Кадетка из прачечной для драконьего ректора

Глава 3. Метка, которой не должно быть

Я бросилась к арке раньше, чем успела подумать.

Глупо.

Конечно, глупо.

В этом мире, как я уже успела убедиться, за каждый шаг без разрешения можно было получить не только окрик. Но голос из темноты прозвучал так спокойно, так буднично, будто речь шла не о моей жизни, а о плохо выстиранной форме.

Она должна была не проснуться.

Каменный проход встретил меня холодом и пустотой. Неллы там уже не было. Только узкая лестница уходила вниз, в сторону прачечной, и где-то глубже по стенам перебегали слабые отблески факельного света.

— Линн!

Рука командора Вэрта снова легла мне на плечо. На этот раз жёстче. Не больно, но так, что стало ясно: если я дёрнусь ещё раз, он просто поднимет меня за ворот и поставит обратно на место.

— Там кто-то был, — сказала я.

— Я слышал.

— Тогда почему мы стоим?

— Потому что ты не пойдёшь первой в тёмный коридор за человеком, который только что сказал, что ты не должна была проснуться.

Он произнёс это сухо, почти раздражённо, но от его слов мне стало не по себе. Пока фраза звучала только в моей голове, я могла притвориться, что ослышалась. Что нервы. Что чужой мир. Что за сегодняшний день я получила достаточно странностей, чтобы начать слышать угрозы даже в каплях воды.

Но Вэрт тоже слышал.

Значит, это было по-настоящему.

Я медленно повернулась к нему.

— Вы поняли, кто это говорил?

— Нет.

— Голос был женский.

— Я заметил.

— Это могла быть Нелла.

— Могла.

— Или не она.

— Линн, если ты продолжишь озвучивать всё, что очевидно, я начну сомневаться в пользе твоего зачисления.

Я закрыла рот.

И, как ни странно, именно это грубое замечание помогло мне удержаться на месте. Командор не был ласковым. Не пытался утешить. Не говорил, что всё будет хорошо. Зато он слышал, видел и не делал вид, будто мне показалось.

На фоне этого даже его каменное лицо казалось почти подарком судьбы.

Почти.

Он поднял руку, и двое наставников у дальнего стола тут же двинулись к нам.

— Перекрыть нижний проход, — приказал Вэрт. — Без шума. Никого из службы не выпускать в верхние коридоры до моего распоряжения. Найти Неллу из прачечной и Мару. Отдельно.

— Есть, командор.

Они ушли быстро. Не побежали, но шаги у них были такие, что я поняла: в этой академии приказ «без шума» означал не медленнее, а страшнее.

Я посмотрела вниз, в тёмную арку.

— Если это была не Нелла?

— Тогда мы узнаем, кто умеет говорить из пустых коридоров.

— У вас в академии такое часто бывает?

Вэрт бросил на меня взгляд.

— Сегодня впервые прачка прошла драконий круг, метка ректора ответила на её руке, а кто-то в нижнем крыле обсуждает, почему она проснулась. На твоём месте я бы не искал утешения в слове «часто».

Спасибо. Очень поддержал.

Я прижала правую руку к груди, прикрывая запястье ладонью. Серебряная линия под кожей не гасла. Она пульсировала слабо, почти незаметно, но я чувствовала её как тонкую натянутую струну. И чем дольше смотрела в арку, тем отчётливее казалось, что эта струна тянется не туда, не вниз.

А назад.

К центральным дверям академии.

К ректору.

Я резко опустила руку.

— Что с ней? — спросил Вэрт.

— С кем?

— Не строй из себя дурочку, Линн. С меткой.

Слово прозвучало слишком громко.

Я оглянулась на плац.

Большинство кандидатов уже увели, но не все. Несколько человек задержались у дальних ступеней, делая вид, что поправляют воротники, застёжки или ремни. Тайрен Орс среди них не скрывался вовсе. Он стоял боком к нам и смотрел так внимательно, что его обычная насмешливая ленца казалась плохо надетой маской.

А у колоннады, чуть дальше, замерла Мирена Вайс.

Одна.

Белая коса на плече. Идеальная осанка. Лицо спокойное, как гладкий лёд.

Только пальцы слишком крепко сжимали край перчатки.

Она не ушла.

Конечно, не ушла.

Я бы на её месте тоже не ушла, если бы утром у какой-то прачки на руке появился знак, связанный с мужчиной, которого, возможно, давно считали частью чужих брачных переговоров.

Слово «брачных» отозвалось неприятно.

Надо будет потом обязательно выяснить, что именно значит эта метка. Желательно не на плацу. И не от Тайрена, который любое объяснение превращает в приговор с улыбкой.

— Линн, — напомнил Вэрт.

— Она светится, когда… — Я запнулась.

Когда рядом ректор? Когда я в опасности? Когда кто-то говорит, что я должна была не проснуться? Когда мой организм окончательно перестаёт понимать, что происходит?

— Когда что? — спросил он.

Я выбрала самый безопасный ответ:

— Когда что-то происходит.

Командор посмотрел на меня долгим взглядом человека, который мысленно пересчитывает все наказания устава и выбирает подходящее.

— Великолепная точность.

— Я правда не знаю.

— Это я уже слышал.

— Тогда зачем снова спрашиваете?

— Чтобы понять, где ты не знаешь, а где врёшь.

Я вздрогнула.

Не сильно. Но он заметил.

Конечно, заметил.

Вэрт уже открыл рот, чтобы продолжить, но в этот момент воздух у арки изменился. Не похолодал и не потеплел. Просто стал плотнее. Точно так же, как на плацу, когда появился ректор.

Я обернулась раньше, чем услышала шаги.

Каэл Ровенгар шёл к нам от центральных дверей.

Быстро.

Не бегом. Такие, как он, наверное, не бегают даже тогда, когда рушатся башни. Но от каждого его шага по камню расходилось ощущение приказа. Наставники у бокового прохода мгновенно выпрямились. Дальний шёпот стих. Даже Тайрен, кажется, перестал изображать праздное любопытство.

Ровенгар остановился перед нами.

Его взгляд сразу упал на мою руку.

— Что произошло?

Не «почему вы всё ещё здесь». Не «почему кандидатка нарушает приказ». Не «почему командор не увёл её». Он спросил так, будто уже знал: произошло что-то.

Метка у меня на запястье вспыхнула ярче.

Под его манжетой ответил такой же свет.

Я увидела это. Вэрт увидел. И, хуже всего, Мирена тоже.

Каэл резко опустил рукав.

— Руку, — сказал он мне.

Я хотела спросить зачем. Хотела сказать, что несколько минут назад он сам запретил кому-либо прикасаться к знаку. Хотела возмутиться чисто из принципа.

Но его глаза были слишком тёмными.

Я протянула руку.

Он не взял её сразу. Сначала посмотрел на Вэрта.

— Кто видел?

— Достаточно, чтобы к обеду это знала вся академия, — мрачно ответил командор. — И недостаточно, чтобы кто-то решился сказать первым.

— Я спрашиваю о последнем отклике.

— Я. Двое наставников. Линн. Возможно, часть кандидатов у колоннады.

Взгляд ректора скользнул туда.

Кандидаты внезапно вспомнили, что у них есть неотложные дела. Тайрен поклонился с таким видом, будто уходить собирался с самого начала. Мирена не двинулась.

Её смелость была почти раздражающей.

И почти восхищала.

— Леди Вайс, — сказал Каэл.

Она склонила голову.

— Ректор.

— Ваше присутствие на плацу больше не требуется.

— Я ожидала распоряжений по второму испытанию.

— Они будут объявлены всем кандидатам одновременно.

— Разумеется.

Она сделала паузу. Маленькую. Почти вежливую.

— Надеюсь, академия не станет скрывать от родов обстоятельства, которые касаются безопасности отбора.

— Академия не отчитывается перед родами на плацу.

— Но роды имеют право знать, если отбор был нарушен.

— Отбор не был нарушен.

Мирена перевела взгляд на моё запястье.

— Тогда, вероятно, нарушено что-то более древнее.

Вэрт едва заметно напрягся.

Ровенгар шагнул к ней на полшага. Всего на полшага. Но воздух между ними стал таким, что мне захотелось отступить, хотя говорили не со мной.

— Осторожнее, леди Вайс.

Она побледнела, но голову не опустила.

— Я осторожна, ректор. Именно поэтому говорю сейчас, пока шёпот не стал громче приказов.

В её словах был яд.

Но ещё там была правда.

Я ненавидела, когда неприятные люди говорят правду. С ними сложнее спорить.

Ровенгар молчал несколько мгновений.

— Командор Вэрт проводит вас к кандидатам.

— Я могу дойти сама.

— Это не просьба.

Вот теперь Мирена опустила голову ниже.

— Как прикажете.

Вэрт бросил на меня короткий взгляд, будто хотел сказать «не двигайся», хотя я и так стояла как приколоченная. Затем шагнул к Мирене.

Они ушли вместе.

Я осталась с ректором у арки, из которой недавно донёсся голос, обсуждавший моё несостоявшееся пробуждение. Вокруг всё ещё были наставники, стража у проходов, далёкие кадеты, но почему-то показалось, что пространство резко сузилось до нас двоих.

И этой проклятой серебряной линии.

— Что вы слышали? — спросил Каэл.

Я повторила:

— Женский голос. «Она должна была не пройти круг. Она должна была не проснуться».

Лицо у него не изменилось.

Совсем.

И именно поэтому я поняла: изменилось внутри.

— Дословно?

— Да.

— Вы узнали голос?

Я помедлила.

— Похож на Неллу. Девушку из прачечной. Но я не уверена.

— Почему не уверены?

— Потому что она ушла раньше. И потому что голос прозвучал… дальше. Как из глубины прохода.

— Она сказала вам перед этим, что вы не были прежней с самого утра.

Я резко подняла глаза.

— Вы слышали?

— Метка ответила.

— То есть теперь вы ещё и слышите через неё?

Мне стало не по себе. Очень. Угроза из коридора была страшной, но чужой. А вот мысль о том, что моя рука может связывать меня с ректором так, что он почувствует то, чего я не собиралась показывать, оказалась почти невыносимой.

Каэл посмотрел на меня.

— Не слышу. Но чувствую резкий отклик.

— Чувствуете?

— Да.

— И что именно?

— Сейчас? Паника. Злость. Усталость. И попытка спрятать страх за дерзостью.

Я вспыхнула.

— Вы только что сказали, что не слышите.

— Для этого не нужно слышать.

Он сказал это так ровно, что я не сразу поняла, смеётся он надо мной или нет. Скорее нет. У таких, как Каэл Ровенгар, насмешки тоже, наверное, ходят строем и получают разрешение перед выходом.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Значит, я ещё и прозрачная.

— Нет. Вы хаотичная.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я поняла.

— Не уверен.

Я сжала пальцы.

Метка тут же потеплела, словно ей нравилось любое напряжение между нами. Я зло посмотрела на неё, будто могла пристыдить собственное запястье.

— Что это вообще такое? — спросила я. — Мирена сказала про брачные кубки. Тайрен — про связь, за которую одни убивают, другие женятся, а третьи созывают Совет. Вы говорите только половинами фраз. Все смотрят так, будто я украла корону и спрятала её в рукаве. Может, кто-нибудь уже объяснит мне прямо?

Каэл медленно перевёл взгляд с моей руки на лицо.

— Прямые объяснения опасны, когда неизвестно, кто слушает.

— Здесь никого нет.

— Здесь академия. В ней всегда кто-то слушает.

После голоса из коридора возразить было сложно.

Он подошёл ближе.

Не вплотную. Достаточно, чтобы я снова ощутила ту странную плотность воздуха рядом с ним. Достаточно, чтобы серебряная линия на запястье ожила и потянулась к его скрытой под манжетой метке.

Я машинально отступила.

Каэл заметил.

Конечно, заметил.

— Вы боитесь меня?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Я посмотрела на него и решила ответить честно настолько, насколько могла себе позволить.

— Я боюсь того, что рядом с вами моя рука начинает жить своей жизнью.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который у меня есть.

— А худший?

— Да. Боюсь.

Сказать это оказалось легче, чем я думала.

Может быть, потому что он и так знал. Может быть, потому что после прачечной, круга, Мирены и голоса из тьмы сил на красивую ложь просто не осталось.

Каэл молчал.

Потом сказал:

— Хорошо.

Я не поняла.

— Что хорошего?

— Страх делает людей внимательнее. А вам сегодня понадобится внимательность.

Звучало как начало приговора.

— Куда мы идём?

— В мой кабинет.

— Зачем?

— Вы дадите показания.

— Это допрос?

— Да.

Вот за прямоту спасибо.

Хотя радости она не прибавила.

— Я могу отказаться?

— Нет.

— Тогда это не вопрос.

— Верно.

Он развернулся, ожидая, что я пойду следом.

Я посмотрела на арку. На лестницу вниз. На пустую темноту, где только что растворилась Нелла или кто-то, кто умел говорить её голосом. В груди шевельнулось нехорошее предчувствие: если я сейчас уйду наверх, всё, что осталось внизу, успеют спрятать, стереть, передвинуть. В этом мире, похоже, тайны жили не в пыльных сундуках, а среди людей, которые носили серые передники и знали, кто должен проснуться, а кто нет.

— Ректор.

Каэл остановился.

— Я хочу спуститься в прачечную.

— Нет.

— Но там—

— Именно поэтому нет.

— Вы сами слышали! Там кто-то знает, что со мной произошло.

Он повернулся.

— А вы знаете, что с вами произошло?

Я замолчала.

— Пока нет, — продолжил он, — вы будете держаться подальше от тех, кто, возможно, знает больше вас и уже решил, что вы проснулись зря.

— Я не беспомощная.

— Сегодня вы едва держались на ногах после первого круга.

— Но держалась.

— Упрямство — не защита.

— Иногда единственная.

Он посмотрел на меня долго. Слишком долго.

И вдруг сказал тише:

— Не сегодня.

От этих двух слов внутри что-то дрогнуло.

Не потому, что в них была нежность. Её не было. Каэл Ровенгар вообще не производил впечатления человека, у которого нежность лежит близко к поверхности. Но в этих словах было нечто другое. Жёсткое признание: он считает опасность настоящей. И не собирается позволить мне лезть в неё одной.

Романтично? Едва ли.

Тревожно? Очень.

Но я пошла за ним.

Мы пересекли плац и вошли в центральное крыло академии через высокие двери, которые изнутри оказались ещё тяжелее, чем снаружи. Холл встретил нас высотой, холодным светом и множеством глаз.

Академия внутри была не похожа ни на замок из сказок, ни на учебное заведение из моей прошлой жизни. Скорее на крепость, которая согласилась пустить в себя книги, карты и людей, но так и не перестала готовиться к осаде. Стены из серого камня поднимались на несколько этажей. Галереи пересекались над головой. В нишах стояли тёмные щиты с вырезанными крыльями. На полу серебром были выложены линии, похожие на те, что вспыхивали в круге.

По галереям шли кадеты.

Они останавливались.

Поворачивались.

Шёпот скользил за нами, как вода под тонким льдом.

— Это она…

— Та самая прачка?

— Говорят, круг ответил на все четыре крыла.

— Невозможно.

— Я видел знак.

— У ректора тоже…

Последнюю фразу кто-то оборвал слишком поздно.

Каэл не повернул головы.

Но воздух вокруг него стал таким холодным, что шёпот умер сам.

Я шла на полшага позади и старалась не ковылять. Получалось плохо. Серое платье после плаца казалось ещё более чужим. Пластина кандидата на вороте цеплялась за ткань. Башмаки стучали по камню неуверенно и слишком громко. Рядом с ректором, в его чёрном мундире и безупречной собранности, я выглядела не просто неуместной.

Я выглядела доказательством чьей-то плохой шутки.

И все это видели.

— Вы можете идти быстрее? — спросил Каэл, не оборачиваясь.

— Могу упасть быстрее, если это поможет.

Он всё-таки остановился.

Я чуть не врезалась ему в спину.

Кадеты на ближайшей лестнице мгновенно нашли в потолке что-то необычайно интересное.

Каэл посмотрел на мои башмаки. Потом на серое платье, мокрый край подола, сбившуюся ленту в волосах и пластину на вороте.

Мне стало неприятно.

Не стыдно за бедность. Не за чужую одежду. А за то, что он видит слишком много. Опять.

— Почему вам не выдали временную форму? — спросил он.

— Потому что между «оставить прачку в отборе» и «допросить прачку» прошло не так много времени.

— Вы всегда отвечаете так?

— Как?

— Будто ожидаете удара и хотите нанести свой первой.

Я замерла.

Мимо по галерее прошла группа старших кадетов. Все сделали вид, что ничего не слышат. Не очень убедительно.

— Вы сами сказали, что это допрос, — ответила я тише. — На допросах обычно не гладят по голове.

Он не сразу ответил.

— Я не собирался вас ударить.

— А я не собиралась падать в круге. Сегодня у всех странный день.

В его глазах мелькнуло что-то опять почти неуловимое. Не раздражение. Не веселье. Возможно, усталость. Но такая глубоко спрятанная, что я не имела права её замечать.

— Идите рядом, — сказал он.