Пепел и Слава
- -
- 100%
- +
Клим, тот самый, чьи шёпоты стали трещиной в их мире, открыл глаза. Он был бледен, губы сухие, но взгляд был уже осознанный. Жюли стояла рядом. В руке была вода.
– Попей.
Он взял флягу, пил медленно, потом… замер.
Смотрел на неё долго.
– Я тебя знаю, – выдохнул он.
Жюли не отступила, только кивнула.
– Да. Мы были в одном штабе. Ты был при связистах.
Клим моргнул.
– Лара. Ларош. Ты… ты тогда переводила для Бонара…
– Только донесения. И… медицинские приказы.
Он смотрел всё так же.
– Но однажды… ты стояла, когда повесили невиновного. Ты смотрела, и не сказала ничего.
Жюли отвернулась.
– Я не могла.
– А должна была? – голос его дрогнул. – Ты знала, что он не виновен. Просто у него был медальон. Русский.
Андрей слушал это всё от стены. Он не вмешивался пока, но теперь шагнул ближе.
– Это правда?
Жюли не обернулась.
– Да. Это было. Я… была там. И молчала. Если бы заговорила, меня бы убрали, или хуже сделали предателем и повесили бы.
Клим снова закрыл глаза.
– А потом ты исчезла. Мы думали, что тебя казнили, или ты ушла к своим. А ты…
– Я ушла ни к кому. Просто ушла в никуда, пока не нашла здесь.
Пауза.
– Но ты всё равно была частью этого. Значит… – Клим замолк, потом продолжил. – Ты спасла меня? Или хотела снова перевести приговор?
Андрей сжал кулаки.
– Хватит. Он бредит. Всё путает.
– Я не путаю, – сказал Клим. – Она была молчанием, а теперь… теперь, говорит. А мы не знаем, чему верить.
Он снова закрыл глаза.
Жюли посмотрела на Андрея.
– Я не оправдываюсь. Я просто говорю. Я не герой. Я не жертва. Я свидетель. И да, я молчала, но теперь не могу.
Андрей посмотрел на неё. Долго.
– Я не знаю, что мне страшнее: то, что ты молчала тогда…
Пауза.
– Или то, что теперь ты говоришь, а я не уверен, что слышу правду.
Тишина.
Снаружи снова слышались шаги, но теперь никто не входил. Деревня наблюдала, но не вмешивалась.
– Что ты хочешь от меня? – спросила она.
– Честность. Только эта честность должна идти, не из-за чувства вины, а из выбора. Сделай свой выбор в пользу честности.
– Тогда слушай, я спасаю не ради прощения. Я спасаю, потому что если не спасу, останусь навсегда той, кто стояла в толпе и молчала. Я сделала ошибку, я ее признала, и делаю, то, что должна.
Клим снова уснул. Осталась лишь тишина, которая звучала в тишине как приговор, который теперь должен вынести он – Андрей.
Она собирала вещи молча. Бинты, записки, тряпки, один медальон, спрятанный между страниц старой тетради. Андрей сидел у стены. Он не вставал, не мешал.
– Я оставлю настой, – сказала она. – У мальчика ещё держится температура.
– Хорошо.
Он не смотрел на нее, смотрел в сторону. Андрей понимал, что он не должен давить на Жюли, поэтому старался не смотреть на нее.
– Клим будет дышать. Его нужно повернуть на бок ночью.
– Я понял.
Жюли подошла к двери, остановилась, не обернулась.
– Я не хочу, чтобы ты просил меня остаться.
– Я и не собирался.
– Потому что боишься предательства?
– Потому что боюсь, что если попрошу, ты уйдёшь не от них, а от меня.
Она стояла. Рука на косяке. Голова опущена.
– Я думала, что если переживу бой, выживу.
– А теперь?
– Теперь понимаю, что самое страшное это жить, когда тебя не принимают живой.
Она вышла, аккуратно и тихо прикрыв дверь. Жюли просто растворилась в утре, как дымка.
Пашка стоял у сарая. Андрей прошёл мимо него.
– Она ушла? – спросил мальчик.
– Да.
– Ты её отпустил?
Андрей остановился и долго не отвечал. Потом сказал:
– Я не держал её. Это не одно и то же.
– Она была плохая?
– Она была… человеком.
Пашка подумал. Потом сел на землю.
– Моя мама говорила, что если кого-то не удерживают, значит, ему самому надо уйти. А если удерживают и он уходит, значит, он ушёл ещё раньше.
Андрей сел рядом.
– Ты много знаешь для своего возраста.
– Потому что часто молчу, а молчание оно рассказывает больше, чем слова. Я умеют слушать и слышать.
Женщины в деревне снова стали приносить воду. Мужчины смотрели на Андрея с настороженностью, но без злобы.
Староста подошёл вечером.
– Она ушла?
– Да.
– Лучше. Тяжело с ней. Это не как с врагом, а как с тем, кто мог бы стать своим, но не стал. Это еще хуже. Не понятно.
– Это хуже?
– Да, потому что тогда всё про нас, а не про неё. Мы должны принять решение, и мы отвечаем, точнее я. На мне хутор, на мне люди. Я в ответе за их жизни. Это мой крест.
Андрей остался с раненым и с деревней, которая больше не шепчет, но всё равно не говорит. Ночью он долго не мог уснуть смотрел на небо без луны.
И впервые за много месяцев он чувствовал себя по-настоящему одним. Она ушла без крика, но боль осталась, как вино, разлитое в землю. Сначала было только пятно, а потом все ушло в корни.
Андрей нашёл её на рассвете. За деревней, где дорога превращалась в тропу. За тропой были каменные руины, когда-то это была часовня. Теперь это были обломки истории. Не было ни креста, ни двери. Стояли только стены, обросшие мхом и тишиной.
Жюли сидела у стены. Её взгляд был обращен на огонь, который не горел. На место, где он, может быть, когда-то был.
– Ты долго шёл, – сказала она, не поворачивая головы.
– Я знал, куда идти.
Он подошёл ближе, но не садился. Андрей стоял, смотрел на неё, как на чужую. И как на ту, кого помнил слишком близко.
– Почему ты здесь? – спросил он.
– Потому что здесь никто не ждёт.
Пауза.
– И потому что, когда стены рушатся, можно услышать, что осталось.
– А что осталось?
– Слова. Те, которые мы боялись сказать, или которые ты боялся сказать.
Она повернулась. Уставшее красивое лицо смотрело на Андрея.
– Жюли, я…
– Я не вернусь, Андрей. Не потому что не хочу, а потому что не могу быть там, где каждый взгляд вопрос, и ни один из них просьба остаться. Это слишком тяжело для меня, прости.
Он сел рядом.
– А если я попрошу? Без слов. Просто быть со мной?
Жюли прикрыла глаза.
– Тогда ты будешь не тем, кто прощает, а тем, кто несёт, а это тяжелее. Я стану твоей не подъемной ношей. Ты сможешь нести меня некоторое время, но потом все равно тебе придется меня оставить. Тогда лучше сделай это сейчас.
– Я не хочу прощать. Я хочу быть рядом. Даже если не понимаю тебя до конца.
Пауза.
– Почему?
– Потому что иначе я останусь тем, кто смотрел, как уходит тот, кто уже выбрал остаться со мной. Тогда я буду предателем, а я этого не хочу. Меня и так будут считать предателем в армии, я не хочу предать того, кого люблю.
Она кивнула, она все поняла.
– Я была частью их, но только не душой. Я слушала, переводила, но сердце было отдельно. Только… я слишком долго делала вид, что этого достаточно. Я душила себя, душила внутри себя эмоции.
– А теперь?
– Теперь я хочу, чтобы хоть кто-то знал, что я не герой и не злодей. Я человек с пустотой внутри, которую можно заполнять или прятать. Я хочу прожить полную жизнь, хочу не прятать больше себя настоящую.
Он взял её ладонь.
– Я не стану заполнять, но буду рядом, пока ты сама не скажешь, что там осталось.
Солнце поднималось легко, как будто не знало, что под ним развалины.
Жюли сжала его пальцы.
– Это было не про вину. Это всё про выбор человека. И я… выбрала.
– Что?
– Я выбрала не жить в тени, не молчать при жизни. А еще я больше никогда не буду просить быть понятой, я просто буду с тобой рядом.
Андрей кивнул. Они продолжили сидеть среди камней, среди прошлого. Они не обнимали друг друга, не клянясь в вечной любви. Они просто сидели в тишине, которая больше не казалась им судом.
Оба понимали, что истину не нужно прощать, её нужно разделить. И тогда даже пепел слов может стать началом, если рядом тот, кто не боится быть рядом.
Глава 4. След в тумане.
Они ушли на рассвете без провожающих. Деревня спала или делала вид. Только один силуэт стоял у края забора. Мальчишка, у которого в руках был платок.
Пашка подошёл к ним. Он не смотрел в глаза.
– Это мамин. Он у неё был всегда, когда она боялась.
Павел протянул его Жюли.
– Теперь это нужнее тебе, чтобы не забывала, что страх тоже бывает родным.
Жюли кивнула и с нежностью приняла его.
– Спасибо, Паша.
Андрей только положил руку мальчику на плечо. Потом он сделал шаг, второй, третий и лес принял их, как своих.
Тропа была узкая, сырая. Ветки хлестали по лицу, как память. Они не говорили долго, просто шли.
Когда солнце поднялось выше, Андрей нарушил тишину.
– Мы идём, а ты даже не спрашиваешь куда.
– Потому что это не важно, важно зачем.
– А зачем?
Жюли задумалась, потом сказала:
– Чтобы проверить, живы ли мы. Только это не по сердцебиению, а по следам. Если следы остаются, значит, мы всё ещё часть этого мира.
– А если они исчезнут?
– Тогда кто-то всё равно скажет: «Здесь шёл человек» и этого хватит.
День был тихий, даже птицы не пели. На одном повороте дорога вышла к просеке. Дальше рас кинулось поле. Там, вдали был виден столб тонкого дыма.
– Что это? – спросила она.
– Лагерь. Может, армейский, а может беженцы.
Они остановились.
Андрей прислушался, потом сказал:
– Пойдём медленно. Без оружия на виду.
– Ты снова командуешь.
– Не могу иначе. Привычка.
– А я и не возражаю, потому что знаю, ты ведёшь не туда, где легче, а туда, где – по совести. Поэтому я всегда пойду за тобой.
Когда они шли мимо оврага, Жюли вдруг сказала:
– Ты веришь, что где-то есть место, где нас никто не спросит, кем мы были?
– Нет, но я верю, что мы можем стать теми, кем хотим быть. Даже если каждый день будем за это платить.
Она кивнула.
– Тогда я буду идти с тобой, пока платёж не станет слишком дорогим.
– А если станет?
– Тогда я сама скажу тебе об этом. Я не исчезну просто так, не предам, я просто скажу, что настало время.
Позади них оставалась деревня, тишина, имя, которого больше никто не называл. Впереди – поле, дым, и, может быть, кто-то, кто ещё не знает, что такое быть найденным в мире, который давно всех потерял.
Они не знали, куда идут, но знали, что назад – нельзя. И это уже было движением, а значит жизнью.
Лагерь был устроен в низине, между соснами. Приглушённые, укрытые костры грели людей. Люди не спали, но и не говорили. Их лица были как одежда, давно не стиравшаяся: тусклые, потертые, но всё ещё держащие форму.
Андрей остановился первым, и поднял ладонь в знак мира. Жюли замерла рядом. Из тени вышла слепая женщина, с куском ткани, повязанным на глаза.
– Кто вы? – спросила она, не пугаясь.
– Мы путники. Ищем дорогу.
– Здесь её нет. Здесь только те, кто остались и выбрали жизнь.
Она говорила уверенно, словно зрение было лишь мелочью.
К ней подошёл высокий мужчина в изношенном, но аккуратном плаще. В руках у него был нож, опущенный вниз.
– Всё в порядке, Ева, – сказал он. Теплый голос, почти учительский. – Пусть подойдут. Мы не стреляем в тех, кто не стреляет первым.
Андрей кивнул.
– Андрей. Это Жюли. Мы были в деревне к югу. Ушли, когда стало тесно.
– Алексей, – представился он. – Мы остатки. Нас одиннадцать. Было больше, но остались те, кто уже не бежит, идём медленно. Куда идти мы не знаем, но мы идем вместе.
Жюли присела у костра. Её глаза скользнули по лицам. Дети. Две женщины. Один старик с простреленным плечом. И мальчик с ожогами на ногах.
– У него рана. Её надо обработать.
– Ты врач? – спросила Ева.
– Медик. Переводчица. Смотря для кого.
– Здесь ты нужна. Помоги, если знаешь.
Жюли подошла к мальчику. Он не плакал. Только смотрел на неё. Она достала бинт, бутылочку с жидкостью. Осторожно начала промывать рану. Мальчик дёрнулся.
– Потерпи немного. Я постараюсь сделать перевязку быстро.
Он кивнул, и почти по-взрослому сжал зубы.
Алексей сел рядом с Андреем.
– Долго шли?
– Достаточно, чтобы молчать стало привычкой.
– Значит, живы. Пока идёшь, значит, не умер еще, главное не останавливаться.
Андрей не ответил, но почувствовал, этот человек говорит слишком правильно.
Вечером, когда лагерь засыпал, Ева подозвала Жюли.
– Он был учителем. До войны. Так говорит. Так слушает. Но… у него шаг чужой. Не злой. Но не свой.
– Что вы хотите сказать?
– Он спас нас. Кормит. Помогает. Но его сны очень громкие. Он говорит ночью, кричит. На других языках. Один из них французский.
Жюли замерла.
– Французский?
– Да. Ты знаешь, что это значит?
Она кивнула.
– Пока нет, но узнаю.
Андрей лежал у дерева. Смотрел на небо. Его рука лежала рядом с саблей. Жюли легла рядом, не касаясь его.
– Его голос… – прошептала она. – Я слышала его. В штабе. Несколько раз. Он не был офицером, но передавал приказы словами, не письменно. Это значит…
– Он связной, или хуже.
– Мы должны ждать и наблюдать за ним. Он не глуп, но и не безопасен.
– Ты боишься?
– Не за себя. За тех, кто поверил ему.
Он был тенью, ставшей костром. Согревал, но если приблизиться слишком, можно было обжечься.
Ночь опустилась, как занавес. Без звёзд. Без лая. Только дыхание спящих, тянущееся, как старая пряжа. Андрей не спал. Тело лежало, а слух был острым, как нож.
Он услышал лёгкие, уверенные шаги. Потом услышал голоса. Один точно. Второй тише. Не ответ, а звук. Как если бы кто-то слушал или ждал.
Он осторожно поднялся. Жюли открыла глаза.
– Что?
– Тсс.
Он вышел за пределы круга костра. Тени леса приняли его. Он двигался без звука. Через несколько шагов Андрей остановился. Голос был узнаваемый, спокойный. Это был тот самый голос.
– …la route est sûre. Demain, au lever du jour. Pas plus de quinze.
(…дорога безопасна. Завтра, на рассвете. Не больше пятнадцати.)
Андрей замер. Сердце било в висках. Тишина, потом снова голос.
– Ils sont faibles. Deux anciens, une femme. L’enfant est brûlé. Aucun danger réel.
(Они слабы. Двое стариков, одна женщина. Ребёнок обожжён. Реальной угрозы нет.)
Он узнал голос. Это был Алексей. Тот, кто не должен был знать этот язык так, как знают свои.
Тишина, потом шорох и снова тишина.
Андрей вернулся в лагерь. Жюли ждала.
– Французский? – прошептала она.
– Да. Уверенно. Без акцента. Как связной.
Она прижалась к дереву.
– Он говорил о беженцах?
– Да. Назвал их слабыми. Указал число. Упомянул ребёнка. Всё точно. Как отчёт.
Жюли закрыла лицо руками.
– Я слышала его раньше. В штабе маршала Мюрата. Он передавал координаты. Редко. Но его звали… не Алексей. Его звали Фарже.
Андрей замер.
– Француз?
– Не совсем. Родился в Минске. Вырос в Бордо. Два языка с детства. Работал с армией как связной, но потом он исчез. Все думали, погиб. А он…
– Он здесь. Среди них.
– И они ему верят. Потому что он добр. И потому что никто не ждал, что опасность будет такой вежливой.
Они долго сидели у дерева, не говоря ни слова, потом Андрей встал.
– Я поговорю с ним. Не как солдат. Как человек. Если он врёт он покажет это.
– А если он не покажет?
– Тогда решим, что с ним делать.
Он был опасностью, которую не видно. Не клинок, а улыбка. Не враг, а предатель. И потому он был ещё страшнее.
Утро было без цвета. Всё – серое: небо, лица, трава. Даже дым от костра казался уставшим.
Алексей сидел у обрыва. Рядом – кружка, нож, кусок хлеба. Всё было обыденно. Только тишина между движениями была слишком правильной. Андрей подошёл. Без сабли. Только с вопросами.
– Можно?
– Конечно.
– Хорошее место. Видно далеко.
– И слышно тоже.
Пауза.
– Сколько вы с ними? – спросил Андрей.
– С этой группой я третий месяц. До этого были другие. Не дожили.
– Ты знаешь французский?
Алексей посмотрел прямо.
– Да. С детства. Мать гувернантка. Отец инженер. Говорили на двух языках.
– А по ночам ты говоришь с деревьями? Или с кем-то, кто ждет за ними?
Молчание. Долгое. Тяжёлое.
Алексей кивнул.
– Значит, ты все слышал.
– Что ты передаёшь?
– Неважно.
– Мне важно.
Алексей улыбнулся без насмешки.
– Это не изменит ничего. Я говорю с теми, кто платит. Потому что у них есть план. А у остальных только страх, и нет будущего.
– Значит, ты шпион?
– Нет. Я наблюдатель. У них. У вас. У себя.
Жюли подошла тихо, но твёрдо.
– Ты был в штабе. Под именем Фарже. Ты передавал. Ты давал сигналы. Слова это были приказы. Кто и куда. Я слышала.
Алексей взглянул на неё.
– И ты тоже передавала. Помнишь? Только твои приказы не всегда становились смертью, а мои становились. И что теперь? Убьете меня?
– Я изменилась.
– А я остался прежним.
Пауза.
Андрей присел.
– Что у тебя в рюкзаке?
– Еда. Ткань. Карта.
– Покажи.
Алексей замер, потом молча, протянул рюкзак. Андрей достал карту. На ней были обведены кружки, линии, пометки. Почерк мелкий, но аккуратный. В углу был символ: трезубец, перечёркнутый углем.
– Это что? – спросил Андрей.
– Это значит: «Люди есть. Вооружения – нет. Доверия – частично». Такой знак даёт им ориентир. Не убивать сразу. Посмотреть. Решить.
– То есть, ты живой флаг? Ты говоришь, кому жить?
– Я говорю, кому можно смотреть в глаза, а в кого сразу стрелять.
Жюли подошла ближе.
– Ты не за них. Не за нас. Ты за себя. За деньги. Ты мерзавец!
– Да, потому что если я стану за кого-то, то я погибну. А так я ещё здесь и я жив мадам.
Пауза.
– И что нам с тобой делать? – спросил Андрей.
– Что хотите. Убить? Молчать? Прогнать? Всё будет справедливо, потому что я не прошу. Я просто есть. И мне уже все равно.
Жюли отошла в сторону.
– Он не боится смерти. Он боится быть лишённым выбора.
Андрей долго смотрел на карту, потом сложил ее, и вернул в рюкзак.
– Мы ещё не решили, но ты больше не руководишь. Ни собой. Ни нами. С этого момента ты не один. И ты не свободен.
Алексей кивнул.
– Понял.
Он не был побеждён, но был открыт, а открытая опасность это уже не враг. Это зеркало.
Когда они вернулись в лагерь, лица были уже другими. Не удивлёнными, не злыми. Просто выжидающими. Все уже знали, или чувствовали, и потому молчали.
Ева первой нарушила тишину.
– Он говорил. Ты слушал. Теперь скажи мне. Он остаётся?
Андрей посмотрел на неё, потом на остальных.
– Он опасен, но не с оружием, а с тем, что умеет говорить нужные слова.
– А мы просим, – сказала женщина с ребёнком. – Не за него. За нас. Если он уйдёт, мы останемся без того, кто знает дорогу. Что нам делать?
– А если он останется, то может привести тех, кто убьёт вас всех.
Пауза.
Старик с простреленной рукой поднялся.
– Я убивал. На войне. По приказу. Но больше всего я боялся тех, кто убивал без приказа. Просто потому что мог. Он мог, но не убил. Пока. Значит, может не убивать и далее.
Андрей кивнул. Медленно.
– Он не останется, но и не умрёт, покрайней мере сегодня.
Все замерли.
– Он уйдёт. Один. Без оружия. Без координат. Без нас. Мы не дадим ему второй шанс рядом, но дадим шанс самому.
Алексей стоял у края круга, не спорил, только слушал.
– Я понял. Это больше, чем я ожидал. Спасибо.
Жюли подошла.
– Жить это не просто остаться. Это значит не предать больше. Попробуй использовать этот шанс с умом.
– А если я всё равно выберу себя?
– Тогда… ты будешь один. И не потому, что тебя выгнали, а потому что ты сам выбрал одиночество.
Он кивнул.
– Пожалуй, это справедливо.
Когда он ушёл, никто не провожал. Только тени деревьев шевельнулись, как будто снова что-то знали.
Ева подошла к Андрею.
– Спасибо. За то, что не стал богом. И не выбрал смерть.
Он посмотрел на неё.
– Я не бог. Я просто человек. Который не хочет, чтобы страх стал законом. Хватит смертей. Я больше не убиваю без необходимости.
Она улыбнулась.
– Тогда ты будешь нужен нам. Пока здесь ещё есть живые.
Жюли позже сказала:
– Ты выбрал по-доброму.
– Я не уверен, что правильно.
– Доброта это не альтернатива справедливости. Это способ остаться человеком.
Андрей смотрел в костёр.
– И если он вернётся? С армией?
– Тогда мы встретим их. Но не как жертвы, а как те, кто знали, на что шли. Мы встретим врага как положено, с оружием в руках.
Ночь спустилась не с угрозой, а с вопросом. И в ней впервые не было ответа, но был выбор. И был голос, который внутри сказал: ты сделал правильно. Потому что сделал не из страха, а из веры, а вера всегда спасает
Они остались живы, не потому что победили, а потому что не убили, и выбрали жизнь.
Глава 5. Ложь во спасение.
Полдень был сухим и тихим, как остриё штыка. Лес не шелохнулся, ветер затаился, а тени от сосен были ровными, как солдаты на параде. Слишком ровными, и слишком правильными.
Андрей услышал их шаги задолго до того, как появились силуэты. Шли трое. Плотно. Без слов. Без суеты. Шли, как те, кто здесь не гость, не грабитель, а власть.
Он вышел первым. Не с оружием. С телом открытым, но напряжённым, как струна. Жюли осталась внутри, за стеной, с Пашкой. Он ещё спал, сжав кулачки, будто во сне держал в руках что-то, что нельзя отнять.
Мужчины остановились метрах в десяти. Первый с ружьём, которое держал не как стрелок, а как палач. Второй с косой, опущенной вниз, но не убранной. Третий безоружный, но именно он был опасен. Узкое, скуластое лицо с коротким шрамом через щеку. Глаза серые, как небо перед грозой.
– Ты Оболенский? – спросил он сразу. Голос как шаг по льду: ровный, но с намёком на трещину.
– А ты кто? – спросил Андрей в ответ, не двигаясь.
– Шубин. Просто Шубин. А эти двое мои.
Он не представил имён, и это само по себе было жестом: имён они не заслужили, пока только роль.
– Говорят, ты жив. И планируешь жить дальше.
– Пока да.
– И не один?
– Нет.
– Женщина с тобой?
– Полька. Бежала от французов. Медик.
– И пацан?
– Нашли его на снегу. Был ранен. Я не бросаю своих.
Пауза. Шубин шагнул ближе. Внимательно смотрел, словно пытался вырезать истину из лица собеседника.
– Раньше такие, как ты, бросали все, и бежали так, что не остановишь. Дворяне. Князья.
– Я уже не князь.
– Посмотрим.
Он отошёл на шаг назад и махнул рукой.
– Костёр у вас есть?
– Есть.
– Сядем. Поговорим. Мы же в вас не стреляем пока что. Да и ты вроде тоже в нас нет. А в ногах правды нет, как думаешь?
У костра сидели молча. Жюли всё ещё была внутри, но слышала каждый звук. Один из людей Шубина с ружьём ел сухарь, не сводя глаз с порога. Другой, молча, точил косу, не глядя ни на кого.
Шубин сидел, не как будто его пригласили, а как будто он уже тут жил.
– Ты был под Бородино?
– Был.
– Видел, как наши падали?
– Видел.
– И ты французов спасал?
– Я спас человека. Он не стрелял. Он истекал кровью.
Шубин усмехнулся. Без радости.
– Значит, ты не солдат.
– Уже нет.
– А кто тогда?
– Человек, который больше не знает, на какой стороне должен стоять.
– Это плохо. Люди без стороны долго не живут. Их топчут и свои, и чужие.
– Возможно.
– Ты читаешь?
– Иногда.
– Знаешь, что говорят книги?
– Говорят разное.
– А мне однажды попалась такая: "Ложь – это не предательство, если она спасает тех, кто рядом."
Он усмехнулся.
– Забавно, правда? Мы же всё любим правду, но почему то выживаем только за счёт лжи.
Дверь скрипнула. Жюли вышла медленно, как в воду, которую не знаешь тёплая или смертельно холодная. Пашка остался внутри.
Один из людей Шубина напрягся. Пальцы легли ближе к спусковому крючку. Шубин поднял ладонь.