- -
- 100%
- +
Я такое говорила?
Черт! Черт! Черт!
Дурища несусветная!
В памяти всплывают обрывки того вечера. Да, я упомянула свадьбу. Мне казалось, это так безобидно, так обтекаемо… В конце концов, сколько свадеб мы посещаем за жизнь? Массы.
А эти стервятники взяли и вычислили!
— Не было ничего! — Очень стараюсь держать лицо на камеру, но голос предательски срывается. — Я не знаю никакого Арама Григоряна!
— А вот он вас знает, — заявляет с азартом наглый тип. — Сегодня утром он давал интервью для рубрики «Самородки года», и когда ему показали запись вашего интервью…
От этой информации у меня внутри все летит в свободном падении.
Эти сволочи мало того, что устроили мне засаду, так еще и самого Григоряна в курс дела ввели! Соображают, что делают вообще? На все готовы, лишь бы высосать из пальца какую-то новость.
А ведь еще недавно я никому нафиг не была нужна. Стоило засветиться в рекламе косметических салонов «Винклс», и пошло-поехало… Билборды с моим лицом по всему краю тому виной.
— Отстаньте от меня! — требую, отмахиваясь от протянутых диктофонов.
Еле умудряюсь отпихнуть настырного журналиста и прыгаю в свою ласточку.
Завожу мотор, включаю заднюю передачу. Журналисты спешат за машиной, как стая голодных волков. Камеры непрерывно щелкают.
Сдаю назад, и тут — о ужас! — чуть не врезаюсь своим уже далеко не новым седаном в чью-то дорогущую черную BMW. Водитель показывает мне средний палец и что-то орет, но слов не слышно за закрытыми стеклами.
Кое-как выезжаю с парковки и быстро уношусь прочь. В зеркале вижу, как журналисты машут руками, пытаясь привлечь мое внимание.
Притормаживаю через два квартала у какого-то магазина.
Достаю телефон, нахожу в интернете то самое интервью с Арамом.
Нажимаю на воспроизведение, и на экране появляется Григорян. Такое незнакомое и в то же время знакомое лицо. Семь лет назад он выглядел совсем по-другому. Повзрослел, заматерел, и, что самое вероятное, еще больше оскотинился. Но это определенно он — его черные глаза, четко очерченные скулы, упрямый подбородок.
Слушаю его голос, и мурашки бегут по коже. Он говорит что-то про бизнес, про планы, а потом ведущий вываливает на него информацию о моем интервью.
Выражение его лица меняется мгновенно. Брови сдвигаются к переносице, челюсти сжимаются.
Как же так вышло-то?
Я ведь в своем интервью ничего такого не сказала…
Подумаешь, помянула черта всуе, да мало ли сколько я свадеб посещала. И мало ли на свете подонков? Как они умудрились все раскопать?
Да и ладно бы просто раскопали, погудели и забыли, в конце концов что тут такого. Я не настолько известная личность, чтобы мне уделять столько внимания. А вот Арам Григорян — да… Точнее, его семейка.
И что, теперь получается, он знает о своем отцовстве? По крайней мере, подозревает?
Да ничего он не знает, все, что ему даже в теории может быть известно, — лишь догадки досужих журналистов.
Я ведь не хотела… Не хотела, чтобы это вот так всплыло!
Может, он не обратит на все это внимания? Его отец серьезный человек, бизнесмен, да и сам Арам вроде в бизнес ушел. Что ему какие-то сплетни? Поорут-поорут по телеграм-каналам да успокоятся.
В этот момент телефон в моей руке вибрирует от звонка, а номер-то какой…
Зеркальный: шесть-шесть-шесть-один-шесть-шесть-шесть.
Сердце проваливается в пятки.
Ничего хорошего я от этого номера не жду, но за каким-то чертом все же беру трубку.
Из динамика на меня льется возмущенный голос, который даже не узнаю — он хриплый от злости. Но отчего-то сразу понимаю, кому он принадлежит:
— Лиза, это что за выебоны на всю страну? Ты охренела меня подонком при всех клеймить?
Ну все… Понеслось…
Как же быстро он выяснил мой номер, я ведь сменила его давно. Наверное, у таких людей свои способы. Деньги решают все.
— Здравствуй, Арам, как поживаешь, Арам… — Нарочно делаю голос сладким. — Спасибо, что позвонил первый раз за семь лет, Арам. Но, право, не стоило так утруждаться…
В трубке слышится тяжелое дыхание, а потом его угрожающий тон:
— Я тебе язык в узел завяжу, если еще хоть слово мне скажешь в таком ключе, поняла?
А вот тут, батенька, окститесь, ни хрена вы мне не завяжете. Хотя бы потому, что находитесь от меня за сотни километров, и слава богу, что так.
— Зачем ты это сделала? — продолжает Арам.
Пытаюсь оправдаться:
— Я ничего не делала, просто дала неудачное интервью, журналист меня подловил на слове. Но я не хотела, чтобы так…
— Кому ты звездишь? — перебивает он ледяным голосом. — Не хотела она… Ты специально так все выставила, да? Хочешь попиариться за мой счет?
Его обвинения настолько абсурдны, что мне хочется смеяться в голос. Или рыдать. Или лучше и то и другое одновременно.
— Не льсти себе, Арам, — выдаю с презрением. — Я никогда не стала бы этого делать. И да, не хотела бы такого отца для своего ребенка.
Но он не слушает меня, давит как паровой каток:
— Будь это мой ребенок, сразу бы сказала, когда я к тебе приезжал и спрашивал. Что ж ты не призналась семь лет назад, что он мой? Шесть лет назад? Пять? Потому что тогда невыгодно было, зато теперь почуяла запах денег, да? Решила, раз однажды мне дала, выехать в рай на моих широких плечах? Ничего у тебя не выйдет!
Он продолжает говорить, а я слушаю и вспоминаю, что со мной было все эти годы.
Семь лет назад после короткого романа с Арамом я лежала калачиком в квартире матери и рыдала, потому что понятия не имела, как жить. Тест на беременность показал две полоски, в сердце рана, а в голове ноль идей, что делать.
Шесть лет назад я отвоевывала сына у болезней, потому что Лешка умудрился на первом году жизни три раза переболеть воспалением легких. Ночи напролет сидела у его кроватки, слушала хрипы в маленькой груди и молилась всем богам, чтобы он выжил.
Пять лет назад занималась ровно тем же. Больницы, лекарства, процедуры. Деньги уходили, как вода в песок.
Потом билась, старалась вернуться в модельный бизнес, меняла специальность в университете, подрабатывала.
Я все это время за наше с сыном счастье билась не на жизнь, а на смерть, а он мне тут заявляет, что я на его широких плечах решила выехать в рай. Тоже мне ангел сизокрылый.
— Арам, — говорю, стараясь удержать голос ровным, — я понимаю, что ты зол, но я не называла журналистам твоего имени. Они сами все придумали, это не твой ребенок. Я уже сказала им…
— Это так не работает! — рычит он. — Ты приедешь с ребенком сюда, мы вместе дадим интервью, сделаем тест ДНК и обнародуем результаты. Мне нужны стопроцентные гарантии, что мое имя не будут полоскать…
Ага, сейчас, вот прям с разбега полетела доказывать, что это не его ребенок. Особенно когда он его.
— Я уже сказала журналистам, что они ошиблись, — отвечаю твердо. — Все, больше делать ничего не буду.
— Еще как будешь! — Его голос становится просто свирепым. — Приедешь сюда и прилюдно признаешь, что нагло врала на интервью, назвала меня на всю страну подонком…
После его слов у меня появляется дикое желание развернуть машину, поехать обратно к журналистам и рассказать все как было. Во всех красках живописать, что этот надутый козел сделал со мной семь лет назад, и почему я семь лет скрывала факт его отцовства.
Но я, конечно же, этого не сделаю, потому что хочу спокойно жить. Хочу, чтобы этот урод и пальцем моего сына не коснулся.
Набираю в грудь побольше воздуха и выдаю:
— Я не врала на интервью, Арам. Отец моего ребенка и вправду подонок. Если ты считаешь себя таковым, то это сугубо твои проблемы. Я не называла тебя отцом своего сына, это выдумки журналистов, и я уже сказала им об этом. На этом все. Прощай.
— Постой, мы не договорили…
И тут мой телефон пиликает сообщением.
Ставлю Арама на удержание и проверяю, кто это.
Холодею, увидев сообщение от Марьи Петровны, учительницы Лешки: «Ваш сын избил девочку, вас срочно вызывают к директору».
После этого мне становится не до журналистов и уж тем более не до Арама. Мой сын… Мой мальчик… Что же случилось? Он ведь никогда никого не бил!
Попросту сбрасываю звонок, вношу номер Арама в блок, чтобы больше не названивал.
Мчу в школу разбираться в ситуации.
Глава 5. Как она посмела…
Арам
Я смотрю на телефон и не верю собственным глазам, ушам и вообще…
Сказать, что я в бешенстве от поведения этой блондинистой пигалицы, — ничего не сказать!
Скрежещу зубами и рычу, как гребаный боевой вертолет, готовый к вылету.
Это ж надо, сколько наглости в девке!
Сначала на удержание меня ставит, а потом и вовсе скидывает звонок. Больше того, в блок ставит, будто я какой-то… Да она охренела вкрай!
Нет, я, конечно, понимал, что Лиза — ни разу не нежная роза, но чтоб такое…
Мало того, что выставила меня подонком на всю страну, так теперь еще и отвечать за слова не хочет! Впрочем, ожидаемо — нагадила и в кусты. Я не я, попа не моя, и вообще ни при чем, разбирайся, Арам, как хочешь.
Вот только она выбрала не того мужчину, чтобы шутки шутить.
Со мной вообще шутить нельзя. В принципе. Никогда!
Я откидываюсь на спинку офисного кресла, обдумывая следующие шаги.
Если Лиза считает, что может вот так меня отсечь, попросту бросив трубку, то она очень ошибается.
ОЧЕНЬ!
Ведь это никакая не проблема — узнать адрес человека, если нужно. Это так же просто, как пальцем пошевелить.
И я пошевелю… Я так этим пальцем пошевелю, что она…
Телефон внезапно оживает сообщением от человека, с которым в данную минуту мне совсем не хотелось бы общаться.
«Арам, нам нужно серьезно поговорить!» — пишет будущий тесть.
Ладно бы Милена написала, я бы понял. Молодая, глупая, наивная, лишенная способности видеть в людях плохое. Но тесть! Большой человек, бизнесмен, а верит всяким там… Неужели собрался меня натягивать из-за каких-то сплетен и желания одной конкретной неудавшейся модели поиметь с меня денег? Собственно, хрен у него получится меня натянуть, потому что я ему не молокосос, который ничего из себя не представляет.
А Лиза… сейчас делает глубокую ошибку.
Потому что единственное, что она с меня поимеет, — так это кучу проблем на свою задницу, пусть и обалденно красивую. Уж я ей устрою такие проблемы, что она заречется имя мое произносить всуе.
Ишь ты, щенка своего моей фамилией облагодетельствовать решила! Тепло устроиться за мой счет… Не удивлюсь, если у нее там еще и люди подкуплены в какой-нибудь клинике рядом с домом. Ведь натурально меня к себе призывает, чтобы я сделал ДНК-тест на ее территории. Только зря старается, я буду делать тест в проверенной клинике, в своем городе.
А что, закажу целое журналистское расследование.
Эдакое шоу-разоблачение.
Пусть снимут мини-сериал, как эта дрянь приезжает сюда, идет в клинику, как у мальчика берут анализ для теста. Потом ее трясущиеся губы, извинения. Прилюдные, разумеется, чтобы все видели, что Арам Григорян — не тот человек, который позволит своему сыну расти безотцовщиной.
Она вообще понимает, какое это для меня оскорбление?
Да будь он мой, Лизка бы сразу ко мне приперлась, вся в слюнях и соплях, с протянутой рукой. Перво-наперво, как только узнала бы про беременность.
Нет, нет, это не мой ребенок, это Лиза так шалит, хайпануть хочет, на откупные надеется. Чем не план для фиговой модели, которая даже не догадалась переехать из Ростова в Москву, чтобы построить хоть какую-то стоящую карьеру.
Поди, рвалась, да не взяли, или ноги раздвигала недостаточно хорошо.
Таким все нипочем, главное — что-то для себя поиметь.
А то, что у Арама свадьба на носу, деловая репутация на кону, да и в принципе репутация, — то ей по боку, само собой! Только ее интересы важны, ведь так?
Пока выясняю ее адрес в Ростове, ведь по старому эта мадам почему-то более не зарегистрирована, в мой офис врывается отец.
И в каком виде врывается: глаза злющие, лицо по-прежнему в красных пятнах.
Рычит прямо с порога, и плевать ему, что в приемной секретарь:
— Ну что, Арам? Ты позвонил этой своей… — Отец показательно щелкает пальцами, будто вправду забыл имя Лизы. — Чтобы она ехала сюда для опровержения? Она едет?
— Едет, едет, — шиплю сквозь зубы. — Почти…
Если понадобится, я ее за блондинистую косу сюда притащу. И пацана ее нагулянного тоже.
Глава 6. Асоциальный ребенок
Лиза
Спешу как могу, почти бегу к классу, где занимается Лешка. Каблуки цокают по линолеуму, эхо разносится по пустому школьному коридору. Уроки уже закончились, и мой мальчик там с учителем, директором и бог знает кем еще.
Что мог натворить мой ребенок?
Не знаю, что там на самом деле произошло, но воображение уже нарисовало мне всякое. От разбитого носа маленькой хрупкой девочки до сломанной руки или ноги. Хотя мне сложно предположить, что мой кроха на такое способен.
Лешка вообще не агрессивный! Нежнятина, на рисование ходит, с акварельками возится часами. А если и дерется, то только с котом — за самое козырное место на диване перед телевизором, и то кот зачастую побеждает.
Ни на одной детской площадке, куда бы мы ни ходили, Лешка никого не бил. Даже в садике проблем не было. Правда, мы ходили в частный, потому что в обычном по пятьдесят человек в группе, и я побоялась, что моего малыша попросту затопчут, поэтому туда не отдала.
Практически влетаю в класс 1 «Б», где уже расположились главные действующие лица этой драмы.
За учительским столом восседает Мария Петровна — маленькая, худенькая женщина пятидесяти лет, с короткой стрижкой и вечно озабоченным выражением лица. Рядом с ней стоит директор школы — Валентина Николаевна, импозантная дама в строгом костюме, с начесанными волосами и выражением лица, будто она собирается вынести смертный приговор.
Но мое внимание сразу привлекает огромная дама, сидящая прямо на первой парте. Боже мой, как она туда поместилась? Парта трещит под ней угрожающе. У женщины впечатляюще пышная прическа — что-то среднее между гнездом и башней, щедро залитой лаком. За ней и дочки не видно, такая большая. Одета в ярко-розовое платье, которое обтягивает внушительные формы, на руках — золотые браслеты, которые позвякивают при каждом движении.
Первым делом подбегаю к сыну, который одиноко сидит на третьем ряду, съежившись на стуле. Мой мальчик выглядит таким маленьким и потерянным… Его черные глаза выражают вселенскую грусть.
— Лешенька, что ты натворил? — шепчу, присаживаясь рядом с ним.
И только тогда вижу, что у мальчика чуть припухла левая скула, а под глазом расплывается синяк цвета спелой сливы. Вздрагиваю, словно меня ударило током.
— Кто тебя так? — выдавливаю хрипло.
Лешка только опускает глаза и молчит. В классе повисает тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием матери его одноклассницы. Мне очевидно, что она страдает одышкой.
Огромная дама поднимается с парты и поворачивается ко мне всей своей впечатляющей массой.
— Вот именно из-за таких мамаш, как некоторые, в семьях лютует произвол! — Ее громкий раскатистый голос заполняет класс. — Мужья бьют жен, братья сестер, и на улицу выйти страшно! Наверное, мальчик видит в семье плохой пример, как папа бьет маму, вот и принес эту модель поведения в школу!
От ее слов во мне что-то взрывается. Чувствую, как жар поднимается к лицу.
— Я не замужем вообще-то, — отвечаю как можно спокойнее.
— Значит, сожитель бьет! — не унимается она, звеня своими браслетами. — Всегда так. Мать-одиночка, развратность, аморальность…
Еще бы проституткой меня назвала.
— И сожителя у меня нет! — перебиваю я ее резко. — Мой сын живет со мной и моей мамой, и никто в нашей семье никого не бьет. С чего вы вообще это взяли?
— С того, что моя дочь избита! — взвизгивает женщина, размахивая руками. — Натурально садистски избита! Администрация должна принять меры. По-моему, за избиение девочек нужно исключать из школы. Таким детям место в специальном учреждении.
От ее слов я пугаюсь еще больше.
И отчего-то только сейчас замечаю за широкими телесами мамаши жертву избиения.
За партой сидит пухлая, румяная девочка, пышущая здоровьем. Если я отдала Лешку в школу в шесть лет, то эту девчонку явно отдали в восемь, потому что выглядит очень взросло для первоклассницы. Ерзает на стуле, болтает ногами и при этом абсолютно не выглядит избитой. На круглом лице ни единого синяка, ни царапинки. Ребенок совершенно цел и здоров — в полную противоположность моему сыну с его синяком под глазом.
Смотрю на эту картину и понимаю — что-то здесь не сходится. Совсем не сходится.
— Я прошу прощения, но ваша дочь избитой не выглядит. Где побои? — стараюсь держать голос ровным, хотя внутри все кипит от возмущения.
— Все зафиксировано на камеру, я требую справедливости для своего ребенка! — взвизгивает огромная дама. — Моя малышка травмирована!
Малышка?! Да эта «малышка» на голову выше моего Лешки и наверняка весит в два раза больше.
С гулко бьющимся сердцем я обращаюсь к учительнице:
— А что там на камере? Вправду есть запись, как мой сын…
Мария Петровна скорбно кивает, ее тонкие губы сжимаются в ниточку. Она поворачивает к нам ноутбук.
— Посмотрите сами.
Встаю с места, подхожу к ноутбуку, а в спину мне дышит мамаша Лешкиной одноклассницы — тяжело, с присвистом.
Директриса Валентина Николаевна стоит рядом, сложив руки на груди, прямо как настоящая судья.
На экране черно-белое изображение школьного коридора. Время в углу показывает сегодняшнюю дату. Вижу, как в кадр входит пухлая девочка — та самая «избитая жертва». Она идет уверенной походкой, размахивая руками. А за ней… за ней семенит мой Лешка, такой маленький на фоне одноклассницы.
Девочка останавливается у двери класса, поворачивается к Лешке. Что-то говорит ему, размахивая руками. Мой мальчик пятится, но она делает шаг вперед. Еще один. Практически загоняет его в класс, как овчарка овечку!
— Что она ему говорит? — срывается с моих губ.
— Звука нет, — отвечает Мария Петровна, при этом не отводит взгляда от экрана.
Дальше на записи происходит то, что заставляет меня ахнуть.
Из класса стремглав вылетает эта девица, а за ней — мой Лешка с сумкой для сменной обуви в руках. Он размахивает этой сумкой и действительно несколько раз попадает ею по спине убегающей одноклассницы.
Но то, КАК она бежит! Совсем не как избитый ребенок. Скорее как тот, кто добился своего и теперь убегает, довольный содеянным.
— Подождите, — мой голос немного срывается, — а в классе что было? Лешка бы никогда не стал вот так без причины…
Мария Петровна тихо, едва слышно отвечает:
— Дело в том, что в классе камера не работает, уже обращалась по этому поводу к администрации школы, обещали починить. Но из камеры в коридоре видно, что Леша…
— Что тут видно? — перебиваю я. — Что она загоняет его в класс, а потом он взбешенный бежит за ней? Леша, что случилось в классе?
Поворачиваюсь к сыну, который все так же, ссутулившись, сидит за партой.
— Лешенька, — шепчу, подходя ближе, — скажи маме, что там было?
Но сын только отводит глаза и молчит, сжав губы, будто боится, что ответ вылетит против его воли.
— Вот видите? — торжествующе провозглашает мамаша одноклассницы. — Чует вину и молчит. Ваш сын очень профессионально действует — бьет так, чтобы следов не оставлять. А у моей дочери внутренние органы отбиты этой дебелой сменкой, небось сапоги там носит каменные…
Профессионально бьет? Мой сын?! Да он в жизни муравья не обидел! Вот мымра неугомонная!
Спешу к парте, где лежат рюкзак и сменка Лешки. Хватаю сумку — она легкая, почти невесомая. Несу ее, размахиваю перед носом этой наглой бабы:
— Вот, посмотрите, тут кеды легчайшие для физкультуры! О каких отбитых органах мы говорим? А вот у моего сына фонарь под глазом!
Тыкаю пальцем в сторону Лешки.
— Хоть бы мать постеснялась оправдывать сына… — гудит мамаша, качая своей начесанной башней. — Как можно девочку сменкой… У вас асоциальный ребенок, это видно невооруженным взглядом!
Асоциальный! Мой скромный творческий мальчик!
Внутри что-то рвется, словно натянутая струна.
— Так, мне эта клоунада надоела, — говорю, очень стараясь не сорваться на крик. — Бездоказательно линчевать сына я не позволю. Или вы прекращаете травлю моего ребенка, или я прямо сейчас поеду в больницу, сниму побои, а потом пишу заявление в подразделение по делам несовершеннолетних, пусть они разбираются с вашей дочкой! Ведь это она его ударила, так?
Беру ее на понт, ведь понятия не имею, откуда у Леши синяк. Но реакция девочки оказывается красноречивее любых слов — она тут же отводит взгляд, щеки краснеют, начинает ерзать на стуле еще активнее.
— Лешенька сказал, что упал… — тихо встревает Мария Петровна, но голос у нее неуверенный.
— Леша? — Снова оборачиваюсь к сыну. — Это она тебя так?
Мой сын поднимает на меня глаза, обрамленные густющими черными ресницами, — такие печальные, взрослые не по годам глаза. Но вместо ответа жалобно просит:
— Мам, пойдем домой…
Впрочем, и без его ответа мне лично все ясно.
— В общем так, — поворачиваюсь к ополоумевшей мамаше, — если мой сын еще раз принесет домой синяк, я обращусь куда следует по поводу вашей дочки! Похоже, проблемы не в моей семье, а в вашей, раз она маленьких бьет…
Мерю ее убийственным взглядом.
Та открывает рот, словно выброшенная на берег рыба, но слов не находит. Наконец-то они у нее закончились.
И тут выступает вперед директриса.
— Давайте все успокоимся…
Далее она выдает длинную и занудную лекцию о том, что мы должны научить своих детей мирно решать конфликты, что любые драки в школе неуместны, что надо работать с детьми, прививать им культуру общения…
Ни про какое отчисление не говорит, слава богу.
Киваю, делаю серьезное лицо, но думаю только об одном — как бы поскорее забрать отсюда Лешку и как следует с ним поговорить, понять суть конфликта. Надо же как-то решать вопрос с общением с одноклассницей. Ведь это не дело — зарабатывать синяки и размахивать сумкой со сменкой. Мне очевидно, что тут он все равно ни слова не скажет.
Однако мы с сыном оказываемся в машине только через полчаса нотаций и поучений.
Я морально истощена…
Поворачиваюсь к Лешке, проверяю, надежно ли он пристегнулся. Синяк кажется еще ярче в дневном свете из окна машины.
— Ну что, рассказывай, — прошу мягко. — Чего подрались-то? Что не поделили?
Лешка буравит меня взглядом исподлобья и молчит, как партизан на допросе. Губы поджаты, руки сложены на коленях.
Хочу выпытать у него правду, предложив взамен поездку в кафе-мороженое. Пломбир, политый шоколадом, — верный помощник для откровенных разговоров с детьми. Но отвлекает настырный телефонный звонок.
Телефон вибрирует, прикрепленный возле приборной панели.
Задолбала эта реклама… Бывает, ждешь важный звонок, берешь трубку, а там реклама стоматологии или установки окон. Наверняка это что-то из той же серии.
С шумным вздохом сбрасываю звонок.
Но незнакомый номер звонит снова. И снова. И снова! Даже после того, как сбрасываю в третий раз.
— Мамочки… — бормочу, чувствуя, как нервы начинают сдавать.
Что-то мне подсказывает, что никакая это не реклама!
Арам пытается меня достать? Похоже на шизу…
Но действительно, вскоре получаю сообщение от этого номера:
«Только попробуй меня еще раз заблокировать! Я не ленивый, еще десять симок куплю!»