- -
- 100%
- +
Весть, которую я получил от ваших людей, заставила моё сердце биться быстрее. Знаю, чего вам стоило решиться на этот шаг. Знаю и ценю.
Я не буду писать длинных речей — не люблю тратить слова попусту. Скажу прямо: если Всевышнему будет угодно вернуть меня на трон Казанский, вы не останетесь в накладе. Я помню, кто помогал мне в трудные времена, и умею быть благодарным.
Сейчас я веду переговоры с крымской знатью. Многие из них готовы поддержать меня — одни деньгами, другие людьми. К весне у меня будет достаточно сил, чтобы войти в Казань не просителем, а правителем. Но мне нужно знать точно: сколько сановников на нашей стороне? Кто колеблется, а кто мне верен? Вы знаете этих людей лучше меня.
Ещё один вопрос, который тревожит моё сердце. До меня дошли слухи о юной ханбике, что живёт сейчас в ваших покоях. О Сююмбике. Говорят, она пережила страшные дни при нынешнем хане. Если это правда, я клянусь, что, войдя в Казань, защищу её от любых обид. Ни один волос не упадёт с её головы.
Жду от вас вестей. Берегите себя. Нам ещё многое предстоит сделать.
С уважением и надеждой на скорую встречу, Сафа-Гирей
Письмо Сафа-Гирея обрадовало ханшу больше, чем она готова была признаться даже самой себе. В каждой его строке она угадывала не просто желание вернуть трон, но подлинную волю к власти, ту самую, что отличает истинных правителей от тех, кто лишь занимает место. Однако сердце её дрогнуло от иного — он вспомнил о Сююм. Вспомнил, назвал по имени, обещал защиту. И тогда в душе Гаухаршад впервые шевельнулась мысль, от которой одновременно веяло теплом и холодком: а что, если между Сафа-Гиреем и юной ханбике может возникнуть не просто политический союз, но нечто большее? Что, если эти двое, столь разные, смогут стать друг для друга опорой?
Но тут же её разум воспротивился. У Сафа-Гирея уже было четыре жены. Четыре женщины до Сююм. И Гуахаршат слишком хорошо знала, как устроены дома, где правят гаремы. Она вспомнила их разговор с Сююмбике — тот, что случился тихим вечером, когда девушка, ещё слабая после болезни, впервые открыла ей свою душу. Рассказывала об отце и матери, о том, как они смотрели друг на друга — не как правитель и наложница, а как два сердца, бьющихся в унисон. «Я такой же любви хочу, госпожа», — прошептала тогда Сююм, и в глазах её светилась такая чистая вера в любовь, что у Гаухаршад сжалось сердце.
При четырёх жёнах такая любовь невозможна. Она знала это. Знала слишком хорошо.
И всё же разум подсказывал другое. Сафа-Гирей, при всех его недостатках, был фигурой. Сильной, решительной, способной удержать власть. Но удержать её для кого? Для Москвы или для Крыма? Гаухаршад всю жизнь придерживалась промосковской политики — в этом она видела залог стабильности, торговли, мира на границах, при том что ее родная мать была женой крымского хана. Все эти годы удавалось сохранять некий баланс. Сафа-Гирей же смотрел в другую сторону, и это не могло не тревожить.
Однако были у неё и иные знания, те, что не укладывались в привычные представления о политике. Видения никогда не обманывали её. Сколько раз за свою жизнь она убеждалась в этом? И в них она видела: судьба Казанского ханства какими-то незримыми, почти мистическими нитями связана с Москвой. Что бы ни происходило, как бы ни менялись ханы, эта связь оставалась нерушимой. Но в тех же видениях она видела и другое: Сафа-Гирей во второй раз входит в ворота Казани. Народ встречает его. Он снова становится ханом.
Противоречие разрывало её. Если она пойдёт против видений — не воспротивится ли она тем самым воле Всевышнего? Если последует за ними — не предаст ли свои убеждения и, что ещё страшнее, не обречёт ли Сююм на жизнь, полную унижений и соперничества?
Ночь уже опустилась на Казань, а в покоях старшей ханбике все ещё теплился огонёк свечи. Гаухаршад все сидела у окна, положив перед собой письмо Сафа-Гирея. Она перечитывала его уже в который раз, вглядываясь в каждую букву, словно надеясь найти между строк ответы на мучившие её вопросы, одни и теже мысли кружили в её голове..
За окном снег мягко укутывал дворцовый сад. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивает фитиль свечи. Но в душе у ханши этой тишины не было.
Она вспомнила, как сама когда-то была молодой, как мечтала о любви, о верности, о том, чтобы муж смотрел только на неё. Судьба распорядилась иначе. Но Сююм… Сююм она хотела другой доли.
И тут же в голову пришли другие мысли, более трезвые, более горькие.
«Но кто я такая, чтобы выбирать для неё судьбу? Разве моя жизнь была такой уж счастливой, чтобы я могла судить, что лучше?»
Гаухаршад встала и медленно прошлась по комнате. Тени плясали на стенах, и ей казалось, что в них мелькают лица прошлого — братья, муж, нерождённый сын…
Она остановилась перед маленьким сундуком, где хранила самые дорогие вещи. Открыла, достала старый, пожелтевший платок, что когда-то принадлежал её возлюбленному. Прижала к груди.
— Любимый, — прошептала она. — Как же мне поступить?
Ответа не было, только ветер за окном жалобно завыл, взметнув снежную пыль.
Она вернулась к окну, снова взглянула на письмо. Потом перевела взгляд на другую сторону комнаты, туда, где на маленьком столике лежал другой свиток — старый, почти забытый. Это было письмо из Москвы, много лет назад присланное ей от одного из княжеских бояр. Тогда она ещё надеялась, что Казань сможет жить в мире с Москвой, торговать, крепнуть…
«А теперь я сама веду переговоры с крымским ставленником», — горько усмехнулась она. — «Что бы сказал мой любимый братец, увидев меня сейчас? Мухамед-Эмин, который столько лет держался Москвы… Он бы не понял. Или понял бы?»
Она провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость.
«Но видения… Видения никогда меня не обманывали. Я видела Сафа-Гирея у ворот Казани. Видела, как народ встречает его. Значит, такова воля Всевышнего. А если такова воля Всевышнего… кто я такая, чтобы ей противиться?»
Она прижалась лбом к холодному стеклу. Снежинки кружились в темноте, падали, укрывали землю белым саваном.
— Но Сююм… — прошептала она. — Зачем же ты, Всевышний, дал мне эти видения о её счастье с ним? Или я что-то поняла не так? Или…
Она резко обернулась, словно кто-то окликнул её. Но в комнате никого не было. Только свеча догорала, отбрасывая последние трепещущие лучи.
Гаухаршад села обратно, взяла перо. Надо было писать ответ. Но рука замерла над листом.
«Если я поддержу его приход к власти, я предам свои убеждения. Если не поддержу — предам видения. А если ещё и Сююм отдам за него… Стану ли я тогда лучше тех, кто торгует людьми ради власти?»
Она отложила перо и закрыла глаза. В темноте перед ней снова возникло лицо Сююмбике — молодое, красивое, но такое печальное. И другое лицо — Сафа-Гирея.
— Союз политических соратников… Или семейные узы? — прошептала она. — А может, всё вместе? Или ничего? А как же Джан-Али, он же законный супруг. Как им развестись? Нужно все уточнить у Куш-Шарифа!
Она взяла письмо Сафа-Гирея и перечитала последние строки: «Ни один волос не упадёт с её головы».
— Слова, — тихо сказала она. — Красивые слова. Но что за ними? Гарем? Чужие дети? Соперничество?
Она сжала письмо в руке, едва не смяв его. Потом медленно разгладила.
— Нет, — решила она. — Не сейчас. Я не отвечу ему сразу. Пусть подождёт. А я… я должна узнать мысли Сююм об этом всем! Может быть, Всевышний пошлёт мне ещё одно видение. Может быть, я пойму, как совместить невозможное.
Она подошла к постели, легла, но не закрывала глаз. Взгляд её был устремлён в потолок, где сплетались тени и свет.
Свеча догорела, и комната погрузилась во тьму. Только снег продолжал падать за окном, укрывая город, укрывая тайны, укрывая сомнения старой ханбике, которая никак не могла найти покоя между долгом, верой и любовью.
На следующее утро Гаухаршад долго не решалась войти в покои «сыену». Она стояла у двери, прислушиваясь к тишине за ней, и всё никак не могла найти нужных слов. Но откладывать дальше было нельзя — время работало против неё, и чем скорее она узнает, чего хочет сама Сююмбике, тем лучше.
Она толкнула дверь и вошла.
Сююмбике сидела у окна, закутанная в тёплый халат, и смотрела на сад, где снег уже начал понемногу оседать, обнажая тёмные ветви деревьев. При звуке шагов она обернулась, и на лице её появилась лёгкая, спокойная улыбка.
— Доброе утро, госпожа, — сказала она, делая движение, чтобы встать.
— Сиди, сиди, — Гаухаршад жестом остановила её и села рядом. — Ты сегодня хорошо выглядишь. Отдых пошёл тебе на пользу.
— Да, — кивнула Сююмбике. — Ваши покои… они будто лечат. Я чувствую себя сильнее.
Гаухаршад взяла её руку в свои, погладила тонкие пальцы. Молчание затягивалось, и девушка, чувствуя, что старшая ханбике не просто так пришла, спросила:
— Что-то случилось, госпожа? Вы какая-то… тревожная сегодня.
— Я должна поговорить с тобой, дитя моё, — начала Гаухаршад, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — О том, что ждёт нас всех впереди. И о том, что касается тебя лично.
Сююмбике насторожилась, но не отвела взгляда.
— Знаешь, что я готовлю перемены в ханстве, — продолжила Гаухаршад. — Джан-Али… он не способен править. Ты сама знаешь это лучше других.
При упоминании имени мужа Сююмбике вздрогнула и отвела глаза в сторону. Её пальцы в руке Гаухаршад чуть заметно напряглись.
— Я не стану сейчас говорить о том, что он сделал с тобой, — мягко сказала старшая ханбике. — Это слишком свежая рана. Я говорю о другом. О том, кто придёт ему на смену.
Она помолчала, собираясь с духом.
— Я веду переговоры с Сафа-Гиреем. Ты знаешь его?
Сююмбике подняла глаза. В них мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.
— Я… слышала о нём. Он уже был ханом до Джан-Али. Его свергли, кажется, знатные люди… — она запнулась. — Я знаю его, — тронула она рукой, былой маленький шрамчик, появившимся при её встрече с Сафа — Гиреем. — Я была совсем девочкой, когда он правил.
— Он был сильным ханом, — сказала Гаухаршад. — Непокорным, своенравным, но сильным. Народ его помнит. И я думаю… я думаю, что он сможет вернуть Казани ту силу, которую она потеряла за последние годы.
Сююмбике молчала, внимательно глядя на собеседницу. Казалось, она уже начинала догадываться, куда клонит разговор.
— В его письме ко мне, — медленно продолжила Гаухаршад, — он спросил о тебе. Сказал, что защитит тебя от любых обид. Что ни один волос не упадёт с твоей головы.
— Это… — Сююмбике опустила глаза, и на щеках её выступил лёгкий румянец. — Это благородно с его стороны.
— Он проявил к тебе интерес, — сказала Гаухаршад прямо. — И я думаю… я хочу спросить тебя, готова ли ты… согласилась бы ты стать его женой, если он вернётся на трон?
Сююмбике замерла. На несколько мгновений в комнате воцарилась такая тишина, что стало слышно, как за окном падает снег с веток.
— Вы предлагаете мне выйти замуж, но я все еще жена Джан-Али? — тихо спросила она.
— Я не предлагаю, я спрашиваю, — поправила её Гаухаршад. — Твоя воля для меня важна, Сююм. Ты не игрушка в моих руках. Ты стала мне дорога, и я не хочу, чтобы ты снова страдала.
Сююмбике подняла на неё глаза. В них стояли слёзы, но она сдерживала их из последних сил.
— Вы знаете, чего я хочу, госпожа? — сказала она, и голос её дрогнул. — Я хочу того, что было у моих родителей. Моя мать рассказывала мне… она говорила, что отец смотрит на неё так, будто во всём свете нет ни одной другой женщины. Что они советовались друг с другом, делили и радости и горести. Что она ему не просто жена, а… друг. Самая близкая душа.
Она выдернула руку из ладоней Гаухаршад и сжала пальцы в кулак, словно пытаясь удержать эти слова, не дать им разлететься.
— А Джан-Али… — она запнулась, и голос её стал глухим. — Ему всё равно, жива я или мертва. Но я все равно закована в узы брака с ним.
Слёзы всё же потекли по её щекам, но она не вытирала их.
— Я выжила. Я здесь. И я… — она перевела дух, — я не хочу больше быть игрушкой. Я не хочу выходить замуж за человека, у которого итак уже четыре жены, потому что ему нужен союз, а не я. Потому что он смотрит на меня и видит не женщину, а выгоду.
— Сафа-Гирей сказал, что защитит тебя, — тихо произнесла Гаухаршад.
— Защитит, — горько усмехнулась Сююмбике. — Как защищают слабую? Как защищают вещь? — она содрогнулась и замолчала.
Гаухаршад обняла её, прижимая к себе, чувствуя, как сотрясается тело девушки от беззвучных рыданий.
— Тише, тише, моя родная, — шептала она, гладя её по волосам. — Я не заставляю тебя. Я только спрашиваю. Твоё слово будет решающим.
Сююмбике отстранилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела на старшую ханбике с неожиданной твёрдостью.
— Я не против выйти замуж, госпожа, — сказала она. — Я понимаю, что так устроен наш мир. Женщина должна быть за мужем, иначе она ничто. Но я… я не смогу делить мужа с другими женщинами.
Она сжала губы, словно боясь сказать лишнего, но потом всё же продолжила:
— Я уже получила свой урок. Джан-Али…— Она отвернула ворот тёплого халата, оголив шею и часть груди, — взору открылся уродливый шрам, тянущийся от самой шеи вниз.
Она посмотрела Гаухаршад прямо в глаза.
— Если Сафа-Гирей хочет взять меня в жёны, пусть берёт. Но я не буду жить в гареме, госпожа. Я не буду ждать, когда он вспомнит обо мне, стоя в очереди. Тогда я просто уеду из дворца. Я лучше останусь одна, чем снова превращусь в тень.
Гаухаршад смотрела на неё и чувствовала, как в груди разливается тепло. Эта девочка, такая юная, такая хрупкая, пережившая столько боли, нашла в себе силы сказать это. Сказать, что она достойна большего.
— Ты права, — тихо сказала Гаухаршад. — Ты права, Сююм. Ты не игрушка и не вещь. И я… я не допущу, чтобы ты снова оказалась в таком положении.
Она взяла её за руки и сжала их крепко-крепко.
— Я поговорю с Сафа-Гиреем. Я скажу ему, что если он хочет тебя в жёны, то ты будешь не четвёртой, не пятой, а первой и единственной, пока он этого достоин.
Сююмбике посмотрела на неё с удивлением и робкой надеждой.
— Вы можете так сказать ему?
— Я могу делать всё, что нужно для счастья тех, кто мне дорог, — твёрдо ответила Гаухаршад. — А ты мне дорога, девочка моя. Дороже, чем все политические союзы.
Она встала, поправила платье и посмотрела на Сююмбике с мягкой улыбкой.
— Отдыхай. Я скоро вернусь. И, возможно, у меня будут для тебя хорошие новости, к тому же нужно узнать про развод. В твоём положении это точно законно, я все узнаю у Кул-Шарифа.
Она направилась к выходу, но у самой двери обернулась. Сююмбике всё так же сидела у окна, и в её глазах, наконец, зажглось что-то, чего Гаухаршад не видела там с того самого первого дня. Живой свет. Надежда.
— Сююм, — сказала она тихо. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. И ты достойна любви. Настоящей. Не позволяй никому убедить тебя в обратном.
Сююмбике кивнула, и на губах её заиграла едва заметная улыбка.
— Спасибо вам, госпожа. За то, что спросили. За то, что слушаете.
Гаухаршад вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной стене, закрывая глаза. Сердце её колотилось где-то у горла.
«Теперь я должна сказать это Сафа-Гирею», — подумала она. — «Сказать, что если он хочет трон, то должен выполнить одно условие».
Она открыла глаза и решительно направилась к себе, чтобы написать письмо. Такое, какого ещё никогда не писала ни одному правителю.
От Гаухаршад, старшей ханбике Казанского ханства, — Сафа-Гирею, законному наследнику престола.
Да будет милость Всевышнего с тобой.
Письмо твоё я получила и прочла с великим вниманием. Рада, что ты не забыл землю, где правил, и готов вернуться, чтобы вновь взять на себя бремя власти. В Казани ждут перемен. Джан-Али показал себя неспособным правителем, и многие из знати готовы поддержать твоё возвращение. Булат Ширин, верный мне соратник, продолжает вести переговоры с теми, кто ещё колеблется. К весне, если Всевышнему будет угодно, ты сможешь войти в Казань.
Но есть одно дело, о котором я должна говорить с тобой не как ханбике с ханом, а как женщина с мужчиной.
Ты спрашивал в письме о юной ханбике Сюю м . Ты обещал защитить её. Слова твои благородны, и я верю, что ты искренен , расцениваю это как желание заключить брак . Но прежде чем я дам своё согласие на этот союз, я должна сказать тебе правду, которую, возможно, не всякий осмелится произнести вслух.
Сююмбике — не просто дочь ногайского бея и не просто политическая фигура, с которой можно заключить выгодный брак. Она живая душа, прошедшая через такие страдания, каких не пожелаешь и врагу. Джан-Али, тот, кто сейчас занимает твой трон, едва не убил её. Она носит на себе следы его жестокости, и только по милости Всевышнего она осталась жива.
Я обещала ей, что больше она никогда не будет игрушкой в чужих руках. И я сдержу это обещание.
Поэтому я ставлю тебе одно условие. Если ты хочешь вернуться в К а зань, ты должен взять её в жёны . Сююм — пусть она будет не четвёртой и не пятой , п усть будет единственной. Я знаю, что у тебя уже есть жёны, и я прошу тебя оставить их в Крыму. Когда Сююмбике войдёт в твой дом, она должна стать единственной , не должно быть более женщин, что разделят с тобой ложе . Ты должен смотреть на неё так, как смотрел твой отец на свою главную жену. Ты должен советоваться с ней, как советовались ханы с теми, кому доверяли. И ты не должен поднимать на неё руку, иначе я, старая женщина, найду способ напомнить тебе о данном слове.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.