги… такие длинные и нежные… Кровь ударяла в такое место, куда никогда не ударяла раньше, и я чувствовал…
Тогда я был маленьким мальчиком; достаточно сказать, что я был поражен.
На следующее утро я проснулся от звуков ее голоса.
Сначала я подумал, что мне еще снится сон, и обрадовался такому сну, мне хотелось еще раз посмотреть, как она снимает платье и входит в озеро. Мне хотелось снова и снова смотреть такой занимательный спектакль. Я услышал ее шепот, за которым послышался смех мамы. Я открыл глаза.
– Настоящее извращение, – сказала она. – Раньше меня еще ни разу не связывали.
– Неужели ни разу?! – спросила мама.
Миссис Картер хихикнула:
– Из-за этого я кажусь тебе ханжой?
– Нет, просто неопытной. Пройдет время, и ты сама удивишься, узнав, на что способен твой муженек, чтобы завестись.
– Правда?
– О да. Вот на прошлой неделе… – Мама понизила голос до шепота.
Я сел в постели. Голоса были еле слышными; они доносились из другой части дома.
Я поспешно оделся и прижался ухом к двери, но по-прежнему не мог разобрать слов.
Осторожно повернув ручку, я высунулся в коридор; в носках я шел по деревянному полу бесшумно.
Коридор оканчивался в гостиной, которая, в свою очередь, переходила в кухню. Я потянул носом и почувствовал, что мама что-то печет: изумительно пахло яблоками и тестом. Может, пирог? Люблю вкусные пироги.
Я не говорил, что моя мама великолепно готовила?
Ее кулинарные таланты поражали даже самых строгих критиков. Не скрою, на ужин я ел даже овощи в ее исполнении. Спаржа у нее получалась восхитительно. А брокколи! Я просто обожал ее брокколи. Однажды она пожарила брокколи во фритюре. Как же было вкусно!
Мама и миссис Картер одновременно расхохотались.
Я прижался к стене в конце коридора. Я по-прежнему не слишком хорошо слышал, но не смел войти в гостиную. Ладно, сойдет и так.
– Мой Саймон не такой предприимчивый, – сказала миссис Картер. – К сожалению, запас… приемов у него небольшой. Можно сказать, все его фокусы умещаются в сумочке, а не в мешке… Точнее, в бумажном пакетике.
Открылась дверца холодильника; зазвенели бутылки.
– Мой муж не такой, – ответила мама. – Иногда я затеваю игру нарочно, чтобы отвлечь его от спальни. Или от прачечной. Или от кухонного стола.
– Не может быть! – смеясь, воскликнула миссис Картер.
– Может, – ответила мама. – Мужчины похожи на зверей во время гона. Иногда его ничто не остановит.
– Но ведь у вас ребенок?
– Мальчик вечно где-то бродит, чем-то занимается. Или лежит в постели и спит, как медведь во время зимней спячки. Под ним может разверзнуться земля, и он способен заснуть даже во время побоища.
Значит, вот чем занимаются мама и соседка, пока я в школе, а отец на работе? Сидят на кухне и проводят время за пустой болтовней о том, о сем, кто, что, когда, почему и как?
Я осторожно высунул голову из-за угла, по-прежнему не произнося ни звука.
Мама что-то мешала на рабочем столе. Миссис Картер сидела за столом и держала в руках кружку с кофе.
– Попробуй кое-что изменить, чтобы добавить изюминку, – посоветовала мама. – Миссионерскую позу оставь миссионерам, вот мой девиз! Купи игрушки для взрослых или принеси в спальню еду. Все мужчины обожают взбитые сливки.
Мне не разрешали носить еду в комнату – после того как мама нашла у меня под кроватью наполовину съеденную коробку печенья.
Миссис Картер снова хихикнула:
– Вот уж ни за что бы не подумала!
– А ты подумай.
– А если ему не понравится или он решит, что я извращенка? Я, наверное, не переживу унижения.
– Ему понравится; им всегда такое нравится.
– Ты так думаешь?
– Я не думаю, я знаю.
Ненадолго они замолчали; потом заговорила миссис Картер:
– У твоего мужа когда-нибудь было так, что не получалось, ну, ты понимаешь…
– У моего мужа? – Голос у мамы стал очень высоким от волнения. – Что ты, нет. У него все в полном порядке!
– Даже когда он выпьет?
– Особенно когда он выпьет!
Деревянный стул скрипнул.
Я заглянул за угол. Мама села рядом с миссис Картер и положила руку ей на плечо:
– С твоим такое часто случается?
– Только когда он пьет.
– Он много пьет?
Миссис Картер задумалась, подыскивая нужные слова.
– Не каждую ночь.
Мама сжала ей плечо:
– Что ж, мужчины есть мужчины. Ему еще предстоит повзрослеть.
– Думаешь?
– Конечно. Когда семейная жизнь только начинается, мужчина ощущает сильное давление. Конечно, вы оба его ощущаете, но он особенно. Он купил вам чудесный дом. Вы, наверное, уже думали о детях?
Миссис Картер кивнула.
– Все такие мысли давят на него, как тяжелый груз. Каждая новая забота добавляет фунт-другой; потом он едва может ходить или стоять. Он пьет, чтобы как-то разобраться с проблемами, только и всего. Я не вижу ничего плохого в том, чтобы чуть-чуть выпить, успокоить нервы. Так что не бойся. Пройдет время, давление ослабеет, и все у вас наладится. Вот погоди, и увидишь.
– Ты не думаешь, что дело во мне? – спросила миссис Картер почти по-детски.
– Ты такая хорошенькая! Конечно нет, – ответила мама.
– По-твоему, я хорошенькая?
Мама фыркнула:
– И ты еще спрашиваешь! Ты просто сногсшибательная! Да я почти не встречала таких красавиц, как ты!
– Как мило, что ты мне это говоришь, – сказала миссис Картер.
– Я говорю правду. Любой мужчина был бы счастлив иметь тебя, – сказала мама.
Они снова замолчали, и я украдкой высунулся из-за угла, стараясь не шуметь.
Мама и миссис Картер целовались.
12
Эмори – день первый, 8.46
Мрак.
Он клубился и кружился вокруг нее, как течение в глубоком море. Холодный и безмолвный, он ползал вокруг нее и прикасался, словно незнакомец.
«Эм, – шептала мама, – вставай, опоздаешь в школу».
– Не-е-е-ет! – протянула она. – Еще несколько минуточек…
«Вставай, малышка; больше я не буду повторять».
– У меня страшно болит голова. Можно я сегодня останусь дома? – Собственный голос показался ей тихим, далеким и очень сонным.
«Я не стану снова покрывать тебя и врать директору. Ну почему одно и то же каждый день?»
Что-то было не так. Мама умерла очень давно, когда ей было всего три года. Мамы не было рядом в ее первый школьный день. Мама ни разу не отводила ее в школу. Ее вообще не водили в школу. Почти всю жизнь с ней занимались дома.
– Мама! – негромко позвала Эмори.
Молчание.
Как ужасно болит голова!
Она попыталась открыть глаза, но глаза не открывались.
Голова болела ужасно, боль пульсировала. И сердце билось учащенно; пульсация особенно ощущалась за глазами.
– Мама, где ты?
Она вгляделась во мрак слева, ища освещенные красные цифры на своем будильнике. Но будильника не было; в комнате царила кромешная тьма.
Обычно на потолке ее комнаты отражался свет большого города, но сейчас было темно.
Она ничего не видела.
«Это не твоя комната».
Слова пришли в голову неизвестно откуда, как будто их произнес неизвестный голос.
«Где я?»
Эмори Коннорс попыталась сесть, но в левой части головы запульсировала боль, и она вынуждена была снова лечь. Она потянулась рукой к левому уху и нащупала толстую повязку. Повязка намокла.
«Кровь?!»
Потом она вспомнила укол.
Он сделал ей укол.
«Кто он?»
Эмори не знала. Его она не помнила. Зато укол помнила. Его рука… Он зашел сзади и всадил ей в шею иглу. Она почувствовала холод.
Попыталась повернуться.
Она хотела сделать ему больно. Ее учили на уроках самозащиты, куда ее записал отец. «Главное – наказать и изувечить. Бей его по яйцам, детка. Вот умница, моя дочка».
Ей хотелось развернуться, врезать ему ногой, а кулаком ударить в нос или в дыхательное горло – а может, в глаза. Она хотела причинить ему боль до того, как он причинит боль ей, она хотела…
Эмори не обернулась.
Вокруг все почернело, и ее накрыл сон.
«Он изнасилует и убьет меня, – подумала она, пока сознание уходило от нее. – Помоги мне, мама», – думала она, а вокруг все чернело.
Мамы нет. Она умерла. И скоро Эмори к ней присоединится.
Ну и ладно, вот и хорошо. Ей хочется снова увидеть маму.
Но он ее не убил. Или все-таки?..
Нет. Мертвые не чувствуют боли, а у нее дергает ухо.
Она заставила себя сесть.
Когда она выпрямилась, кровь потекла с головы, и она чуть снова не потеряла сознание. Мрак закружился, но через некоторое время остановился.
«Что он мне вколол?»
Она слышала, как девочкам что-то добавляют в напитки в клубах и на вечеринках, накачивают их чем-то; потом они просыпаются в незнакомых местах, в мятой одежде, и не помнят, что с ними случилось. Она не ходила ни на какую вечеринку; она бегала на Вашингтон-сквер. Он потерял собаку. Он выглядел таким грустным; держал в руке поводок и звал ее.
«Белла? Стелла? Как звали его собаку?»
Эмори не помнила. Голова как будто ватой набита, или в ней клубится дым, он не дает думать.
– Куда она побежала? – спросила Эмори.
Он нахмурился, он чуть не плакал.
– Она увидела белку и бросилась за ней, вон туда. – Он показал на восток. – Раньше она никогда не убегала. Ничего не понимаю!
Эмори обернулась, проследила за направлением его взгляда.
И тут сзади метнулась рука…
Укол.
– Пора спать, красавица, – прошептал он ей на ухо.
Никакой собаки у него не было. Как она могла быть такой дурой?
Ей стало холодно.
Что-то удерживало правую руку внизу. Эмори дернула руку на себя и услышала металлический лязг. Дотянувшись левой рукой до правой, ощупала гладкую сталь на запястье, тонкую цепь.
Наручники.
Он приковал ее к тому, на чем она лежит.
Приковал за правую руку; левая свободна.
Она глубоко вздохнула. В помещении, где она находилась, было душно и сыро.
«Не паникуй, Эм. Не позволяй себе поддаваться страху».
Глаза старались привыкнуть к темноте, но ничего разглядеть не могли. Кончиками пальцев она ощупала поверхность, на которой лежала. Кровать?
«Нет, не кровать. Что-то еще».
Стальное.
«Больничная каталка!»
Эмори сама не понимала, как догадалась, – просто догадалась, и все.
Господи, куда она попала?!
Ее передернуло; она только сейчас поняла, что лежит совершенно голая.
Эмори задумалась, потом опустила руку, пощупала между ног. Там ничего не болело.
Если бы он ее изнасиловал, она бы, наверное, это поняла?
Она не знала.
Эмори занималась сексом всего один раз в жизни, и ей было больно. Не очень больно, просто неприятно, и только сначала. Ее друг, Тайлер, обещал быть с ней нежным, и сдержал слово. Все закончилось довольно быстро; для него тот раз тоже был первым. Это случилось всего две недели назад. Отец разрешил ей пойти в школу имени Уитни Янга, где учился Тайлер, на вечер встречи выпускников. Тайлер снял номер в отеле «Юнион»; ему даже где-то удалось раздобыть бутылку шампанского.
Как же болит голова!
Она осторожно ощупала повязку. Бинты полностью закрывали левое ухо. Повязку скрепляло что-то вроде клейкой ленты. Она осторожно отлепила липучку…
– Ах ты…
Холодный воздух резанул, как ножом.
Она все-таки немного размотала бинт, чтобы можно было просунуть под него руку.
Глаза ее наполнились слезами, когда она ощупала то, что осталось от ее уха: в лучшем случае зазубренный шрам, зашитый и мягкий.
– Нет… нет… нет! – закричала она.
Голос гулким эхом отдавался от стен и возвращался к ней, как будто в насмешку.
13
Дневник
Остаток дня прошел очень быстро. После того как стал свидетелем поцелуя, я спешно вернулся к себе в комнату с вытаращенными глазами и выпуклостью в шортах; сердце так сильно билось, что готово было вырваться из моей юной грудной клетки. Я много раз видел, как целуются отец и мать, но их поцелуи никак на меня не действовали. А тогда… Я понял, что в самом деле увидел нечто особенное.
Вскоре после этого миссис Картер ушла. Я смотрел ей вслед. Видел, как она медленно идет по дорожке и по газону к своему дому. Она несколько раз оглянулась; заметив, что я наблюдаю за ней из окна спальни, улыбнулась так ослепительно, что ее улыбка осветила бы даже самую темную комнату.
Знала ли она, что я видел их поцелуй?
Я не уверен, но что-то подсказывало мне: она бы этого хотела.
14
Портер – день первый, 9.13
Нэш поставил «чарджер» на стоянку для инвалидов перед «Флэр-Тауэр» и заглушил мотор.
– Ты в самом деле здесь припаркуешься? – мрачно спросил Портер.
Нэш пожал плечами:
– Мы ведь копы; нам можно. И потом, кто усомнится в твоей инвалидности, когда увидят, как ты выползаешь из машины?
– Когда все закончится, напомни, чтобы я поискал нового напарника.
– По-моему, замечательная идея. Может, мне достанется какая-нибудь знойная юная напарница, только что из академии, – ухмыльнулся Нэш.
– Может, тебе повезет и попадется такая, которой захочется папика.
– Не помню, чтобы такой вопрос был в анкете, но, может быть, я его пропустил.
Швейцар распахнул перед ними большие стеклянные двери, и они подошли к стойке. Портер показал жетон.
– Пентхаус 3204 в северном крыле!
Молодая женщина с коротко стриженными темно-русыми волосами и голубыми глазами улыбнулась ему в ответ:
– Ваши коллеги прибыли минут двадцать пять назад. Садитесь в лифт номер шесть и поднимайтесь на тридцать шестой этаж. Пентхаус будет справа от выхода. – Она протянула ему ключ-карту. – Вот, держите.
Они сели в лифт номер шесть, и двери со свистом закрылись. Портер нажал кнопку тридцать шестого этажа, но кабина не двинулась с места.
– Вставь карту в щель, – подал голос Нэш.
– В щель? Какого хрена ты подался в детективы?
– Прости, я утром не успел справиться в календаре, какое сегодня «слово дня», – парировал Нэш. – Вон в то устройство. Похоже на машинку для считывания кредитных карт.
– Понял, понял, Эйнштейн. – Портер сунул карту в устройство и снова нажал кнопку. На сей раз панель осветилась ярко-голубым светом, и они начали подниматься.
Дверцы лифта открылись, и они вышли на площадку, от которой отходили коридоры. Застекленные полы позволяли любоваться просторным атриумом этажом ниже. В конце коридора справа дверь была открыта; рядом с ней стоял полицейский в форме.
Портер и Нэш подошли к нему, показали жетоны и зашли внутрь.
Открывающийся вид захватывал дух.
Пентхаус занимал весь северо-восточный угол здания. Внешние стены были стеклянными от пола до потолка; за ними имелся еще и внутренний дворик. Вокруг них раскинулся город; вдали виднелось озеро Мичиган.
– Когда мне было пятнадцать, – сказал Портер, – я жил не на таком просторе.
– В этой гостиной поместится вся моя квартира, – вздохнул Нэш. – После сегодняшнего дня придется, наверное, сдать жетон и заняться недвижимостью. Скоро я тоже стану магнатом!
– Вряд ли тебе сразу удастся подняться на такую высоту, – предупредил Портер. – Возможно, вначале придется пройти заочный курс обучения в Интернете.
Нэш достал из кармана две пары латексных перчаток, одну пару протянул Портеру, вторую надел сам.
В пентхаусе уже работала бригада экспертов-криминалистов. Пол Уотсон издали заметил их и поспешил навстречу. Он работал возле огромного, от пола до потолка, стеллажа с книгами у противоположной стены.
– Если здесь и была борьба, то признаков нет. В жизни не видел такой чистой квартиры! Холодильник забит продуктами под завязку. В мусорной корзине я нашел квитанцию двухдневной давности. Мы затребовали распечатку телефонных переговоров, но не думаю, что там что-то удастся выяснить. Мне удалось определить последние десять входящих звонков; все они от ее отца.
– У нее здесь наземная линия связи?
Уотсон пожал плечами:
– Может, она прилагается к такой квартире.
– Скорее всего, папочка провел. При наземной линии не сошлешься на то, что связи нет или не слышно звонков, – заметил Нэш.
– А как насчет исходящих? – спросил Портер.
– Три номера. Сейчас мы их проверяем, – ответил Уотсон.
Портер начал осматривать квартиру; туфли скрипели на деревянном полу.
В кухне он увидел шкафчики вишневого дерева и темные гранитные столешницы. Все бытовые приборы из нержавеющей стали – плита «Викинг», трехкамерный холодильник. В гостиной стоял большой угловой бежевый кожаный диван. Он казался таким уютным, что мучительно было даже смотреть на пухлые подушки. Напротив дивана расположился телевизор «Самсунг» с диагональю восемьдесят дюймов, не меньше.
– Четыре-ка, – заметил Нэш.
– Что такое «четыре-ка»?
– Телевизор с ультравысоким разрешением. В четыре раза больше пикселей, чем у стандартных телевизоров эйч-ди.
Портер только кивнул. У него дома до сих пор стоял самый обычный телевизор-«кубик» с диагональю экрана девятнадцать дюймов. Он отказывался заменить древний прибор плоской панелью, ведь тот еще работал. Раньше делали технику на совесть: его телевизор долго не ломался.
В гостиной имелся и рабочий уголок с большим дубовым письменным столом. Эксперт копировал файлы с большого, двадцатисемидюймового моноблока iMac.
– Что-нибудь нашли? – спросил Портер.
Эксперт покачал головой:
– Все выглядит вполне обычно, ничего из ряда вон… Как только вернемся, проанализируем ее личные файлы и активность в соцсетях.
Портер прошел в спальню. Постель застелена очень аккуратно. Никаких плакатов на стенах, только несколько картин.
– Как-то это неправильно.
Нэш выдвинул несколько ящиков комода; в каждом лежала идеально сложенная одежда.
– Ага. Больше похоже на дом из рекламы или из плохого сериала. Если здесь живет пятнадцатилетняя девчонка, она самый аккуратный ребенок на свете.
На ее прикроватной тумбочке стояла единственная фотография в рамке: женщина лет двадцати пяти – двадцати восьми. Струящиеся темные волосы, ярко-зеленые глаза… Портер таких в жизни не видел.
– Ее мать? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Да, наверное, – отозвался Уотсон.
Мать Эмори стояла на ступеньках планетария Адлера.
– Толбот сказал, что она умерла от рака, когда Эмори было всего три года, – заметил Портер, разглядывая фотографию. – Рак мозга, ну надо же!
– Если хотите, я наведу справки, – живо предложил Уотсон.
Портер кивнул и поставил фотографию на место.
– Да, может, мы что-нибудь и выясним.
– Кровать прямо по струнке застелена, – заметил Нэш. – Вряд ли девочка заправляла ее сама.
– Я до сих пор не убежден, что девочка здесь живет.
Ванная поражала воображение – сплошной гранит и известковый туф. Две раковины. В душе можно было устраивать вечеринки; Портер насчитал не меньше шести насадок с дополнительными форсунками, встроенными в стены.
Он подошел к раковине, потрогал ее зубную щетку.