- -
- 100%
- +
Анна
Безмятежную тишину столовой прерывают восьмичасовые новости, которые включает мой работодатель и хозяин этого дома, едва войдя в просторное помещение.
Я окидываю его недовольным взглядом и даже покашливаю, но мужчина меня начисто игнорирует. Ни «здрасьте» вам, ни «как дела?», словно мы с его дочерью не чаёвничаем в этой же комнате.
– Папа! – радостно восклицает Ксюша, но мужчина отрезает:
– Ксения, допивай свой чай поживее и отправляйся наверх.
Ксюша обиженно фыркает в чашку и предпринимает ещё одну попытку:
– Папочка! Я та-а-а-а-ак скучала! Ты же свозишь меня с няней Аней завтра в зоопарк?
– Ксеня, пожалуйста. Допей свой чай и ступай спать! – раздражённо отмахивается от малышки этот остолоп. – У меня много дел, зоопарк придётся отложить.
Ксюша насупливается. Допивает чай. Встаёт из-за стола.
– Вообще-то, ты нам обещал! – медленно выговаривает девочка. – Ты что, обычный врунишка?
– Вообще-то, Ксения, не припомню, чтобы когда-то позволял тебе разговаривать в таком тоне. Хочешь остаться без сладкого на целый месяц? Так я тебе быстро это устрою.
Девочка топает ножкой:
– Ты, папа, злой аллигатор, ясно тебе?
Мужчина удивлённо смотрит на дочь, словно только сейчас заметил её присутствие.
– Что-что ты сказала?! Кто я?!
– Ал-ли-га-тор! – с довольной моськой повторяет пятилетка, а я замираю. Если она проболтается, мне конец!.. – Так Пуговка говорит.
– Какая ещё пуговка? – метнув в меня подозрительный взгляд, спрашивает Ксюшу отец.
– Ну, Пуговка, пап. Ты её не знаешь.
– Это твоя новая подружка? – Олег морщит лоб, и я не могу сдержать улыбки. Наконец он сбросил маску расчётливого бизнесмена и снова стал собой. Заботливым папой очаровательной крошки. – Имя у этой пуговицы есть?
– Она не пуговица, – обижается Ксюша. – Она – Пуговка. Ты что же, папа, такой образовательный, а «Папиных дочек» не смотрел?
– Ах, Пу-у-у-у-уговка! – протягивает мой босс, покрываясь красными пятнами. – Из «Па-а-а-апиных дочек»! Ксения, ступай чистить зубы, сейчас я приду и почитаю тебе сказку.
– Нянь Аня, пойдём скорее чистить зубы, – заговорщицки шепчет Ксюша, протягивая мне руку. Понимает, значит, как подвела меня, выдав наш маленький секрет.
– Анна Евгеньевна, я попрошу вас задержаться, – отрезает хозяин дома тоном, не терпящим отлагательств.
– Ступай, Кнопочка, – подмигиваю я малышке.
– Папочка, не сердись на няню Аню, ну пожалуйста, а то я правда убедюсь, что ты ал-ли-га-тор! – совершенно некстати вставляет Ксюша, чем только злит своего отца.
– Ксения! Я считаю до трёх! Один… – начинает он, и малышка бросается наутёк.
Стоит ей только скрыться из виду, как её папочка, пышущий праведным гневом, обращает всё своё внимание на меня. Обходит стол и возвышается надо мной.
– Анна Евгеньевна, что из моей просьбы ни в коем разе не включать моей дочери телевизор осталось за пределами вашего понимания?! – рявкает он так, что я подпрыгиваю на стуле.
– П-простите, Олег Фёдорович, – лепечу я. – Я решила, что…
– Здесь только я решаю, что дозволено моей дочери, а что – нет! Если я запретил смотреть телевизор…
– То, вероятно, вам не стоит и самому его смотреть! – не выдерживаю я.
У мужчины округляются глаза. Что, большой босс, не ожидал такого?
Я набираюсь смелости и сдержанно добавляю:
– Это крайне непедагогично! Какой пример вы показываете Ксюше?
– Та-а-ак! – не поддаётся он на провокацию. – Мы не о моём поведении разговариваем! Вы, Анна Евгеньевна, допустили непозволительную оплошность, нарушили наши договорённости… – Не сдержавшись, я фыркаю и закатываю глаза, что не остаётся незамеченным работодателем. – Вы осознаёте, с кем разговариваете?! Знаете, кто я такой?
И в этот момент в вечерних новостях начинается новый сюжет и репортёр самым наглым образом вклинивается в наш разговор:
– Фигурантом громкого скандала стал Олег Фёдорович Аторов, владелец крупной фармацевтической компании «Атор Фарма», которого в народе давно называют просто Олег Атор…
Я прыскаю со смеху, но вовремя маскирую неуместный звук покашливанием.
– Вы издеваетесь, Анна Евгеньевна? – ехидно спрашивает Аторов.
– Ну что вы, Олег Фёдорович! Я прекрасно знаю, с кем разговариваю! Сам Олег Атор! – Вот сейчас самое время замолчать, но это выше моих сил. – Аллигатор.
Ну всё! Кажется, попала! Ох, и шуму сейчас будет!
Но мужчина протяжно выдыхает и наклоняется ниже. К самому моему лицу.
– А вы, значит, язва, Анна Евгеньевна? – Стальные глаза упираются в мои губы, которые саднит и покалывает от этого взгляда. – Коготочки выпустить решили? Только я ведь тоже кусаться умею!
– И что же вы сделаете, злой аллигатор? – выдыхаю ему в лицо. Сердце заходится от частых ударов, а руки начинает потряхивать, когда мужчина медленно сокращает и без того скудное расстояние между нами.
– Я передумал, – шепчет он в мои губы. – Не хочу кусать. Укротить хочу.
Я чувствую его тепло на губах. Мятное дыхание дразнит рецепторы, наполняя рот слюной.
Колкая щетина касается нежной кожи. Сталь приковывает взгляд. Воздух вокруг потрескивает от напряжения, возникшего между нами.
Кажущиеся мне высеченными из камня губы, идеально полные, мягко касаются моих губ…
– Па-а-а-ап! Не ешь мою няню! – кричит Ксюша. – Я пошутила! Ты никакой не ал-ли-га-тор!
Глава 1. Новый дом
Анна
«Решением суда ходатайство об условно-досрочном освобождении гражданки Романовской А. Е. принято удовлетворить.»
Под мерный стук колёс железнодорожного состава я устало прикрываю глаза. От обилия запахов с непривычки свербит в носу. Четыре с половиной года колонии-поселения кажутся мне обезличенным чистилищем для заблудших душ, коей, несомненно, являюсь и я сама.
В плацкартном вагоне пахнет жареной курицей, вареными яйцами, человеческим потом. Тамже не было никаких запахов. Не пахло постельное бельё после стирки, не пахли капустные щи, даже товарки по несчастью и те не пахли… Или таким образом мой организм сопротивлялся, чтобы выжить, когда я уже перестала бороться?
Спустя долгие восемь часов я ступаю на низенький перрон станции-пятиминутки. Несмотря на поздний – или, скорее, ранний – час прибытия, меня здесь никто не встречает. Никто не ждёт. Поэтому я кутаюсь в плащ, совершенно не подходящий для январской погоды, даже южной, и торопливо иду по знакомым улочкам маленького городка в сторону дома.
За прошедшие годы словно ничего и не поменялось. Это странно, учитывая, как сильно изменилась я сама. Перекошенная дверь подъезда распахнута настежь, на лестничных пролётах не горит свет, стены, исписанные повзрослевшими за годы моего отсутствия подростками, пока только мечтают о ремонте.
Я поднимаюсь на последний этаж, отыскиваю в негустых пожитках ключ и вставляю в замок.
Пытаюсь.
Да только он не подходит.
Я снова и снова предпринимаю бесполезные попытки, борясь с подкатывающими слезами, пока дверной замок не щёлкает трижды и передо мной не образуется узкая щель.
– Явилась, Анька? – звучит недовольный голос из темноты.
Свет вспыхивает, и я вижу свою родную тётку.
– Тёть Зина? А вы как тут..? Что тут..? – непонимающе бормочу я. – Что вы делаете в моей квартире?
– Твоей? – зло усмехается та. – Ты, дрянь такая, думаешь, я тебе позволю позорить семью, память о матери позорить, после того, что ты учудила? Выписали мы тебя, Анька, всё по закону, так что ступай, куда шла!
Дверь приоткрывается чуть шире, и тётка выставляет на лестничную клетку старенький чемодан.
– Я тут тебе собрала что получше. На первое время хватит, а там… хочешь к Виталику иди, хочешь на панель… Сюда, главное, не приходи. Здесь теперь Светочка с мужем живёт. Повезло, что они в отпуске, а я цветы полить приехала да заночевала… Позор-то какой! Мы думали, тебе совести хватит исчезнуть молча, так нет…
– Это моя квартира, – упрямо говорю ей, вытирая слёзы.
– Уже нет. Светочке рожать скоро, о сестре подумай, убогая. Ей как людям в глаза смотреть, что ты из тюрьмы вышла и молодой семье жизни не даёшь? Мужу она что, по-твоему, сказать должна?
– Это моя квартира… – слабо отбиваюсь я. – Вы не имеете права…
– Да кто тебя, зэчка, слушать станет? – она вздыхает, тянется куда-то и протягивает мне выписку из домовой книги, где чёрным по белому говорится, что…
Я действительно здесь больше не прописана. Выписана. Незаконно. Но прямо сейчас у меня нет ни сил, ни желания разбираться в этом безобразии. И тем более учинять скандал.
Особенно, когда тётка шипит сквозь стиснутые зубы:
– Убирайся, Анька, подобру-поздорову! А то ж я и соседей кликнуть могу! Здесь все знают, что ты за тварь, якшаться не станут, убьют до смерти, и поминай как звали…
Дверь хлопает прямо перед моим носом, и я снова погружаюсь в темноту южной ночи. Хочется взвыть от боли, от несправедливости. А ещё больше – рассмеяться от души. Но я забыла, как это делается.
Со своей котомкой и чемоданом наперевес, размазывая по лицу слёзы, спускаюсь по лестнице, раздумывая, как поступить дальше.
Не так я, конечно, планировала. Словно планировала, – зудит в голове противный голосок. Абсолютно правильно зудит. Я никогда не задумывалась над тем, что будет после.
До я просто знала, что иначе не получится. Когда принимаешь самое тяжёлое решение в своей жизни, ещё как-то пытаешься взвешивать все его стороны. Приняв его, становится одномоментно всё равно. А претворив его в жизнь, мечтаешь уже лишь об одном. Поскорее окончить этот путь, ведь к этому моменту обувь твоя становится просто неподъёмной. Но никто и не обещал, что будет просто, так ведь?
И словно мне мало было разговора с тётушкой, между третьим и вторым этажом ручка чемодана отваливается с тихим скрипом, а сам чемодан скачет по лестнице вниз, пока не врезается в преграду.
Глаза, хоть и привыкшие немного к темноте, всё равно пока не различают деталей – лишь размытые силуэты и очертания. Спина покрывается холодным потом, ведь передо мной стоит человек. Крупный мужчина, если быть точнее.
Он сосредоточенно пыхтит, пялясь на мой чемодан. По лестничному пролёту разливается стойкое этиловое амбре, и я понимаю: мужчина пьян.
Памятуя о словах тётки Зины, я уже подумываю, может, бог с ним, с чемоданом? Я ведь даже не знаю, что за барахло в нём лежит! Поднимусь тихонечко повыше, к самому выходу на чердак, отсижусь там до рассвета и адьёс амигос. Прощайте родные пенаты, прощай родовое гнездо!
Но природное упрямство, позабытое за ненадобностью, берёт верх и кричит во всё горло: «Других вещей, Аня, у тебя всё равно нет, поэтому крайне нецелесообразно бросать их с этим бугаем. Может, он тебя и не признает?»
Как бы то ни было, а это правда. Глупо разбрасываться единственными вещами, когда не знаешь, чего ждать от утра.
Тихонько ступая на мыски, преодолеваю оставшиеся пару ступеней и расстояние до чемодана. Цепляю уголок кончиками пальцев, тяну на себя. Крохотный миг, и я смогу поднять его в руки и дать дёру. Что, собственно, и делаю, не откладывая в долгий ящик.
– А ну, стоять! – отмирает мужик, и я без труда узнаю его по голосу. – Кто такая?
Он наклоняется, обдавая меня запахом спирта, фокусирует зрение на моём лице и рассеянно говорит:
– Анька, ты?
– Здравствуй, Лёш, – сухо здороваюсь с Красавиным, некогда влюблённым в меня соседом и одноклассником.
– С ума сошла? – со внезапной обидой спрашивает он. – Заклюют ведь, дура!
– Так я, это… Пойду уже, наверно, – киваю я, начиная пятиться назад.
– Тебе есть куда? У тебя-то в квартире Светка с мужем теперь живёт, знаешь?
– Знаю, Лёшка, – шепчу я. Глаза непроизвольно наполняются слезами.
– Не реви, Анька. Пошли ко мне, до утра перекантуешься, а там решим, куда тебя определить. Да и вообще…
Что это за «вообще»мне не понятно. Голова гудит от стольких разных событий. Просто раскалывается. Поэтому я перехватываю чемодан поудобнее и иду за соседом.
В его квартире ничего не изменилось. Ни капельки. Словно только вчера я забегала к нему за тетрадкой, а сегодня – заскочила вернуть.
– Прости, не убрано у меня. У начальника цеха сын родился, вот пяточки и обмывали, – поясняет старый друг, сбрасывая в кучу вещи. Осекается и мнётся: – Прости, Ань.
Делаю глубокий вдох и безразлично отвечаю:
– Ничего страшного. Правда.
Он качает головой, но ничего не добавляет. Я чертовски благодарна ему за это.
Алексей наливает мне чай, сооружает пару бутербродов, и мы ужинаем. Молча. Разговаривать нам, по сути, не о чем.
– Ляжешь в зале. – предупреждает он, скрываясь в дверном проёме.
Минут через пять говорит, что постель готова, а сам отправляется в душ.
Я падаю на подушку прямо в одежде. Нет сил. Дальняя дорога, разговор с тёткой, встреча с Лёшкой… Каждое событие легло мне на плечи неподъёмным ярмом. Мечтаю уже уснуть, но тут из коридора слышится возня.
А через короткий промежуток времени в комнате, где я лежу, вдруг вспыхивает свет и раздаётся визгливый голос:
– А ты ещё кто такая, дрянь?!
Я щурюсь на свету, вглядываясь в тёмный силуэт в дверях. Который смотрит на меня. Узнавание приходит одновременно:
– Романовская?!
– Сергеева?
Бывшая одноклассница из дома напротив поджимает губы и решительно надвигается на меня.
– Зачем явилась, Анька? Ну зачем ты явилась?
Я медленно свешиваю ноги с дивана на пол и обхватываю себя руками. Как же я сегодня устала..!
– Я вернулась домой, но там… Словом, там теперь живёт моя сестра. Лёшка предложил переночевать у него, – ну вот зачем я оправдываюсь?! И было бы перед кем! – Стой! А ты чего здесь делаешь? С какой стати допрос устраиваешь?
Морщусь от вылетевшего слова, словно лимона кусок проглотила. И бывшая подруга недобро усмехается:
– Тебе не привыкать! – словом бьёт, как пощёчиной. Лучше бы ударила! Сил нет терпеть все эти пересуды. Даже закон сказал: довольно. Оттрубила положенное, всё, свободна. – Что смотришь? Зачем припёрлась? Ты же чудовище, таким не место в нашем городе. Мужики вообще поговаривали, чтоб тоготебя… ну, вначале. Потом подутихли. Я бы на твоём месте никогда бы не решилась вернуться…
– Твоё счастье, что ты не на моём месте, – выплёвываю я, поднимаясь. – И молись, чтобы тебе никогда не пришлось на нём оказаться!
Я хватаю многострадальный чемодан и иду к выходу. Люська подлетает, когда я уже стою в дверях.
– Ты же не вернёшься? Завтра, послезавтра? Ань, не возвращайся, – говорит она жалобно, но мне почему-то брезгливо. – Мы с Лёшкой пожениться хотели. Год уже вместе. У меня и ключи от квартиры есть. Я и пришла-то, потому что он звонил, как с работы выехал. Я видела, что такси подъехало, он в подъезд вошёл. Вот и собралась.
– Мне нет до этого дела, – успокаиваю её. – Совет вам да любовь!
– Ага, – продолжает ныть Сергеева. – Ты не дура, Анька. Будто не знаешь, что Лёшка одну тебя любит. Всегда любил. Он же бросит меня, раз знает, что ты вернулась, да ещё и в беде.
– Не переживай, Сергеева, я не собираюсь уводить у тебя Красавина.
– Да тебе этого и не надо делать! Сам побежит, словно ты не знаешь!
– Ты отмороженная или как? – не выдерживаю я. – Он мне не нужен, так понятно?
– Только ты ему нужна! – ноет Люська. – У него мать шейку бедра недавно сломала, я ухаживаю за ней. Отец два года назад инфаркт пережил. Сейчас лучше, но стрессы ни к чему…
– Ну и зачем ты мне всё это говоришь? Я-то тут причём?!
– Ань, богом тебя молю, уезжай из города. Лёшка всё потеряет из-за своей неуёмной любви к тебе! Родители ведь просто не переживут такого позора! На заводе его тоже турнут за связь с бывшей зэчкой. В городе все возненавидят… Ну ты должна понимать, где и с какими людьми мы живём. А ты… ты же чудовище, тебя все проклинают. Не будет тебе жизни здесь, да и Лёшку утянешь в это болото. А я его люблю.
Я смотрю на одноклассницу, а вижу только пустую и бездушную оболочку. Разве кто-то – хоть кто-нибудь из них – хотя бы раз задался вопросом, что мне пришлось пережить, как я докатилась до такого? Нет. Всем было абсолютно всё равно. А мне… и подавно. Эти ущербные люди, не видящие дальше собственного носа, не способны понять, что иногда самые кошмарные поступки мы совершаем из невероятно огромной, безграничной любви.
– Так что скажешь? – вырывает меня из невесёлых раздумий голос Люськи. – Исчезнешь просто? Не станешь Лёшке жизнь ломать?
Даже забавно, что на протяжении всей беззаботной жизни мы окружаем себя подобными людьми, которые готовы затоптать, отобрав последний ломоть хлеба! И ведь раньше я считала бывшую подругу чуткой и отзывчивой девушкой. А теперь она, прекрасно зная, что мне некуда податься, так просто толкает меня в заботливо приоткрытые двери в половине четвёртого утра в январскую ночь.
Я создаю подобие улыбки и киваю:
– Обещаю. Не навсегда, но увидимся нескоро. Встану на ноги и верну свою квартиру. А пока… будь счастлива, Люська.
От её перекошенного выражения лица в моей груди вспыхивает маленькая искорка радости. Пусть недоброй, неправедной. И пусть гаснет столь же скоро, едва затеплившись, но я чувствую это. Чувствую хоть что-то, кроме пустоты и боли.
С опостылевшим уже чемоданом шумно спускаюсь по лестнице, раздумывая, что делать дальше. Завтра, точнее, уже сегодня мне нужно отметиться в отделении полиции и получить справку. А там будет целый месяц, чтобы хоть как-то устроиться – найти работу и снять жильё.
Сейчас в моём кармане слишком мало денег, и я не могу себе позволить даже аренду койко-места. Большую часть причитающихся мне средств я уже истратила на дорогу, и мне едва ли приходится выбирать.
Возвращаюсь на вокзал и сажусь в зале ожидания. Здесь, хоть и прохладно, но всё же лучше, чем на улице. Сижу до восьми утра, так и не сомкнув глаз. Страшно, что обворуют и останусь я даже без этих скромных пожитков.
В отделение полиции иду через магазин. По пути перехватываю булочку и питьевой йогурт. Это единственная еда за сутки, не считая Лёхиных бутербродов. Какая же я жалкая! Такими темпами скоро начну скучать по тюремной баланде! А больше всего по нарам. Мне сейчас даже храпящая сверху Шурочка – двухметровая богатырша с копной рыжих кудрей – и та кажется лучше всего происходящего.
И словно мне мало того самого происходящего, на углу РОВД я нос к носу сталкиваюсь со свекровью. Бывшей, если быть точной.
Таисия Николаевна брезгливо поджимает губы и сощуривает свои ведьмачьи глаза. Делает несколько шагов ко мне и с размаху залепляет мне звонкую пощёчину.
– Дрянь! Ненавижу! Да лучше бы ты сдохла!
Она всё лупит и лупит меня по лицу, а я молча подставляюсь, сжимая руками чемодан. Смотрю прямо ей в глаза. Я не надеюсь, что она поймёт. Никто не поймёт. Но она, зная меня с самого рождения, могла хотя бы попытаться отыскать правду. Хотя бы для себя.
Её оттаскивает от меня молодой лейтенант, грозит упечь в обезьянник на трое суток, и я отмираю:
– Отпустите. Всё в порядке.
Он смотрит на меня с сомнением, а я, бросив последний взгляд на Таисию Николаевну, нащупываю в кармане бумажку, без которой я теперь не человек. Ну, на ближайшие полтора года точно. Если не вляпаюсь в какую-то другую историю.
Лейтенант коротко изучает запись и серьёзнеет:
– Пройдёмте, гражданочка. А вы, – строго смотрит на мою бывшую родственницу, – домой ступайте. Увижу, что снова драки учиняете, точно прикрою.
Женщина вскидывает подбородок и, игнорируя нас, гордо удаляется. Мне хочется тоже уйти, но я не могу. Без отметки я не смогу ни работать, ни жить, ни передвигаться.
Я провожу в здании полиции от силы полчаса, но тревога всё равно накатывает, сбивая и запутывая мою речь, когда я задаю уточняющие вопросы относительно своего положения. Особенно, когда я задаю самый главный вопрос:
– Скажите, обязательно ли мне жить здесь? Могу ли я, скажем, уехать в столицу, в любой крупный город?..
– Да, но в этом случае, вам необходимо отметиться в местном отделе. Данная процедура обязательна либо по каждому крупному перемещению, либо по месту регистрации раз в месяц.
– Я поняла, спасибо.
По крайней мере, мне не придётся уворачиваться от колких слов и пощёчин здесь, в моём родном городе. И хотя мне неизвестно, что ждёт в другом, я трачу последние деньги билет – куда хватает моих скудных финансов – и без сожаления покидаю малую родину.
И вовсе не специально, а по стечению обстоятельств, я схожу с поезда именно в том прибрежном городке, где теперь живёт Виталик.
У меня есть и его адрес, и номер телефона. Я знаю, где он работает. С кем живёт. Но последнее, чего я хочу, это обращаться за помощью к этому человеку. Да и не факт, что он захочет мне помогать… учитывая обстоятельства.
С чемоданом в обнимку иду до самой набережной и захожу в каждое заведение, коих тут немерено. Хоть сейчас и не сезон, но туризм развит достаточно хорошо, а значит, точки общепита работают круглогодично. А значит, существует вероятность, что на одной из таких точек для меня найдётся работёнка.
Я соглашусь на любую. Для начала. Будь то поломойкой или посудомойкой, для меня не важно. Работать по специальности я всё равно больше никогда не смогу, а заработать себе на жильё и на еду просто необходимо.
Но когда в каждом новом месте я получаю отказ, руки постепенно опускаются. А на город опускаются сумерки.
Я ухожу от набережной. Ближе к центру. Возможно, здесь отыщутся хоть какие варианты. Захожу подряд во все двери. Уже без разбора. На грани отчаяния.
От усталости и голода кружится голова. Истоптанные ноги в неудобных полуботинках гудят от боли, а руки – от тяжести старого чемодана.
Останавливаюсь у лавки в каком-то сквере. Пальмы жизнерадостно покачивают на ветру зелёными лапами, отбрасывая на газон причудливые тени.
Сажусь, вытягивая ноги. Кажется, сейчас самое время расплакаться и признать поражение. У меня нет денег. У меня нет дома. У меня нет никого.
Кроме Виталика, – услужливо подсказывает внутренний голос. Но от этого хочется плакать ещё сильнее. Иногда лучше на панель, чем просить помощи у кого-то. Но выбора у меня нет. Это конец.
Нехотя поднимаюсь и беру в руки чемодан. Поворачиваюсь и застываю.
Передо мной стоит маленькая девочка и внимательно смотрит на меня.
– Здравствуйте, – вежливо говорит она. – А кем ты работаешь?
– Медсестрой, – от неожиданности выпаливаю в ответ.
– В больнице?
– В детском саду.
– Жалко, – горестно вздыхает малышка.
– Почему жалко? Тебе нужно попасть в больницу?
– Нет. Я думала, ты работаешь с моим папой и отведёшь меня к нему.
Я напрягаюсь.
– Ты потерялась? Как тебя зовут?
– Меня зовут Ксюша, и я ищу папу, – отвечает она. – А тебя как зовут? Мне папа не разрешает разговаривать с незнакомыми людьми.
Славная и умная малышка. В дорогой одежде. Ухоженная.
Это плохо. Очень-очень плохо. Первый попавшийся патруль, и мне конец. Настоящий, а не тот, который я нафантазировала пять минут назад.
Но девочка смотрит выжидательно, а вокруг ни души. Я же не могу бросить такую кроху одну в центре города в вечернее время?
– Меня Аня зовут. – отвечаю ей и снова спрашиваю: – Ксюша, ты потерялась?
– Нет. Я гуляла с Галей во-о-о-он там, – крохотный пальчик показывает куда-то в сторону. – А во-о-о-он там работает мой папа.
– И ты ушла от Гали, чтобы найти папу? – уточняю я, и девочка кивает. – А ты знаешь, где именно он работает?
– Не-а.
– А фамилию свою знаешь?
– Ксюша А.
– Что это за фамилия такая? – озадачиваюсь я. – Ты в садик ходишь?
– Не-а. У меня была няня, она со мной занималась. Иногда мы ходили в развивайку. Когда я рисовала там рисунки, их подписывали «Ксюша А».
– Галя – это твоя няня?
– Нет, – смеётся девочка. – Ты что, Аня? Галя – это Галя.
Логично, но мне всё ещё ничего не понятно.
– А давай мы найдём Галю и спросим у неё, где работает папа? – предлагаю ей.
– А давай! – широко улыбается она и протягивает мне ладошку.
Не могу сдержать улыбку в ответ. Даже перехватывая чемодан одной рукой, чтобы взять девочку за руку, я всё равно искренне улыбаюсь ей.
Чего не делала уже очень давно.
За те пять минут, что мы с моей новой знакомой идём через сквер, она бесхитростно вываливает на меня все подробности своей коротенькой жизни.
Зовут Ксюша. Пять лет. Живёт в большом доме за высоким красным забором. Ей больше нравится белый и с зазорами, какой стоял раньше, но папа переделал на некрасивый. В доме красиво, как в музее. Но только у Ксюши в комнате можно заниматься всем, что только придёт в голову. В коридоре лучше не бегать.