Развод с драконом. Повариха для его проклятых наследников

Лиора уронила миску.

Та глухо стукнулась о пол и раскололась надвое.

Девочка застыла. Лицо у неё стало белым, губы сжались, глаза сухие, огромные. Она не плакала. Кажется, в её возрасте она уже понимала, что слёзы только заставляют взрослых суетиться и прятать испуг под ласковыми словами.

— Видишь? — сказал Таррен, но в его голосе не было торжества. Только боль. — Я же говорил.

Лиора медленно опустила рукава, закрывая руки.

Я посмотрела на расколотую миску, потом на полки. Таких мисок там было ещё четыре, если не считать одной совсем кривой.

— Значит, эта была непрочная, — сказала я.

Лиора моргнула.

— Я её сломала.

— Да. А до этого её лет десять грызла сырость, точили мыши и никто не смазывал дерево. У тебя, конечно, талант, но не стоит присваивать себе всю работу времени.

Таррен нахмурился, но промолчал.

Я подняла половинки миски и проверила трещину. Миска и правда была плохая, пересохшая, почти трухлявая у края. Я положила её на стол.

— Из этого можно сделать растопку. Не сейчас, позже. Лиора, если хочешь помочь, бери вот эту тряпку за сухой край и протри полку. Не миски. Полку. Камень ты не сломаешь, а если сломаешь, я первая попрошу тебя показать, как.

Она смотрела на меня так, будто я предложила ей не тряпку, а ключ от башни.

— Я могу?

— Я же прошу.

— А если…

— Если что-то пойдёт не так, мы будем думать потом. На кухне почти всё можно исправить, кроме совсем уж сгоревшего ужина. И даже его иногда можно назвать копчёным.

Лиора осторожно взяла тряпку двумя пальцами. Таррен напрягся, но не остановил. Девочка подошла к полке и начала протирать камень. Медленно, сосредоточенно, так, словно от каждого движения зависела её жизнь. Под тряпкой оставались тёмные разводы, но полка не трескалась, не дымилась и не рушилась.

Через несколько мгновений Лиора выдохнула.

Я сделала вид, что не заметила, как сильно этот выдох был похож на первую маленькую победу.

— Таррен, — сказала я, — если ты всё ещё собираешься выгонять меня, можешь делать это с пользой. Проверь, есть ли в сундуке у двери что-нибудь похожее на скалку.

— Я тебе не слуга.

— Согласна. Слуги обычно спорят меньше.

Он поджал губы, но к сундуку всё же подошёл. Открыл крышку слишком резко, подняв облако пыли, закашлялся и зло посмотрел на меня, будто это я спрятала там десять лет запустения.

— Там какие-то железки.

— Железки бывают полезнее титулов. Доставай.

Так начался наш первый ужин в Медной Печи.

Не красиво. Не чинно. Не похоже на семейную сцену из хороших песен и праздничных картинок. Лиора протирала одну и ту же полку с таким усердием, что едва не стёрла с неё верхний слой камня. Таррен нашёл не скалку, а гладкую деревянную ручку от старого ухвата и заявил, что пользоваться этим для теста глупо. Через несколько минут он сам раскатывал лепёшки, слишком сильно надавливая на тесто, и злился, когда края рвались.

Я варила кашу, мешала лук с яблоками, добавляла соль по крупинке и следила, чтобы дети не столкнулись локтями. В этом было что-то странно привычное, хотя ничего подобного со мной раньше не случалось. Я не была их матерью. Не была теперь даже женой их отца. По законам замка я стала женщиной, которой из милости отдали старую кухню.

Но кухня, в отличие от зала Совета, не спрашивала, какое у тебя право стоять у огня.

Она спрашивала другое: умеешь ли ты не дать каше пригореть, пока вокруг рушится твоя прежняя жизнь.

Когда первая лепёшка легла на горячий камень у печи, по Медной Печи поплыл запах хлеба. Простой, грубоватый, без масла и сладостей. Но он был таким настоящим, что Лиора замерла с тряпкой в руках, а Таррен перестал делать вид, будто его здесь удерживают силой.

— Пахнет, — сказала Лиора.

— Это обычно случается с хлебом, если его не забыть в печи.

— Нет, — она покачала головой. — По-другому.

Я хотела спросить как, но в этот момент из-за очага раздался протяжный скрип.

Таррен мгновенно отступил и заслонил Лиору собой. Я схватила ухват, потому что кочерга осталась у кладовой. Скрип повторился, затем под медным колпаком что-то зашуршало, чихнуло и возмущённо пробормотало:

— Да чтоб вас всех пересолило через левое ухо… Кто это тут хлебом дразнится и дымоход не чистит?

Лиора пискнула.

Таррен выругался так тихо, что я решила сделать вид, будто не расслышала.

А из щели между очагом и стеной вылезло существо размером с крупного кота, только на кота совершенно не похожее. Оно было круглое, лохматое, цвета ржаной корки, с носом-пуговкой, маленькими рожками из засохшего теста и глазами, сияющими тёплым янтарём. На голове у него сидел перекошенный колпачок, похожий на свёрнутый блин, а вокруг пояса была повязана нитка с крошечными медными ложками.

Существо выбралось наружу, отряхнулось, подняло облачко пыли и уставилось на меня.

— А ты кто такая будешь?

Я оглянулась, но за моей спиной никого, кроме детей, не было.

— Нэяра.

— Полностью, женщина у огня. И не мнись, я после долгого сна плохо понимаю недосказанное.

— Нэяра Сольм.

Существо прищурилось.

— Сольм, значит. Не Вейр?

— Уже нет.

— Ха! — Оно хлопнуло себя по круглому боку. — То-то я чую, воздух в доме посвежел. А то последние Вейры всё рычали, требовали, грозились, а хлеб нормальный испечь некому. Где хозяйка?

Я медленно поставила ухват на пол.

— Какая хозяйка?

— Медной Печи, медный тебе ковш в колени! Не той блестящей столовой наверху, где птиц укладывают так, будто они умерли от тщеславия. А этой. Настоящей.

Таррен тихо сказал:

— Это домовой дух.

— Сам ты домовой, наследничек с искрами в рукаве, — обиделось существо. — Я кухонный хранитель. Шуш Ржаной, старший по очагу, младший по терпению и единственный, кто ещё помнит, как здесь должны пахнуть вечера.

Лиора выглянула из-за брата.

— Ты настоящий?

— Нет, я сон голодной девочки, которая опять сбежала с верхнего ужина, потому что там все жуют важность вместо еды.

Лиора открыла рот, закрыла, потом вдруг сказала:

— Я не сбежала. Я ушла.

— О, прошу прощения, госпожа ушла с достоинством и спряталась в кладовой с поленьями. Разница огромная, я сейчас даже поклонюсь, как только найду свои колени.

Таррен неожиданно кашлянул. Я не сразу поняла, что он прячет смех.

Шуш Ржаной тем временем подошёл к лепёшке, понюхал её, ткнул пальцем в край и одобрительно хмыкнул.

— Мука старая, соль грустная, печь нечищеная, руки у женщины усталые, зато огонь попросили правильно. Кто учил?

— Мать.

— Умная была женщина.

Я замерла на мгновение.

Было странно слышать о матери от существа, которое только что вылезло из щели у очага и ругалось на дымоход. Но в этих словах не было пустой ласки. Они легли просто и точно, как тёплая ладонь на плечо.

— Была, — сказала я.

Шуш посмотрел на меня внимательнее, но ничего не спросил. За это я почти сразу стала уважать его больше, чем половину Совета.

— Значит так, — объявил он, забравшись на край стола. — Если уж меня разбудили, будем наводить порядок. Девочка с рукавами, не смотри на руки так, будто они тебе чужие. Мальчик с грозой в глазах, не прожигай взглядом тесто, оно не виновато в твоих взрослых. Женщина Сольм…

— Нэяра, — поправила я.

— Женщина Нэяра, — важно согласился Шуш. — Ты теперь здесь главная?

Я хотела ответить, что главных в моей жизни на сегодня было слишком много, и почти все говорили с возвышения. Но вместо этого посмотрела на печь, на стол с тёмным пятном от Тарреновой искры, на Лиору у полки, на голодные глаза детей и на хлеб, который начинал подрумяниваться у огня.

— Похоже на то.

Шуш вдруг выпрямился. Его смешной колпачок съехал набок, но сам он стал удивительно серьёзным.

— Тогда наконец-то хозяйка вернулась.

От этих слов по кухне прошёл едва заметный звук. Не скрип. Не шорох. Скорее глубокий каменный вздох, будто стены услышали то, чего ждали слишком долго. Пламя в очаге поднялось выше, медный колпак на миг блеснул чистым тёплым светом, хотя копоть с него никуда не делась.

Таррен побледнел.

— Что ты сказал?

Шуш посмотрел на него без обычной насмешки.

— То, что сказал. Уши у тебя драконьи, сам справишься.

— Здесь не было хозяйки сто лет.

— Вот именно. Потому я и спал плохо, сердито и с пауками под боком. Никакого уважения к старшим очагам.

Я перевела взгляд с духа на Таррена.

— Почему ты сказал “сто лет”?

Он тут же замкнулся. Плечи поднялись, подбородок стал упрямым.

— Неважно.

Лиора тихо произнесла:

— Так говорил старый наставник. Что Медную Печь закрыли после последней настоящей хозяйки. Что потом здесь нельзя было держать огонь дольше одной ночи.

— Почему? — спросила я.

Она посмотрела на брата.

Таррен молчал.

Шуш Ржаной уселся на столе и принялся болтать ногами.

— Потому что умные взрослые решили, будто если закрыть сердце дома на ключ, оно перестанет стучать. Очень по-взрослому. Очень глупо.

Я хотела задать ещё один вопрос, но каша громко забулькала, напоминая, что тайны тайнами, а ужин сам себя не доведёт. Я вернулась к очагу, помешала крупу, добавила лук с яблоками и сняла первую лепёшку. Она вышла неровной, с подпалённым краем, но пахла так хорошо, что Шуш театрально приложил лапу к груди.

— Жить можно. Даже хочется.

Я разломила лепёшку на части. Одну положила Лиоре, вторую Таррену, третью оставила себе. Шушу дала маленький кусочек, но он возмутился, потребовал “долю хранителя” и получил ещё.

Дети не сели сразу.

— Здесь грязно, — сказал Таррен, словно искал последний повод не поддаться.

— Очень, — согласилась я. — Поэтому едим на чистой стороне стола. Вот этой, которую Лиора чуть не протёрла до подземелья.

Лиора посмотрела на полку, потом на стол, потом осторожно села на край скамьи. Таррен остался стоять.

— Если нас найдут…

— Скажешь, что проверял, не отравила ли бывшая жена твоего отца старую кухню кашей.

Он прищурился.

— Не смешно.

— Немного смешно.

— Ты всё время так разговариваешь?

— Нет. Иногда я молчу и режу лук. Сегодня тебе достался разговорный вечер.

Лиора взяла кусочек лепёшки двумя руками, через рукава, и поднесла ко рту. Сначала откусила совсем чуть-чуть, готовая в любой момент отказаться. Потом замерла. Прожевала. Глаза у неё стали ещё больше.

— Горячая, — прошептала она.

— Предупреждала же, у печи теплее.

Она откусила ещё.

Таррен смотрел на сестру так, будто простой кусок лепёшки был испытанием, которое она проходила у него на глазах. Потом сел напротив, резким движением взял свою долю и сказал:

— Я ем только потому, что Лиора ест.

— Конечно, — ответила я. — Каша тоже это понимает и гордится своей важной ролью.

Шуш хрюкнул от удовольствия.

Мы ели почти молча. Я разложила кашу по трём разным мискам, выбрав самые крепкие, а Шуш получил блюдце, которое сам откопал в ящике и объявил “личной собственностью очага”. Каша была простая, чуть дымная, с мягкими кусочками яблок и лука. В верхнем зале за это блюдо меня, вероятно, выгнали бы из кухни ещё до подачи. Но здесь, в Медной Печи, дети ели так, будто им давно не давали ничего, приготовленного не для порядка, а для них.

Лиора постепенно перестала прятать лицо. Она всё ещё держала рукава натянутыми, но плечи опустились. Таррен ел быстро, слишком быстро, и я молча подвинула к нему кружку с водой. Он заметил, нахмурился, но выпил.

— У тебя царапина, — сказала я, когда он поставил кружку.

Он тут же отвернулся.

— Ерунда.

— С кем подрался?

— Ни с кем.

Лиора тихо сказала:

— С наставником.

— Лиора!

— Он первый схватил тебя за плечо.

— Я сказал, молчи!

Искра снова мелькнула у его пальцев, но слабее. Таррен сам заметил её, сжал руку в кулак и спрятал под стол. Я видела, как он борется с собой, и не стала вмешиваться сразу.

— Наставник схватил тебя за плечо? — спросила я спокойно.

— Он имел право, — отрезал Таррен. — Я не удержал форму на занятии.

— Какую форму?

Он посмотрел на меня с раздражением.

— Драконью. Какую ещё?

Я чуть не сказала, что у меня за всю жизнь не было ни одной драконьей формы и мне трудно угадать, сколько их бывает. Но удержалась. Таррен не шутил. Для него это было не обучение, а постоянное доказательство, что он имеет право называться наследником.

— И за это тебя наказали?

— Меня не наказывают, — сказал он слишком быстро.

Лиора опустила ложку.

— Его закрывают в малой башне, пока он не остынет.

Слово “остынет” мне не понравилось. В нём было слишком мало детства и слишком много замкового удобства: горячее — убрать, шумное — закрыть, неудобное — спрятать до тех пор, пока снова не станет приличным.

— Сегодня тоже закрыли? — спросила я.

Таррен молчал.

— Он выбрался через окно, — сказала Лиора уже совсем тихо.

— Оно было не высоко, — буркнул он.

— Второй этаж.

— Для дракона это не высота.

— Ты не был драконом. Ты был в сапогах и очень злой.

Я посмотрела на царапину на его щеке. Теперь стало понятно: не драка. Камень, рама, возможно, ветка плюща у стены. Одиннадцатилетний мальчик вылез из окна, чтобы найти сестру, потому что взрослым было не до неё.

Каэрдан, подумала я с такой внезапной злостью, что даже каша во рту стала горькой. Где же ты был, когда твои дети разбредались по замку, как потерянные тени? В большом зале? Рядом с Савериной? Подписывал моё изгнание и не заметил, что твой сын сбегает из башни, а дочь прячется в старой кладовой?

Но я не имела права обрушивать эту злость на детей.

— После ужина я проведу вас наверх, — сказала я. — Или позову кого-нибудь из нижнего двора, если вы не хотите идти со мной.

Таррен отодвинул миску.

— Нет.

— Таррен…

— Нет. Если нас увидят с тобой, Саверина скажет, что ты нарочно нас прячешь. Совет скажет, что ты вмешиваешься. Отец…

Он не договорил.

— Что отец?

Мальчик посмотрел на огонь.

— Отец поверит Совету.

Лиора уставилась в свою миску.

Я хотела возразить. Наверное, должна была хотя бы ради справедливости сказать, что Каэрдан не всегда был таким, что он суров, занят, связан долгом, что отцы-драконы иначе показывают заботу. Но ни один из этих ответов не был моим. Я не знала, каким отцом был Каэрдан, когда его никто не видел. Я знала только, каким мужем он был для меня сегодня.

И ещё я знала, как легко в этом замке превращали правду в обвинение.

Если кто-то найдёт Таррена и Лиору ночью в Медной Печи, виноватой сделают меня. Не потому, что это логично, а потому, что я теперь удобная. Без титула, без защиты, без места в верхнем зале. Бывшая жена, которой можно приписать и хитрость, и отчаяние.

— Тогда решим иначе, — сказала я. — Сейчас вы доедаете. Потом Таррен идёт первым и возвращается тем же путём, каким пришёл, если это безопасно. Лиора подождёт немного и выйдет через боковую дверь. Я никого не прятала, никого не звала, никого не удерживала. Вы сами пришли и сами ушли.

— А если я не хочу уходить? — спросила Лиора.

Таррен резко повернулся к ней.

— Ты пойдёшь.

— Не хочу.

— Лиора.

— Там холодно.

— Здесь тоже.

— Здесь по-другому.

Она сказала это почти шёпотом, но я услышала. Таррен тоже. Шуш Ржаной перестал облизывать ложку и притих.

Я посмотрела вокруг. На закопчённые стены, старые полки, грубый стол, миски с кашей и детей Каэрдана, которые нашли в этой разваленной кухне то, чего им не хватало в родовом замке.

Не роскошь. Не уважение Совета. Даже не безопасность.

Обычный огонь, у которого их не отодвигали подальше.

— Лиора, — сказала я мягко, — если ты останешься здесь на ночь, утром будет буря. Не драконья. Хуже. Взрослая. С вопросами, обвинениями и людьми, которые говорят не о том, что случилось, а о том, кому выгодно поверить. Я только получила эту кухню. У меня нет пока ни замка за спиной, ни права спорить с Советом. Если они решат, что я украла наследницу, меня выгонят за ворота до завтрака.

Девочка побледнела.

— Я не скажу, что ты украла.

— Верю. Но взрослые не всегда спрашивают детей, прежде чем решить, что произошло.

Таррен опустил глаза. Он знал это слишком хорошо.

Лиора медленно кивнула, но в этом кивке было столько обиды, что я почувствовала себя предательницей.

Я не могла оставить её. И не могла удержать.

Так выглядела взрослая беспомощность, о которой детям лучше бы не знать.

— Зато, — сказала я, — завтра утром я буду разбирать кухню. Мне понадобятся люди, которые умеют отличать целые миски от тех, что давно мечтают стать растопкой. Если кто-то случайно окажется у нижних ворот после завтрака, я, возможно, не стану громко удивляться.

Лиора подняла глаза.

— Правда?

— Я не обещаю сладких пряников. Но обещаю работу, грязные руки и, если повезёт, горячие лепёшки.

— Я умею работать, — сказала она быстро.

Таррен хотел возразить, но осёкся. Наверное, увидел её лицо.

— Мы не должны приходить, — сказал он уже тише.

— Я не зову. Я говорю, что буду здесь.

Это была тонкая разница. Возможно, слишком тонкая для Совета, но достаточно понятная для нас троих.

Шуш Ржаной вдруг спрыгнул со стола.

— Слишком много разговоров, мало уважения к очагу. Доедайте, а то каша обидится и в следующий раз притворится комом.

Лиора послушно взялась за ложку. Таррен тоже доел, хотя делал вид, что это не уступка, а стратегическое решение. Я убрала миски, налила в котелок воды, чтобы остатки не присохли намертво, и поймала себя на том, что впервые за весь день не думаю о светлой полоске на пальце.

Потом Лиора поднялась из-за стола, сделала шаг к двери и вдруг остановилась.

— Нэяра.

Я обернулась.

Девочка полезла в карман платья и достала что-то маленькое, завёрнутое в салфетку. Подошла ко мне и протянула свёрток, не глядя в лицо.

— Это из верхнего зала. Я взяла до ужина. Не для себя. Просто… взяла.

В салфетке лежал пряник. Тот самый праздничный, фигурный, с серебряной глазурью по краю. Дракон, обвивший башню.

Я не знала, смеяться мне или сжать его в кулаке до крошек.

— Спасибо, — сказала я.

Лиора нахмурилась.

— Ты же их теперь не любишь.

— Сегодня не люблю. Но это первый подарок, который мне принесли в Медную Печь. Придётся уважать.

Она кивнула, будто такой ответ её устроил.

Таррен уже стоял у двери, прислушиваясь к двору. Ветер усилился, где-то наверху хлопнула ставня. Из замка донеслись далёкие голоса, но к нижним воротам никто не приближался.

— Пора, — сказал он.

Лиора шагнула к нему, потом вдруг повернулась к Шушу.

— Ты завтра будешь?

Кухонный хранитель фыркнул.

— Разбудили — терпите. Я теперь сам хочу посмотреть, как женщина Сольм будет спорить с пылью, Советом и упрямыми драконятами.

— Я не драконёнок, — одновременно сказали Таррен и Лиора.

Шуш просиял.

— Вот как хорошо. Уже первый общий хор.

Таррен закатил глаза, но на этот раз почти без злости.

Они ушли не вместе. Сначала Таррен, проверив двор и велев Лиоре считать до пятидесяти. Потом Лиора, задержавшись на пороге ровно настолько, чтобы ещё раз посмотреть на печь, на стол и на меня. Я стояла у очага и не махала ей рукой, потому что чувствовала: если сделаю слишком тёплый жест, она может не уйти.

— Завтра я случайно пройду мимо, — сказала она.

— Случайности у нижних ворот случаются часто, — ответила я.

Она исчезла в темноте.

Дверь закрылась.

Медная Печь опустела, но уже не была прежней. На столе остались крошки, на полу — следы детских башмаков, на полке — светлая полоса, которую оттёрла Лиора. Возле очага Шуш Ржаной деловито проверял трещины в камне и бормотал себе под нос такие слова, которые приличной кухне лучше было не запоминать.

Я подошла к столу, взяла пряник и положила его на чистую тряпку. Дракон на нём был красивый, гордый, серебряный. Совсем не похожий на кривую глиняную фигурку Лиоры, спрятанную в моей шали. И почему-то тот, кривой, казался мне гораздо честнее.

— Не ешь это, — вдруг сказал Шуш.

Я подняла голову.

— Почему?

Он замер у стены, возле очага, и его янтарные глаза стали серьёзными.

— Потому что это не для голода. Это для знака.

— Какого знака?

Шуш не ответил сразу. Он подошёл к закопчённой стене за печью, туда, где я раньше видела только слои копоти. Положил маленькую ладонь на камень, прислушался и тихо постучал костяшками пальцев.

— Дети ели за одним столом, — пробормотал он. — Огонь признал голос. Хлеб поднялся, хоть мука старая. Хозяйка названа. Да, старая упрямая медь, похоже, ты всё-таки дождалась.

— Шуш, — сказала я, чувствуя, как по коже медленно ползёт холод, уже не от ветра. — Объясни нормально.

Он посмотрел на меня через плечо.

— Нормально в этом доме давно никто ничего не объяснял. Потому и развалилось.

Стена за его спиной вдруг тихо щёлкнула.

Я шагнула ближе.

Копоть начала светлеть. Не осыпаться, не гореть, а именно отступать, словно кто-то невидимый проводил по камню влажной ладонью изнутри. Сначала появилась тонкая линия. Потом вторая. Они сходились, расходились, изгибались, образуя знакомый контур — дракон, обвивший башню. Знак рода Вейр.

Только этот дракон был не таким, как на щитах в верхней галерее.

Он не сжимал башню кольцом.

Он закрывал её крылом.

Я стояла перед стеной, не в силах отвести взгляд. Линии мерцали мягким медным светом, живым, тёплым, будто очаг сам выжег их из памяти камня. Под знаком проступили слова на старом наречии, которое я знала плохо, но достаточно, чтобы разобрать несколько знакомых корней.

Дом.

Огонь.

Дети.

Клятва.

Шуш Ржаной снял свой смешной колпачок и прижал его к груди.

— Сто лет молчала, — сказал он уже без насмешки. — Сто лет ни один Вейр не мог разбудить этот знак.

Я медленно обернулась к нему.

— А почему его разбудила я?

За дверью, в темноте нижнего двора, вдруг раздались быстрые шаги.

Не детские.

Тяжёлые. Властные. Слишком знакомые даже после одного дня, в котором я пообещала себе больше никогда их не ждать.

Шуш резко натянул колпачок обратно и юркнул ближе к очагу.

— Потому, хозяйка Медной Печи, что теперь это очень плохой вопрос для того, кто стоит у твоего порога.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Каэрдан Вейр.

Его взгляд сначала нашёл меня, потом пустые детские миски на столе, потом медный знак, горящий на стене за моей спиной.

И впервые за все годы нашего брака я увидела, как дракон по-настоящему испугался.