Последний трон

Алтарь

Порыв ветра пронёсся по чёрной, словно обугленной траве. Мрак сгущал воздух, делал его тяжёлым и невыносимым, наполнял тлетворным запахом разложения. Над Дэррадом нависли будто все тучи мира; чёрные, местами они отливали алым, грозясь исторгнуть кровавый дождь на запертые в ловушке души, чьи жалобные стоны не уходили дальше созданной из деревьев стены. Скрюченные ветки, словно пальцы хищника, угрожающе торчали с разных сторон. Они плотно переплелись и буквально вросли друг в друга, словно пытались вырваться и не смогли. Кора деревьев, обожжённая, в трещинах, источала не сок, а нечто густое и враждебное. Один такой ствол вряд ли свалили бы даже пять умелых лесорубов. Почва чавкала под ногами, неохотно отпуская сапоги, завлекая, как в могилу. Маги замерли в отдалении, с опаской взирая на кромку леса. Он пугал их, и в то же время манил. Несколько дней им не встречалось ничего живого, но сейчас каждому казалось, будто лес Шааха дышит. Существо исполинского размера, почувствовав жертву, желало заполучить её, взывало к магам десятками разных голосов, знакомых им голосов, принадлежащих жёнам, братьям или детям.

– Что мы здесь делаем? Это место смерти, сюда даже отчаянный не сунется. Ты говорил, что знаешь, как противостоять красной каре. Пора бы уже выложить все карты, а то начинает казаться, что ты темнишь.

Энэйн смотрела на лес глазами Этцеля и чувствовала приближение долгожданного часа. Скоро мир изменится, и в нём будут править новые боги. Маги донимали её расспросами изо дня в день, но она не могла сказать им правду, объяснить то, что они были не в состоянии понять. Их нетерпение раздражало. Ничтожная раса, считающая себя возвышенной в этом диком мирке. Пробыв некоторое время в теле Этцеля, Энэйн поняла, что маги не так уж сильно отличаются от людей. Да, они крепче, дольше живут и умеют управлять энергией, однако сколь убоги они перед тварями шархадарт и перед самими Создателями.

Тысячи лет Дэррад был несправедливо отгорожен от континента, и столько же его дети ждали, что однажды вернутся в мир, который у них отняли. Слабые расы не заслужили того, чтобы править в нём единолично.

– Мы уже близко. Оружие здесь, но, чтобы заполучить его, нужно провести ритуал.

– Ритуал? – Маги недоверчиво переглянулись. – Откуда ты знаешь, что здесь что-то есть?

– Потому что не сидел на месте, пока вы одержимо провоцировали Светоносцев очередными убийствами. Прежде чем вступать в войну, нужно к ней подготовиться. Победы не достаются легко.

Этцель повёл лошадь к кромке леса. Маги удивлялись, как просто она повинуется ему. Их собственные скакуны противились, пятились, истерично ржали. Магам пришлось спешиться, чтобы вести их под уздцы, но даже так они с трудом продвигались.

– Оставьте их здесь. Нам уже недалеко, – сказал Этцель, и магам пришлось согласиться. Они покрепче привязали лошадей к ближайшим деревьям и неспешно двинулись за мужчиной. Он выглядел поразительно спокойным, точно бывал в такой местности десятки раз. Маги же ощущали, что пространство вокруг них пропитано ядами; они ступали по мёртвой земле, сухой, покрытой сотнями трещин. Казалось, через них может просочиться абсолютное зло. Все до единого хотели повернуть, но терзались нерешительностью. Что, если здесь действительно кроется спасение? Люди ведь нашли красную кару в Льёс – тоже непроходимой и опасной местности. Не исключено, что здесь, куда они не рискуют идти, хранится что-то более мощное. Если Шаах действительно породил магов, не мог же он оставить их на произвол судьбы. Тот, кто ищет, обязательно должен найти. Они сами согласились рискнуть жизнями, чтобы попытаться вернуть себе земли, чтобы уничтожить тех, кто лишал их сил.

– Куда всё-таки делся Аэдан? Вам не кажется странным то, что он так резко исчез? И вся эта история с Каей…

– Они с Этцелем всегда конфликтовали. Возможно, он побоялся потерять авторитет.

– Но бегство не выход, теперь он просто смешон.

– Он думал, что отец занимается чушью и собирался отвоевать Ревердас раньше, чем тот закончит свои опыты. И, давайте будем честны, все мы считали, что его план надёжней. Этцель ну… казался придурковатым. Я всегда к нему с подозрением относился.

– А теперь ты плетёшься за ним в грёбаный Дэррад. Дурость заразительна?

– Скорее, ветер переменился. Мы не смогли бросить с хвоста Светоносцев, нашими стараниями их стало только больше, а Этцель придумал, как справиться с ними. Это ли не божий промысел?

– Смотря какого бога.

– Да хоть Шааха, если он на нашей стороне.

Энэйн слышала разговоры мужчин, но не придавала им значения. Пусть треплются, пока могут. Стадо баранов. Лучше им верить, что в Дэрраде действительно есть оружие. В каком-то смысле это было правдой; магия, запертая там, не отступила бы перед красной карой. То, что требует жертвы, обладает неисчерпаемой силой. Когда-то давно на лес наложили пять печатей, до сих пор не выпускавших из него ничего сверхъестественного. Но всё изменилось, когда человек пересёк границу, открыв для бестелых проход. Энэйн воспользовалась им, а теперь собиралась выпустить остальных. Они ждали так долго… Энэйн слышала, как существа зовут, кричат, как царапают когтями вечно стоящие стволы. Скоро они обретут новый дом.

Маги миновали поле и вышли к самой дальней части леса. Сущность в теле Этцеля обернулась, чтобы убедиться: все на месте. Двадцать человек – хорошее число. Достаточное для того, чтобы окропить Алтарь.

– Нужно войти.

Маги переглянулись.

– С ума сошёл? Из Дэррада нет обратной дороги.

– Мы не пойдём далеко, не переживайте. Я уже делал это, просто понадобится помощь, если хотим взять то, о чём я говорю.

– Сказал бы ты конкретнее, – буркнул кто-то из мужчин. Этцель выглядел пугающе спокойным.

– Проще увидеть, чем объяснить.

Этцель шагнул в коридор из переплетающихся деревьев. Маги помедлили, но всё-таки пошли следом. Энэйн знала, что печати находятся на границе. Алтарь был невидим для глаз простых смертных, но пожиратель душ отсчитал ровно десять шагов. Остановившись, он посмотрел направо и налево.

– Следуйте за мной, нужно, чтобы все встали в ряд по одному.

– Что за ритуал, Этцель? Откуда ты узнал о нём? И с чего ты взял, что он сработает?

– Сработает. Убедитесь сами.

На второй вопрос пожиратель душ предпочёл не отвечать; задавший его подозрительно покосился, но спрашивать снова не стал: побоялся выглядеть глупо. Маги продирались через спутанные ветки. При неосторожных движениях те врезались в бока, хлестали по лицу, грозились проткнуть глаз или глотку. Этцель расставлял магов в десяти метрах друг от друга, каждого лицом к Дэрраду и в десяти шагах от выхода. Когда из магов образовалась полоса, Этцель отступил и прислушался. Лес дышал. Его волнение ощущалось в тяжести пронимаемого ветра. Дэррад хотел освободиться. Пожиратель душ достал из ножен клинок, разрезал ладонь и прошептал фразу на всем давно забытом языке. Маги стояли в напряжении. Никто не знал, что от них требуется, а тем временем Энэйн в теле Этцеля приносила жертву. Как только слова слетели с уст, послышался тягучий натужный скрип. Деревья как будто пробудились от сна. Воздух колыхнулся. И без того напуганные маги насторожились, некоторые пошатнулись, посмотрели вверх, на пришедшие в движение кроны, поискали глазами предводителя.

– Этцель? Что за хрень происходит? Для чего мы тут стоим?

Мужчина не ответил. Через мгновение ветки, оплетавшие пространство, вонзились в тела магов. Послышались истошные крики, боль и отчаяние выплеснулись в жаждущий смертей лес. Нанизанные на ветви, словно куски мяса, маги не могли пошевелиться, сопротивляться, потянуться к силе. Несколько мгновений они дёргались, осознавая, что не выйдут из Дэррада, как не выходил никто, что Этцель предал их, обманул…, а затем их разорвало на части. Деревья хватали скелеты и куски плоти, выжимали из них кровь, которую, словно нектар, поглощали корнями. Кто-то из магов не умер сразу – до Этцеля долетали предсмертные хрипы, которые вскоре сменились лишь приглушённым хрустом. Пожиратель душ наблюдал за тем, как спящие тысячелетия вранны смакуют каждую каплю и кость, как пробуждается их внутренняя сила. Выпив кровь, они бросали куски мяса в разверзшиеся иссохшие пасти, хрустели, утробно выли, и их синхронный гул нёсся далеко на восток. Жертва была принята. Пала первая печать.

Слуга

Хизер думала, что в семейном склепе, обители пыли и запустения, будет царить абсолютная тишина. Стоило спуститься туда, как она очутилась в объятиях сырости и спёртого воздуха с примесью смерти. Откуда-то ритмично и противно капало. Казалось, иссохший палец одного из мертвецов скребёт по могильной плите, недовольный тем, что ему приходится лежать здесь, а не править наверху. Девушка прошла вперёд, держа перед собой факел, осветила им стены с выдолбленными именами и черепа, скалящиеся на неё из мрака. За спиной стояли две каменные фигуры. Одна изображала Геула в редкой, человекоподобной форме. Некоторые части тела – торс, голова и руки – напоминали мужские. Само тело было вытянуто, нарушено неестественными изгибами, как будто его лепили из плоти, не подчинённой законам природы. Из плеч, рёбер и спины тянулись щупальца, каждое из которых было покрыто глазами: круглыми, миндалевидными, продолговатыми. Некоторые смотрели в сторону входа, другие – вверх, третьи – в землю, а некоторые, как показалось Хизер, прямо в душу. Они не сияли в отличие от настоящих, скорее, вгоняли в жуть пустотой и холодностью. Хизер задержала на нём взгляд. Уродство. Почему божество не может быть прекрасным, похожим на какого-нибудь мага? Хизер стоило бы устыдиться таких мыслей, но она лишь внутренне усмехнулась. С Геулом они всё равно были по разные стороны баррикад.

Вторая статуя изображала Бердрора Дефоу. Камень её был почти меловым и казался тусклым отблеском утреннего света в этой гнетущей глубине. Бердрор стоял прямо, с расправленными плечами. На лице застыла суровая решимость, холод величия, рождавшегося не из милости бога, а из собственной воли. Высокий лоб разрезали грубые морщины. В его руках покоился подлинный меч. Клинок, когда-то сверкавший, как молния, над полем битвы, теперь стал тускл, выщерблен, покрыт пятнами ржавчины, точно ранами. Лезвие вросло в камень у подножия, а гарда, массивная, с изломанными завитками, потемнела от времени. В Ревердасе не слишком любили ставить памятники, так что первый король удостоился скромного угла под тронным залом, стал молчаливым стражем семейного склепа, бдящим за тем, чтобы проявившие слабость наследники непременно оказывались здесь. В склеп не спускались чаще, чем нужно: только когда из династии кто-то умирал. Новоиспечённые короли были не склонны поминать тех, кого убили, возможно, их грызла совесть, а, может, сердца их были закрыты для раскаяния. Обитель проигравших смерти, она страшила всех наследников и королей, ведь каждый считал себя сильным и достойным большего, хотел думать, что имя его останется в истории, что он не станет очередным не принёсшим пользы телом внутри холодных стен.

Хизер нашла имена матери и младшего брата. Подумала о том, что могла бы сделать для Иландара. Его костей не сыскать. Есть ли смысл пытаться? Встав напротив гробницы отца, Хизер долго всматривалась в грубо выбитые буквы. Они были такими же холодными и резкими, как Сарвэйх при жизни. Хизер помнила его последние дни, когда король казался удивительно жалким, безумным, изуродованным недугом. Она боялась его смерти, но больше потому, что это означало смерть её братьев или её собственную. Хизер молилась, чтобы Геул был милостив к отцу, но Сарвэйх всё-таки умер, оставив своим детям страшное наследие. Всё это было в другой жизни и теперь казалось Хизер дурным, местами подтаявшим сном. Спускаясь в склеп, она думала, что ощутит что-нибудь: былой трепет или превосходство, но безмолвные кости не вызывали чувств. Они не могли услышать её, унизить или похвалить. Хизер поднесла факел поближе к черепу, почувствовала себя глупо, потому что не была уверена в том, что отец слышит или видит её с той стороны. А так хотелось вызвать его негодование и гнев, посмотреть ему в лицо, сидя на троне, позлорадствовать его недовольному смирению.

– Не думал, что я займу твоё место, да? Что ты там говорил? Хотя бы умри достойно? Боюсь, с этим я не справилась. Пошла путём, за который ты бы точно осудил, но знаешь… оказывается, всё получает не самый благородный, а самый изворотливый. Я победила нечестно, но кого это волнует? Я сижу на твоём троне, сплю на твоей кровати, ко мне обращаются «Ваше Величество», я могу плюнуть на правила, которые ты так почитал, а если у кого-то хватит духу меня за это осудить, я вырву из них души. Интересно, Геул уже в подробностях рассказал, как я предала наш род, как изменила вере? Он наказывает вас за мой проступок? Было бы несправедливо, хотя… все мы отчасти несём ответственность за ошибки друг друга. Куда бы я теперь ни попала, везде будут истязать. Придётся жить как можно дольше.

Хизер думала, что ещё она может сказать? Не хотелось оправдываться ни за то, что она выжила, ни за то, что пришлось сделать, дабы эту жизнь сохранить. Все считали, будто она не способна пройтись по головам, а теперь смерть стала для неё естественным делом. Она спустилась сюда вовсе не для того, чтобы душевно поговорить с мертвецами. Последних Хизер недолюбливала, в особенности когда они возвращались с того света. Под семейным склепом был тайник, о котором знали только представители династии. Там хранилось фамильное золото и древние артефакты. Последние в особенности интересовали королеву. Иногда она вспоминала про то, что говорил Леоссар. На её шее висел медальон, способный дать силы в трудный час. Пока этот час не пришёл, и Хизер надеялась, что обратиться за помощью ей никогда не придётся.

Отойдя к противоположной стене, она пошарила по ней в поисках нужного камня. Найти его удалось не сразу. Хизер казалось: она помнит примерное расположение, но память подвела. Пришлось помучиться, прежде чем пальцы нащупали нужный, но, когда раздался скрежет отодвигаемой в полу плиты, королева расслабилась. В воздух взметнулся слой пыли, не выметаемой годами. Последние пять лет сюда никто не спускался. Странно, что Лонгрен не приказал уничтожить фамильный склеп, чтобы от рода Дефоу не осталось даже костей. Или ему было всё равно, или кто-то особенно набожный убедил его не трогать тех, кто ушёл к Геулу.

Подсвечивая путь, Хизер стала медленно спускаться по каменной лестнице. Хранилище было небольшим, но кое-что ценное здесь имелось. Девушка смутно помнила, как в её раннем детстве при дворе жил оборотень, служивший отцу. Он был не просто слугой, а лишённым воли рабом, безукоризненно исполнявшим любую прихоть хозяина. С Сарвэйхом его связывал ошейник уз. Хизер припоминала, что подобного рода магия скрепляет жизни тех, кто её использует. Она не знала точно, как это работает, но собиралась найти ответ в книгах, которые Сарвэйх оберегал особенно тщательно. Наследникам не разрешали их читать. Отец полагал, что такого рода знаний достоин только король, однако все дети Сарвэйха располагали сведениями, где в случае необходимости они могут найти нужную информацию. Маги, служившие при дворе, веками способствовали обогащению семейства Дефоу. Никто не брезговал использовать их силу ради собственных нужд, даже если она принадлежала Шааху. Эдакое лицемерие… попытка сохранить себя чистыми, делая что-то чужими руками. Они осуждали силу, если она принадлежала другим, и в то же время любили её, если могли использовать сами.

Хизер пыталась вспомнить, что стало с оборотнем. Кажется, ей было не больше шести, когда того случайно застрелили во время охоты. После Хизер не доводилось видеть этих существ, однако сейчас в подземелье сидела сука Лонгрена, и она точно была одной из них.

Спустившись в абсолютную темноту, Хизер поймала себя на мысли, что едва может дышать. Воздух сюда практически не проникал, пространство хранилища было тесным. Королева осветила его факелом, бегло осмотрела сваленные в кучу предметы. Придётся порыться, прежде чем раздобыть нужный. Закрепив факел на стене, Хизер приступила к поискам. Пыль прилипала к пальцам, оседала в лёгких. Хотелось выбраться наружу и сделать спасительный вдох. Часть вещей опутывали паучьи сети, часть особенно хрупких рассохлась от времени. Хизер осторожно перебирала книги, надеясь отыскать нужную. Наконец та попалась в руки. Королева бережно перевернула несколько страниц. В сгущавшемся мраке букв практически нельзя было разобрать, так что Хизер решила заняться изучением на поверхности. Она отыскала среди вещей давно забытый ошейник с письменами, выгравированными на внешней стороне, и вышла из склепа.

После того как Наоми сбежала, Хизер обосновалась в своей старой комнате. Покои отца, а впоследствии и Лонгрена вызывали дрожь, королева терзалась бессонницей, так что решила переместиться в знакомый уголок, хотя теперь и он казался чужим. Думая о том, что несколько лет на её кровати спала посторонняя женщина, Хизер испытывала порывы отвращения. Больше раздражало только то, что экс-королева сбежала. С той злополучной ночи Хизер держала её ребёнка возле себя, ставила людей Арравела в качестве караула, если приходилось отлучиться, но при возможности всегда возвращалась, чтобы проверить.

Дни были бесконечно суетными. Хизер не привыкла к тому, что от её решений зависят судьбы людей. Ей постоянно приносили отчёты, совет собирался несколько раз в день, королева изучала документы, прошения, обстановку, вела переговоры с лордами. Благо после коронации многие из них отбыли. В замке стало проще дышать. Казнь изменников вызвала в столице резонанс, и Отцу Люрэсу пришлось идти на ухищрения, чтобы успокоить недовольных. Он рассказывал им о праведном гневе и обоснованной жестокости, призывал к верности короне и Геулу, потому что боялся смуты не меньше, чем новую королеву.

Выкроив время, Хизер нашла укромное место, чтобы почитать принесённую из тайника книгу. В ней описывались различные ритуалы; многие вызывали сомнения, и Хизер задавалась вопросом: пользовалась ли всем этим её семья? Люди не могли подчинить себе природную магию, но самые отчаянные прибегали к чёрной, магии хаоса, пугающей и опасной для тех, кто к ней обращался. Ритуалы требовали жертв – некая дань Шааху за оказанную услугу: собственная кровь, плоть другого человека, сердце родственника. Не всегда стояла необходимость убить. Ритуал подчинения работал иначе, хотя Хизер в случае надобности не побрезговала бы отнять чью-то жизнь. День ото дня Ардисфаль, спрятанный в ножны, взывал к ней, терзал, причинял физическую боль. Словно живое существо, он впивал в неё невидимые когти, душил, мешал думать и даже спать, требовал уплаты долга. Хизер не могла убивать направо и налево. Врагов просто найти, когда ты наёмница, когда воюешь, когда на тебя нападают. Но в мирной жизни это оказалось затруднительно. Она должна была шархадарт пятьсот душ и даже не приблизилась к этой отметке. Одного Холгера мечу было недостаточно. Он хотел крови, хотел кромсать, как будто обозлился сильнее, когда Хизер прикончила Эддута Эсхалем, ненавидел её за это, считал предательницей, жёг изнутри. Оружие Шааха не любило, когда жертв вырывали из зубов. Нередко Хизер казалось, что у неё мутится разум. Иногда метки кровоточили, и она перевязывала руки, чтобы скрыть это от остальных. Убить придётся, она это знала, только не понимала – кого.

Спустившись в подземелье, Хизер приблизилась к единственной занятой камере. Мисора подурнела за дни пребывания в ней. Платье висело на женщине, как тряпка на пугале. Волосы спадали сосульками, а в янтарных глазах тускло светилась усталость. Женщина даже не двигалась. Осталась сидеть и бесстрастно смотреть на королеву, когда та вошла. Хизер не питала вздорных надежд, она знала, что оборотень – создание свободолюбивое и может напасть в любой момент. Мисора просто выжидала, хотела послушать, прежде чем решиться на действия. Она не верила в то, что всё закончится для неё благополучно, а потому готовилась попытаться прогрызть себе путь наружу.

– Выглядишь скверно. Непривычно после королевских покоев, да?

– Я бывала в злачных местах, не впервой.

– Думаю, такие места заставляют нас больше ценить блага, посылаемые судьбой. Кажется, ты хотела служить мне…

Женщина слегка сощурилась.

– Вы же не позволите. Я грязная наложница, занимавшая место бывшей королевы. Вы мне не верите и не станете.

– Вообще-то, есть вариант. – Хизер покрутила в руках ошейник. Мисора уставилась на него и вдруг изменилась в лице: оно вытянулось, будто лисица увидела нечто ужасное. Королева почувствовала, как Мисора сжалась, приготовившись обороняться. Она всё поняла? Славно, не придётся объяснять. Нужно лишь добиться согласия.

– Я не надену это. Ни за что.

– Почему? Потому что тогда тебе придётся быть послушной?

– Я не хочу быть рабой.

– Выбор у тебя скверный. Объясню доступнее: ты надеваешь этот ошейник и признаёшь меня хозяйкой, или я достаю Ардисфаль, чтобы срубить тебе башку. Меч отправляет душу прямиком в Дэррад, а оттуда нет выхода. Можешь не верить, но доказательства будут стоить тебе жизни. Я не Лонгрен, меня не удивишь красивой грудью, и мне не заморочишь голову льстивыми фразами. Я ценю лишь хорошее оружие и верных слуг. Подумай, что тебе ближе.

Хизер видела, что Мисора начинает злиться. Она набросилась бы на неё, если бы не отталкивающая энергия Ардисфаля. Оборотни ощущали магию, реагировали на неё не хуже красной кары. Наверняка женщина чувствовала, как меч тянется к её жизни, хочет выпить её. Она смотрела в глаза Хизер и понимала, что та не лжёт.

– Я могу служить и без этого…

– Нет, не можешь. Оборотни лживы. Вы с удовольствием откусите руку, которая вас кормит, если представится возможность.

– Но я ни разу не стала угрозой для Лонгрена.

– В том-то и проблема. Друг моего врага – мой враг.

Хизер приблизилась к Мисоре вплотную, та вжалась в стену, так и не решившись напасть. Для лисицы королева казалась слишком опасным противником, она наводила жути даже больше, чем Этцель. Этцель… давно она не вспоминала о нём, как и о близнецах. Казалось, в замке Мисоре ничего не угрожает, ничего такого, с чем она не могла бы справиться. Но так было при Лонгрене. Король давил своим авторитетом, он был силён физически и импульсивен, любил силу, упивался чужой болью, использовал чужой страх и был Мисоре понятен, но Хизер – нечто другое. Она не будет наслаждаться пытками, не захочет тратить на это время, но убьёт, и смерть эта будет во сто крат хуже мучительной жизни. Не лучше ли подчиниться ей? Мисора обдумывала, что случится, если ей удастся выбраться. Куда она пойдёт? Ей некуда возвращаться, разве что вновь стать той, кто вечно бежит от собственной тени. Да и думать о таком глупо. Хизер не выпустит её из камеры просто потому, что может.

Наконец, Мисора подалась вперёд и вытянула шею, взглянув на королеву недоверчиво, обречённо, зло. Хизер не стала переспрашивать, только сомкнула ошейник, затем достала кинжал и порезала левую ладонь. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Королева протянула окровавленную руку Мисоре.

– Пей. Это что-то вроде клятвы в верности.

На мгновение Мисора замешкалась, но потом подчинилась. В человеческом обличье чья-то кровь всегда казалась ей мерзкой на вкус, а кровь Хизер была особенно гадкой, может, потому, что привязывала лисицу к ней. Желая хотя бы причинить королеве боль, Мисора вонзила клыки ей в руку, сделала жадный глоток. Хизер сморщилась и сжала зубы. Символы на ошейнике засветились, крепление защёлкнулось и слилось, так что теперь артефакт нельзя было снять до самой смерти Мисоры. Безвыходное положение.

Подобные артефакты когда-то сделали верры, но они редко встречались. Кто бы мог подумать, что один завалялся в недрах дворца. И если бы о нём знал Лонгрен, воспользовался бы так же? Мисора содрогнулась от мысли, что уже могла быть мертва. Теперь она вечная рабыня. Ошейник будет подавлять волю, ей придётся служить так, как захочет хозяйка, ведь если та погибнет, лисица тоже умрёт. Однако случись что-то с Мисорой, Хизер останется невредима. Неравное положение. Хозяин может жить без зверя, а зверь без хозяина – нет.

– Достаточно, – сказала Хизер, оттянув Мисору от ладони за волосы. Женщине хотелось доставлять ей боль и дальше, но какая-то невидимая сила сковала её, заставила отстраниться. – Обратись, – приказала Хизер.

Мисора и не помнила, когда в последний раз принимала звериный облик. Если долго не возвращаться в него, процесс доставляет страшную боль. Хизер отошла, освободив пространство камеры. Мисоре хотелось отказаться, но она не смогла, только зарычала. Королева испытывала власть. Встав на четверики, женщина воззвала к своей внутренней сути. Хизер услышала хруст костей. Мисора вскрикнула и неестественно выгнулась. Её черты стали искажаться. Лицо удлинилось, превратившись в морду, конечности обернулись лапами. Вскоре перед королевой оказалась белая лисица с ошейником, что стояла и смотрела на хозяйку, готовясь выполнить любой приказ. Хизер почувствовала удовлетворение.