Цветок на лезвии катаны. Книга 2. Эпоха Тэнмэй

Глава 14

До того, как семья Асакура восстановила свою опороченную репутацию, детям, рождённым в этом старом, но отнюдь не уважаемом клане, можно было лишь посочувствовать. Рождённые стать убийцами, которых презирают и боятся многие, Кэтсеро и его младшие братья с младенчества учились противостоять ненависти большинства. Их учили быть безжалостными, сильными, резкими. Несгибаемыми.

Асакура Шиджеру внушал сыновьям мысль, которая была для него священной: они обязаны возвысить свой клан до уровня сёгуна, а то и выше. Если они не выполнят свой долг, то проживут жалкую, бесполезную жизнь. Опозорят не только себя, но и предков. Повторяя это из раза в раз, Шиджеру игнорировал тот факт, что те самые гордые предки, о которых он порой рассказывал с придыханием, тоже не преуспели в этом непростом деле. Вместо того, чтобы закатать рукава и трудиться на блага клана, они шли простым путём, предпочитая хорошо оплачиваемую работу наёмников достойной службе. Таким образом, они не только не делали свой вклад в возвышение семьи, но и перекладывали ответственность на детей и внуков.

Именно так однажды ответил отцу наследник клана Асакура, когда ему было десять лет. И по сей день Кэтсеро помнил, как разъярился от этого замечания отец. Помимо оглушительного рёва Шиджеру, наследник клана помнил и безжалостные удары боккэном по его спине и рёбрам, а также привкус крови во рту. Так заканчивалось любое противостояние с отцом. Не важно, насколько животрепещущей была причина ссоры. Всякий раз после неё Кэтсеро обнаруживал себя на татами, выплевывающим кровь.

То же самое случилось и в день его одиннадцатилетия. Не стерпев уничижительных слов в свой адрес, юный Кэтсеро ответил тогда отцу так злобно и дерзко, что Шиджеру избивал его деревянным мечом несколько минут кряду. К моменту, когда мужчина закончил, наследник перестал считать удары: вместо этого он хрипло дышал на полу, сотрясаясь всем телом.

— Будешь знать, как мне дерзить. Гадёныш, — прошипел Шиджеру, возвышаясь над сыном на добрые два метра, — Убил бы тебя.

Если бы Кэтсеро мог тогда произнести хотя бы слово, он бы попросил отца и в самом деле его убить. Однако адская боль в рёбрах и расплывающийся перед глазами мир позволили ему только прохрипеть что-то невнятное. Возможно, это спасло ему жизнь, потому что Шиджеру в ответ усмехнулся и вышел из маленькой каморки, оставляя сына наедине с его болью и ненавистью.

С трудом перевернувшись на спину, мальчик уставился полумёртвым взглядом в чёрный потолок. Он был бы не против умереть здесь и сейчас. Что угодно, лишь бы эта поганая жизнь закончилась.

— Эй, Кэтсеро! Ты жив там? — в тёмной комнатушке раздался детский шёпот.

Нехотя, наследник повернул голову к приоткрытым сёдзи и увидел в щели взволнованное лицо младшего брата. Иошито всегда прятался неподалёку, когда Шиджеру наказывал старшего сына.

— Жив, — еле выговорил Кэтсеро, не способный присесть. — Лучше уходи, отец ещё может вернуться.

— Не вернётся. Я слышал, как он приказал подготовить его коня. Он куда-то собрался, — Иошито тихонько проскользнул в каморку и затворил за собой дверь. На случай, если Шиджеру всё-таки пройдёт мимо. — Сильно он тебя в этот раз…

Старший брат хрипло задышал и попытался приподняться хотя бы на локте. Иошито тут же бросился к нему, чтобы придержать, а затем и помочь усесться у стены. В комнатке пахло влагой, потом и кровью, но оба мальчика успели привыкнуть к этому запаху. Слишком уж часто они здесь бывали.

— Не говори ничего маме, — велел Кэтсеро, вытирая из-под носа кровь. — Не нужно её беспокоить.

Иошито присел на грязный пол рядом с братом и невесело усмехнулся:

— Боюсь, синяки на твоём лице ей сами обо всём расскажут. Придётся тебе от неё неделями прятаться, но тогда она будет беспокоиться ещё сильнее.

Наследник шумно выдохнул и посмотрел на свои дрожащие руки. Он их ненавидел. Как смеют они выдавать его страх и боль?! Он должен уметь держать их в узде, чтобы никто — особенно отец — не сумел их разглядеть.

— Дедушка сказал, что ты сам виноват. Надо было промолчать, так было бы мудрее, — бормотал под боком Иошито. — Не сидел бы сейчас здесь.

— Я не собираюсь молчать, когда меня поливают грязью. Лучше сдохну здесь, — прошипел Кэтсеро, смерив младшего брата уничтожающим взглядом. — Зачем ты вообще пришёл? Позлорадствовать?

— Чего ты на меня-то злишься? Я вообще-то тоже рискую, сидя тут с тобой, — обиделся Иошито.

— Ну и иди отсюда. Он ещё вернётся, вот увидишь. Ни разу не заканчивал со мной с первого раза.

Старший брат сглотнул стекающую по горлу кровь и стиснул кулаки, пытаясь взять себя в руки. Конечно, Шиджеру вернётся. Он захочет проверить, что его сын усвоил урок. И, как обычно, Кэтсеро его разочарует. Впереди было ещё несколько минут жестоких избиений.

— Мама говорит, что так ты его не победишь. Ты должен показывать ему смирение, а не характер. Споря с ним, ты его только раззадориваешь. А если будешь спокоен, как скала, ты будешь ему неинтересен.

Кэтсеро посмотрел на Иошито со снисхождением и покачал головой. На лице и руках младшего брата всё ещё виднелись синяки, пусть они и побледнели за неделю.

— Что-то тебе такая стратегия не очень помогает. Меньше слушай маму и деда, думай своей головой. Отец делает это не из-за того, что мы огрызаемся или молчим. Он просто любит над нами издеваться.

Иошито огорчённо поджал губы и посмотрел на пол, чёрный от грязи и засохшей крови, которая принадлежала не только им, но всем, кто не угодил Асакура Шиджеру.

— Может, он хочет так подготовить нас к жизни. Все ведь будут нас ненавидеть. Если мы привыкнем к такому отношению, то нас ничто не сломает в будущем. Мы станем непобедимы!

Последние слова Иошито произнёс со слабым воодушевлением и, сжав кулак, поднял его перед собой:

— Мы покажем этому миру, кто мы. Они содрогнутся и наконец нас зауважают. И вот тогда нам не придётся ничего терпеть ни от отца, ни от кого бы то ни было.

— Отличный план. Осталось дожить, — фыркнул Кэтсеро и попробовал всё же встать. С трудом, но ему удалось подняться на ноги, опираясь о стену. — Как же всё болит…

Однако не успел наследник сделать и шага, как перегородка, отделявшая каморку от мрачного коридора, резко отъехала в сторону. Братья вздрогнули на месте и со страхом в округлившихся глазах посмотрели на тёмную фигуру мужчины, что стоял в проёме. Их отец в самом деле вернулся закончить начатое.

— А, Иошито, решил проведать братца? Такой смелый? — произнёс Шиджеру таким мягким и спокойным тоном, что мальчики испуганно переглянулись, а затем вжались в стену.

Мужчина плотоядно улыбнулся и переступил порог комнатушки, затворяя за собой сёдзи. Каморка, которая, как показалось Кэтсеро, на пару минут посветлела, вновь погрузилась во тьму, стоило Шиджеру вернуться.

— Я… я просто мимо проходил, — промямлил Иошито, не решаясь встать с пола без дозволения отца. — Услышал шум и захотел проверить. Мало ли…

— Ты должен был уйти, как только увидел своего брата. Ты проявил к нему жалость? Снисхождение? Как ты посмел? — лицо Шиджеру исказилось от гнева.

Иошито же затрясло от страха. Он с ужасом наблюдал за тем, как отец сделал один шаг, затем второй, приближаясь к младшему сыну. Пальцы мальчика при этом впились в изношенные деревянные доски.

— Он зашёл сюда, потому что я его вынудил, — подал голос Кэтсеро и выступил вперёд, прикрывая Иошито от разъярённого отца. — Я сказал, что если он мне не поможет, я его точно так же изобью.

Шиджеру вмиг перевёл на него яростный взор и цокнул так громко, что звук отразился от каждой стены.

— Защищаешь его? Этого слабака? — повысил голос мужчина. Кэтсеро с трудом заставил себя выстоять, а не отступить. — Гляжу, ты свой урок так и не усвоил. Да и твоему брату не помешает преподать новый. Позорит меня своей глупостью и сердобольностью. Прямо как ваша матушка.

Кэтсеро не успел выплеснуть на отца поднявшуюся внутри ярость: тяжелая рука Шиджеру обрушилась на голову старшего сына с такой силой, что тот рухнул на пол и ударился затылком о стену. Мир перед глазами поплыл, а в ушах раздался оглушительный звон. Иошито, рядом с которым упал Кэтсеро, охнул от страха и попытался отползти в угол, но отец схватил его за обстриженные волосы и дал звонкую пощечину.

Шиджеру с удовольствием посмотрел на сыновей, которые упали к его ногам, тяжело дыша и дрожа от ужаса. Впрочем, мужчина подумал о том, что старший сын мог бы испытывать и больше благоговейного страха. Решив так, самурай схватил Кэтсеро за шиворот черного кимоно и вдавил мальчика в стену с такой силой, что он с трудом мог дышать.

— Ты всё больше и больше разочаровываешь меня, Кэтсеро, — сказал Шиджеру, наклоняясь к лицу сына, который глядел на него со злобой. — Начинаю думать, что ты недостоин места моего наследника.

— А у вас большой выбор? — еле выдавил мальчик, чью шею сжимали пальцы отца. — Я хотя бы не такой слабый, как мои братья, раз могу вам противостоять.

Шиджеру широко улыбнулся и даже слегка посмеялся, однако глаза его остались всё такими же холодными.

— Ты не можешь мне противостоять. Ты меня боишься до дрожи в коленках. Как и твои братья. Все вы — слабаки, которым хорошо бы глотки перерезать.

— Так перережьте. Что же вы медлите? — Кэтсеро ответил ему такой же ледяной улыбкой.

За эти слова он заслужил ещё одну сильную оплеуху. Из носа мальчика снова пошла кровь, но на этот раз тело не тряслось от ужаса или страха. Ему было наплевать на Шиджеру и на его попытки переломать его. Всё внутри него уже давным-давно было сломано.

— Неохота начинать всё с начала. Слишком много времени и сил я на вас убил, маленькие ублюдки, — мужчина встряхнул старшего сына в последний раз, после чего резко выпустил его из хватки.

Кэтсеро сполз по стене на пол и закашлялся: кровь вновь затекла в горло. Краем глаза он увидел, что Иошито всё-таки забился в угол и спрятал голову в коленях.

— Сделаем так, — Шиджеру отошёл от сыновей и принялся поправлять измазанные кровью рукава серого одеяния. — Ещё хоть одно грубое слово, хоть одна выходка — и я убью вашу мать. Она и так мне осточертела своим нытьём, так что я это сделаю с радостью. Только дайте мне повод.

Наследник сглотнул и сжал челюсти. Как он смеет угрожать им убийством матери? Впрочем, Шиджеру прекрасно знал, на что давить: Кэйко была их единственным светлым лучиком в этом беспросветном аду.

— Вы уяснили? Или мне прямо сейчас ей горло перерезать? — громко спросил мужчина, оглушая детей.

Оба сына быстро закивали, не решаясь и слова вымолвить. Это было опасно: Шиджеру что угодно мог принять за дерзость. Смерив мальчиков последним презрительным взглядом, мужчина хмыкнул и распахнул сёдзи. Поток свежего воздуха мигом хлынул в затхлую комнату, позволив Кэтсеро сделать глубокий вдох.

— А теперь разошлись по своим покоям. И носа не высовывайте, пока я не приеду. Узнаю, что шатались по дому, — пожалеете, — велел Шиджеру, выходя из каморки.

Кэтсеро и Иошито молча склонили перед отцом головы, провожая его мрачный силуэт. У каждого из них внутри горел огонь ненависти, который невозможно было потушить ни добрыми словами матери, ни мудростью деда.

— Опять я из-за тебя получил, — сердито пробурчал Иошито, выбравшись из угла. — Не буду больше тебе помогать, хоть помирай тут.

— Не сильно-то ты мне и помог. Только лишнюю оплеуху схлопотал из-за тебя, — фыркнул Кэтсеро и направился к выходу. — Не лезь ко мне. Тогда оба живы останемся.

Иошито ничего не ответил. Не оборачиваясь на младшего брата, Кэтсеро направился к себе. Лицо горело, нос ныл, рёбра выли от боли, но он не собирался стоять в комнате и жалеть себя подобно Иошито. В этом не было смысла. Шиджеру учит их не фокусироваться на ранах и страданиях. Вместо этого, им надлежит запоминать и взращивать внутри ту злость и ярость, которые следуют за болью.

Этим он, пожалуй, и займётся. Насладится своей злостью сполна. Чтобы однажды излить её на отца.

***

В преддверии нового года всё вокруг замерло. Восстания, которые вспыхнули вновь в отдалённых уголках страны, на время затихли. Жители столицы — обычно шумные, громкие, суетливые — замедлились, а обитатели сёгунского замка и вовсе начали передвигаться на цыпочках, боясь спугнуть удачу, которую все так ждали в новом году.

Для Кэтсеро, который впервые за несколько лет собирался встречать Новый год без семьи, да ещё и в чужом доме, воцарившаяся вокруг тишина была не благостью, а испытанием. Вместо положенных двух недель он добирался до столицы почти месяц. Морозы и глубокие сугробы осложнили дорогу настолько, что к моменту, когда молодой даймё и его сюзерен прибыли наконец в Эдо, одна половина их свиты слегла с тяжёлой простудой, а вторая — погибла от болезни и обморожений.

Простуда не обошла стороной и самого Асакуру, вынудив, казалось бы, крепкого и выносливого мужчину свалиться с лихорадкой на несколько дней. Это стало для Кэтсеро ещё одним испытанием. В отличие от его родового поместья, здесь на него было всем наплевать. Никто не бегал вокруг даймё, пытаясь угодить: все слуги были заняты лечением Комацу Сэйджи, который слёг с воспалением лёгких, едва вернувшись домой.

Единственным человеком, который иногда заглядывал в новые покои Асакуры, чтобы принести ему снадобья и горячие бульоны, была Камэ. Служанка, которая выглядела хуже, чем все больные вместе взятые, старательно ухаживала не только за Комацу, но и за многими другими, кого подкосила болезнь.

Благодаря стараниям немолодой женщины, спустя несколько дней Кэтсеро смог подняться с постели с более-менее ясной головой. Покачиваясь, мужчина подошёл к перегородке, что отделяла неприлично вычурные покои от энгаваОткрытая деревянная веранда или галерея, опоясывающая дом снаружи вдоль стен., и отодвинул сёдзи. В широкую комнату хлынул ледяной воздух, тут же принёсший облегчение Асакуре. Дышать стало легче, а голова начала постепенно проясняться.

Как же он ненавидит это место. Ненавидел его при Токугаве Мацуо, ненавидит и сейчас — при Комацу Сэйджи. Дышащий богатством замок вызывал у мужчины отвращение. Он не был уютным, как поместье Асакура, а скорее напоминал золотую клетку, в которую, как ни странно, многие стремились. Кэтсеро и сам рвался сюда с юных лет. Он делал всё, чтобы выслужиться перед сёгуном и получить право переступать порог замка, который когда-то казался ему величественным.

Теперь же, стоя на открытой веранде и любуясь столицей сверху, молодой даймё думал лишь об одном: как сильно ему хочется вернуться домой. Вероятно, нахождение здесь не было бы таким мучительным, если бы он всё же решился взять с собой жену и сына. Однако дорога до столицы выдалась настолько сложной и опасной, что Асакура поблагодарил самого себя за отказ от этой затеи. Пусть Юи и Кичиро сейчас далеко, зато им не пришлось проходить через тот кошмар.

Снег продолжал падать на крыши домов. Солнце пока находилось за горизонтом, но его первые лучи уже начали постепенно озарять затянутое облаками небо. Любуясь предрассветными сумерками, Кэтсеро вздохнул. Как было бы прекрасно угодить сразу и своим амбициям и своему сердцу.

«В чём-то отец был прав, когда учил нас хладнокровию и безразличию. Так и в самом деле проще жить», — подумал мужчина и потянулся за лежавшим на столе письмом.

За прошедшие два дня он перечитывал его уже несколько раз. Юи отправила это письмо почти сразу после отъезда мужа, рассчитывая, что оно прибудет как раз к его прибытию в столицу. Однако, как и Кэтсеро, письмо проделало долгий путь, прежде чем попало в замок. Отсырев от холода и снега, иероглифы, которые девушка так старательно выводила на бумаге, чуть расползлись, но смысл написанного не пострадал. Улыбаясь краем губ, Асакура вновь и вновь читал добрые пожелания, которые отправила ему жена.

«После долгой дороги, пожалуйста, как следует отдохните. Пейте горячий бульон и ешьте побольше риса, чтобы не заболеть. Постарайтесь поменьше ворчать и не вступайте в бесполезные споры с Комацу-сан и Такаги-сан. Не стоит тратить силы и время на злость».

Остановившись на последних двух строчках, Кэтсеро усмехнулся. Она и вправду хорошо его знает.

«Мы безумно по вам скучаем. Дом без вас замер, как и моё сердце».

Ещё один глубокий вздох. Не желая сталкиваться с тоской снова, мужчина сложил письмо и положил его обратно на стол. От полного погружения в печальные думы Кэтсеро спас неуверенный стук в дверь. Едва услышав его, он понял, что на пороге стоит Камэ.

— Входи, — разрешил он охрипшим от болезни голосом.

Сёдзи медленно отворились, являя Асакуре бледную как смерть женщину, которая с трудом несла тяжёлый поднос. Камэ, однако, не выглядела несчастной: она вошла в комнату с прямой спиной, лишь на мгновение поклонившись даймё, замершему у веранды.

— Асакура-сама, здесь ваш завтрак и утренние снадобья. Примите их после еды, чтобы поскорее пойти на поправку, — вежливо проговорила служанка, опуская поднос возле футона.

— Спасибо, обязательно, — коротко ответил Кэтсеро, кивнув.

Он ожидал, что Камэ, как обычно, удалится без лишних слов, но вместо этого она застыла на месте и неуверенно поджала губы.

— Что-то ещё? — Асакура приподнял бровь. У него не было настроения ни с кем разговаривать.

— Простите, что лезу не в своё дело, но вы же будете отправлять госпоже Юи письмо о прибытии в столицу?

Судя по тому, как замялась служанка, вопрос этот дался ей непросто. Брови Кэтсеро же взлетели ещё выше.

— Я отправил письмо вчера, — сказал он и тут же приметил огорчение на измождённом лице женщины. — Почему спрашиваешь?

— Дело в том, что Комацу-сама не позволяет мне отправлять письма кому-либо. Из-за этого я не могла отвечать госпоже Юи последние два года, что, судя по всему, сильно её расстраивало, — Камэ вздохнула. — Я хотела отправить ей весточку, чтобы она не переживала обо мне. Мне совестно, что я заставила её волноваться.

Асакура непонимающе нахмурился, пытаясь уловить суть. Женщина же продолжала мяться и оправдываться:

— Я подумала о том, что раз ваши письма Комацу-сама не проверяет, я могу отдать письмо вам, чтобы вы отправили его госпоже.

— И зачем мне это делать? Я не собираюсь потакать вашей дружбе. Ты — прислуга, не забыла? — холодно заявил Кэтсеро, отчего-то рассердившись. Как смеет она так открыто проявлять привязанность к Юи?

— Конечно, не забыла, Асакура-сама, — Камэ опустила глаза в пол. Её покрытые морщинами пальцы сжались в кулачки. — Но очень скоро меня не станет. И я хотела бы оставить госпоже послание, чтобы ей не было так грустно, когда я уйду. Да и мне… мне тоже будет легче, если я успею с ней попрощаться.

Молодой мужчина осмотрел женщину с головы до пят и поджал губы. Выглядела она и впрямь как ходячий труп: бледная кожа, чёрные круги под ввалившимися глазами, полностью поседевшие волосы. Если её слабое тело на чём-то и держалось, то на силе духа.

— Зачем тогда приезжала на свадьбу, если так больна? Почему не осталась в столице? — в голове Кэтсеро не было осуждения, лишь непонимание. Какой смысл терпеть такие мучения, когда ты на пороге смерти?

Камэ слабо улыбнулась и посмотрела на Асакуру:

— Хотела увидеть госпожу Юи. И проводить Наоки-сан в новую жизнь. Для меня это было важнее, чем сидеть здесь и ждать смерти.

Кэтсеро с минуту глядел на женщину испытующим взглядом. Он не мог до конца понять привязанность Юи к этой служанке, зато легко мог понять привязанность Камэ к девушке.

— Хорошо. Принеси письмо, я отправлю его со своим в следующий раз, — произнёс Асакура, чуть смягчившись. — Только не пиши слишком много, а то чересчур толстые письма выглядят подозрительно.

Служанка радостно улыбнулась и закивала. На бледном лице даже проявился лёгкий румянец.

— Спасибо вам, Асакура-сама. Я принесу письмо сегодня же, чтобы не затягивать, — Камэ глубоко поклонилась, а Кэтсеро покачал головой, поражаясь собственной мягкотелости.

Шиджеру бы за такую просьбу лишил женщину головы, а он? Сдался, едва услышав, как важно будет для Юи получить это письмо.

Поблагодарив его ещё несколько раз, Камэ выскользнула из комнаты, пообещав вернуться позже за посудой. Не переставая удивляться самому себе, Асакура неспешно съел завтрак и запил его горькими травяными настоями. Самочувствие постепенно улучшалось и даже на сердце стало легче. Всё не так уж и плохо.

Пока он в отъезде, Иошито в кои-то веки научится брать на себя ответственность. Да и Наоки не будет испытывать его терпение. За те два дня, что он находился в одном доме с дерзкой невесткой, Асакура успел испытать гамму чувств: от снисхождения до жуткой ярости. И как такая миловидная девчушка может быть такой занозой?

Юи же… Что ж, по ней он скучает, но это во благо. Чем ему тоскливее, тем быстрее он завершит все дела здесь.

К моменту, когда солнце поднялось над горизонтом и озарило белоснежный город, настроение Асакуры улучшилось настолько, что он вскочил с постели и потянулся. Теперь он готов сворачивать горы. Не проведать ли Комацу Сэйджи? Пусть начинает погружать вассала в свои проблемы, чтобы тот мог поскорее с ними разобраться.

Однако едва молодой мужчина набросил хаори, собираясь покинуть покои впервые за несколько дней, как возле двери что-то зашуршало. Спешно оглянувшись, Кэтсеро увидел небольшую щель между перегородкой и рамой сёдзи. Сквозь неё на идеально чистые татами упало письмо.

С недоумением посмотрев сначала на дверь, а затем на валяющееся на полу письмо, Асакура опомнился, лишь когда услышал торопливые шаги в коридоре. Подскочив к сёдзи и резко их распахнув, Кэтсеро увидел сумеречную пустоту. Человека, который подбросил ему послание, и след простыл. Хмурясь и ругая самого себя за нерасторопность, даймё запер перегородку и поднял с пола письмо.

Оно было плотным. Повертев его в руках, Асакура с нетерпением вскрыл письмо, но сердце замерло ещё до того, как он успел вчитаться в размашистый почерк отправителя. Внимание Кэтсеро привлекла печать, стоявшая в самом низу письма.

Алая хризантема. Печать императора.

Кэтсеро сглотнул. Как император узнал, что он здесь? Как сумел передать ему послание в замке Комацу? И что… что он от него хочет?

Не понимая, что происходит, Асакура вновь распахнул сёдзи и сделал несколько шагов по пустынному коридору. Ни души. Не слышно даже слуг, которые обычно носятся между покоями господ. Чертыхнувшись в очередной раз, Кэтсеро вернулся к себе и дрожащими пальцами развернул письмо. Теперь сердце колотилось, как бешеное.

Скользя взглядом по иероглифам, мужчина всё ниже и ниже сползал по стене, пока в конце концов не осел на полу.

«Господин Асакура,

Я пишу Вам это письмо, желая предостеречь. До меня дошли вести о трагичной судьбе Хасэгавы Исао и я, конечно же, не хочу, чтобы Вас и Вашу семью постигла та же участь.

Вы приняли решение служить Комацу Сэйджи до конца и я это решение уважаю. Вы сочли, что так будет лучше. Вы — неглупый молодой человек и за два года, прошедших с нашей встречи, Вы это доказали.

Мне отрадно было наблюдать за миром, который царит в Вашей провинции. Вы достигли того, чего не достигал до сих пор ни один представитель семьи Асакура. Вы сумели построить власть, основанную не на страхе, а на уважении людей. Не могу передать, как Ваши старания меня восхищают.

И именно потому, что я желаю Вам добра, я вынужден Вас предупредить. Ваша провинция находится под угрозой. Причастные к восстаниям люди добрались и до Ваших земель. Они будут разжигать конфликты до тех пор, пока последний оплот спокойствия в стране не падёт.

Сейчас Вы далеко от родных земель, но я выражаю надежду, что Вы сумеете предотвратить грядущую катастрофу. Если Ваша провинция падёт, вся страна погрузится в хаос.

Мне жаль, что я сообщаю Вам об этом лишь сейчас. Если бы я мог, я бы предупредил Вас раньше.

Прошу, не дайте моей стране вновь утонуть в крови. Я верю, что Вам это под силу».

Кэтсеро шумно дышал, перечитывая письмо раз за разом. Когда же он дочитал его в десятый раз, Асакура издал громкий рык и с силой пнул стоявший рядом поднос. Пустые плошки разлетелись по полу, разбиваясь на куски. Точно так же, как разбились надежды мужчины на спокойную жизнь.

Это было предупреждение? Или угроза? Император на его стороне или же против него?