Одной жизни мало

— Держись левее, — сказал отец. — Ям не бойся. Машина железная, ей не больно.

Славе казалось, что он никогда в жизни не был так счастлив.

А на следующий день они поехали на реку. С отцом, матерью и с ними — их друзьями, родителями Лады.

Это была традиция, заведённая годами. Как только устанавливалось тепло, они грузили палатки, спальники, еду, удочки и уезжали на Обь, на песчаный берег, где можно было стоять лагерем дня три, а то и четыре, если повезёт с погодой.

Слава любил эти поездки больше всего на свете. Дорогу. Уху из только что пойманной рыбы, которую отец варил по своему секретному рецепту, добавляя туда водки и какой-то травы, сорванной на берегу. Момент, когда взрослые выпивали и начинали петь под гитару, а дети собирались у костра.

Ладе было семь лет. Она сидела на одеяле рядом с матерью, тётей Раей, и плела венок из одуванчиков. Слава был с отцом у костра, смотрел на угли и слушал разговор взрослых.

— А помнишь, — говорила мать, — как мы познакомились? Ты ещё в том же клубе выступал, в агитбригаде...

— Помню, — отвечал отец и улыбался.

— Ты в первом ряду сидела, в красном платье. Я всю дорогу на тебя смотрел, слова забывал.

— А ты мне не понравился сначала, — смеялась мать. — Хохотун.

— Зато потом понравился, — говорил отец и подмигивал Славе.

Слава отворачивался, чтобы не выдать смущения. Ему казалось странным думать, что родители когда-то были молодыми и влюблёнными.

Лада подошла к нему с венком.

— На, — сказала она, протягивая одуванчиковое чудо. — Это тебе.

Слава покраснел.

— Зачем мне?

— Чтобы ты был красивый, — сказала девочка серьёзно и надела венок ему на голову.

Взрослые засмеялись. Слава хотел снять, но остался сидеть в венке, глядя на Ладу, которая смотрела на него так, будто видела насквозь.

— Твоей невестой будет, — сказал отец и потрепал девочку по голове.

Она кивнула и убежала к матери.

А Слава ещё долго сидел с венком и думал: «Невеста? Глупости. Маленькая ещё. И вообще, девчонки — они...» Но что «они», додумать не мог.

Вскоре Лада с родителями уехала на Север на несколько лет.

Глава 6. Маска.

Школьный каток, залитый возле пятиэтажки, грохот динамиков, из которых несётся «Синяя птица».

Слава увидел себя: четырнадцатилетним, в расстёгнутой куртке, с клюшкой. Он не просто катался — царствовал.

Вокруг него всегда была толпа. Мальчишки ждали его паса, девчонки стреляли глазами, даже старшие ребята уважительно хлопали по плечу.

И в этой толпе — Зина, хрупкая, красивая, за которой бегали все ребята с соседних дворов.

Она стояла у бортика, в белом платке, с варежками на резинке, и смотрела на него.

Они встречались почти год. Кино, мороженое — он был нежным, смешным, дарил милые безделушки.

Слава звал её: «Приходи, посмотри, как я играю!

И Зина приходила. Мёрзла на трибунах, ждала, пока он закончит матч.

А он, забыв о ней, разгорячённый, счастливый, убегал с друзьями праздновать победу.

Девочка уставала быть вечно второй — после хоккея, друзей, после его бесконечных тренировок и соревнований.

Летом она уехала в деревню. Он писал письма — длинные, полные рассказов о тренировках и победах. Она отвечала редко, и где-то глубоко внутри Слава уже чувствовал: что-то идёт не так, но запрещал себе думать об этом.

Август. Вокзал. Он встречает её с цветами. Зина выходит из поезда.

Пахнет углём и дымом. Её лёгкое платье мятое после дороги, а в глазах — усталость.

— Привет, — сказала она, едва касаясь губами его щеки.

— Слава, я встретила другого. Прости. Я не хотела, чтобы так вышло. Но я больше не могла. Ты... ты всегда где-то не со мной. Ты светишь всем, а мне... мне нужен не свет. Мне нужно тепло. А ты не умеешь греть. Ты только сияешь.

Он не понял тогда этих слов. А теперь понимает. Она не обвиняла его — она объясняла.

В тот вечер друзья нашли его в парке у фонтана. Они сели на мокрую от дождя скамейку. Никто ничего не говорил. Просто сидели, и этого было достаточно.

— Забей, — сказал наконец Сашка. — Баб много. Найдёшь ещё.

Но Слава не хотел другую. Он хотел Зину. И не понимал, почему она так поступила. Чем он хуже того, деревенского? В ту ночь не спалось. Он лежал и смотрел в потолок, внутри, где-то в самой глубине, завязывался узел, который потом будет затягиваться всё туже, пока не превратится в камень.

«Предала», — стучало в висках. И это затмевало разум, наполняло ядом сознание, вынося приговор: все бабы одинаковые!

Глава 7. Коричневый чемодан.

Кухня их старой квартиры в Алтайке. За столом сидит мать и смотрит в одну точку. Перед ней стоит чашка с остывшим чаем.

Слава не просто видел — чувствовал: холодный фарфор обжигает её пальцы, горечь невыплаканных слёз застряла в горле, тишина в квартире давит на барабанные перепонки. Тишина, которую раньше заполнял отцовский голос, его шаги, вечное: «Валя, где мои носки?»

Теперь — ничего. Только часы на стене отсчитывают минуты, складывающиеся в дни, недели, месяцы.

Отец ушёл в июне, в душный, пыльный день, когда тополиный пух забивал форточки, а по радио передавали сводку о надоях. Славе было четырнадцать. Он помнил этот день — помнил, как отец стоял у двери с коричневым кожаным чемоданом, как мать замерла с половником в руке, и капли супа падали на пол. Но то была его детская память: обрывочная, смазанная, заслонённая обидой.

Теперь он видел всё иначе. Её глазами.

Когда отец Вали ушёл из семьи, она поклялась: «У меня такого не будет! Я стану самой лучшей женой, лучшей матерью. Мой муж никогда не уйдёт».

Валентина догадывалась о другой женщине давно. Поняла по запаху чужих духов на рубашке, по тому, как муж стал задерживаться после смены, по взгляду — виноватому и одновременно вызывающему. Знала и молчала. Она терпела, надеялась, что муж перебесится и всё наладится — как надеялись тысячи женщин, чьи мужья гуляли, уходили и иногда возвращались.

Не наладилось.

— Валя, я ухожу, — сказал он тем июньским вечером, и она вдруг перестала чувствовать пол под ногами.

Это был не разговор, не ссора, не попытка что-то объяснить, а приговор, зачитанный будничным, усталым голосом.

Муж уходил от неё, как когда-то ушёл отец от матери.

— Куда? — спросила она, хотя знала ответ.

— К Люсе. Я люблю её, Валя. Прости.

Слава выскочил в коридор. В своём детском воспоминании он видел только отца — высокого, сильного, с чемоданом в руке. А теперь — и себя со стороны: худого, угловатого мальчишку в мятой футболке, судорожно сжимавшего книжку «Три мушкетёра».

— Пап, ты куда?

— По делам, Слав. По работе. Вернусь.

Отец прижал его к груди — раз, другой, словно хотел надышаться перед долгой разлукой. И вышел, хлопнув дверью.

В эту ночь Слава не спал. Лежал и смотрел на ковёр. Бордовый, тёплый, с драконами, которые всегда казались ему живыми. Сейчас они молчали. Мальчику показалось, что ковёр сжался, будто его ударили.

Дни потянулись, похожие один на другой. Мать вставала затемно, бежала в школу, где учила чужих детей читать и писать, а вечером возвращалась в пустую квартиру и учила своего сына жить без отца. Она не жаловалась. Не плакала при нём. Только становилась всё молчаливее, суше, словно из неё по капле вытекала жизнь.

Слава проживал эти дни вместе с ней. Чувствовал, как она засыпала, ворочаясь в холодной постели, ей не хватало тепла — даже не любви, а просто тепла живого человека рядом. Мать просыпалась среди ночи и думала: « Почему? Что я сделала не так?»

А ещё он чувствовал её страх за него.

Видел, как она смотрела и замечала, что сын меняется: становится колючим, дерзким, замкнутым. Перестаёт говорить об отце, а когда заходил разговор, обрывал: «Нет у меня отца. Умер».

Однажды соседка, тётя Клава, сказала при нём матери:

— Слышь, Валь, у муженька твоего сын родился.

Мать побледнела. Внутри всё оборвалось — не от ревности, а от страшного, окончательного понимания: у него теперь другая семья. Другой сын. А мы — отрезанный ломоть. Навсегда.

— Это его жизнь, — сказала она ровным, чужим голосом и пошла на кухню мыть посуду. Мыла долго, механически — чтобы не думать, не выть.

Слава в тот вечер заперся в ванной и впервые в жизни заплакал — зло, беззвучно, кусая полотенце. В ту минуту в нём что-то надломилось. Как ветка, которая потом, много лет спустя, сломается окончательно под тяжестью собственных грехов.

«Не открывайся, — шептал кто-то внутри. Не верь. Любовь — это когда предают. Лучше не любить».

В декабре 1979-го, когда Славе исполнилось восемнадцать, отец вернулся в семью.

Видение перенесло его в тот самый день. Слякоть, мокрый снег, серое небо. Слава пришёл с тренировки, злой после проигрыша. Открыл дверь — и замер. В прихожей стоял тот же самый коричневый кожаный чемодан. Из кухни доносился знакомый, забытый голос.

— Понимаешь, Валя, я всё осознал. Понял, что не могу без вас со Славкой. Прости меня, если можешь. Я вернулся. Навсегда.

Слава проживал эту минуту заново, но теперь не только свою ярость, но и его состояние. Отца. Он чувствовал, как тот сидит за столом, сгорбленный, постаревший, в мятом пиджаке, и боится поднять глаза. Сердце его колотилось от страха и стыда. Он ненавидел себя за то, что приполз обратно, побитой собакой, но не мог иначе.

Он вернулся не потому, что ему было плохо, — вдруг понял Слава, а потому что любил нас — криво, нелепо, но любил. И хотел, чтобы мы его простили.

Мать молчала. Слава чувствовал её смятение.

А потом на кухню вошёл он сам, с мокрой шапкой в руке, с глазами, горящими ненавистью. Бросился на отца. Схватил за грудки, впечатал в стену.

Мать вскрикнула.

— Ты... кто ты такой?! — голос срывался, переходил в шипение.

— Четыре года! Четыре года ты где-то пропадал! Бросил нас! А теперь приполз: «прости»?!

Отец не сопротивлялся. Он обмяк в руках сына, и по его щекам потекли слёзы.

— Виноват... знаю... виноват... Прости, сынок... Прости...

Слава разжал руки. Отец сполз по стене на пол, закрыл лицо ладонями. Мать стояла в дверях, белая как мел.

— Ненавижу тебя, — сказал Слава тихо, глядя сверху вниз. — Слышишь? Ненавижу. Ты мне не отец. У меня нет отца!

Он развернулся и вышел из дома. Хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка. На улице его вырвало, прямо у крыльца. Он стоял, согнувшись, держась за перила, и его трясло. Не от холода. От ненависти. И от любви. Потому что где-то там, глубоко-глубоко, под слоями ярости и обиды, он всё ещё любил отца.

Глава 8. Ложь.

Вокзал Алтайки. Весна 1980-го. Поезд, уходящий в неизведанную даль, и он сам — восемнадцатилетний, в новой шинели, с вещмешком за плечами, стоит у окна вагона, — и смотрит, как уменьшаются фигуры матери и отца.

Мать плачет, прижимая платок к губам. Отец хмурится, курит, пускает дым в морозный воздух. Слава чувствует сейчас их обоих — так ясно, как никогда при жизни.

Мать: «Господи, сохрани его. Пусть вернётся живым и здоровым. Пусть не сломается. Я всё для него сделаю, только бы он был счастлив».