- -
- 100%
- +
Я закрыла за ним дверь, чуть сильнее, чем требовалось. Щелчок замка прозвучал в тишине кабинета почти как точка.
Итак, что мы имеем?
Я вернулась к столу и снова разложила перед собой документы. Жертвы, по словам администратора из гостиницы, исчезали при странных обстоятельствах, и происходило это уже полгода. Не один случай, не два — целая цепочка, которую кто-то старательно пытался представить набором случайностей. Девушки были разного возраста, из разных семей, с разными привычками и кругом общения, но в их историях неизменно повторялось одно: в какой-то момент они просто исчезали, а затем их дела поспешно закрывались или задвигались подальше.
Да, всё это было странно. Слишком странно, чтобы считать совпадением. И в таком деле, как бы сильно ни хотелось сразу найти главную ниточку, важно было начать с основ. С того, что почти всегда оказывается надёжнее официальных отчётов: с людей, которые знали пропавших лично.
Я достала чистый лист и начала составлять список тех, с кем следовало поговорить в первую очередь. Родители, братья и сёстры, подруги, соседи, работодатели. Те, кто мог заметить перемены в поведении девушек перед исчезновением. Те, кто видел их в последний день. Те, кто слышал разговоры, сплетни, обрывки фраз, на которые раньше никто не обратил внимания.
Для начала нужно было опросить семьи пропавших. Живое горе редко бывает аккуратным и последовательным, но именно в нём иногда прячутся детали, которые не попадают в протоколы. Родственники могли вспомнить мелочь: странное письмо, незнакомца у дома, внезапное беспокойство, разговор, после которого девушка изменилась в лице. Любая незначительная подробность могла стать началом следа.
Я провела пальцем по списку имён и остановилась на одной фамилии. Владелец кондитерской.
┏─══─━══─⊱ ⊰─══━─══─┓
Глава 3
┗─══─━══─⊱ ⊰─══━─══─┛
ℋачать с него казалось разумным. Если не брать в учет что дочери кондитера так же пропали, то это заведение находилось в оживлённой части города, а такие места часто служат неофициальными центрами жизни. Там собираются соседи, заходят торговцы, служащие, девушки после работы, дети с поручениями от родителей. За чашкой чая и сладкой выпечкой люди говорят больше, чем собирались. Жалобы, слухи, чужие секреты, случайно услышанные разговоры — всё это могло осесть в памяти внимательного хозяина.
Решение было принято. Сидеть в кабинете среди пыльных бумаг больше не имело смысла. Настоящее расследование начиналось там, за окном, в узких улицах этого настороженного города, где каждый мог что-то знать.
Я шла через центральную площадь, и, хотя день уже давно вступил в свои права, улицы оставались поистине пустынными. Это особенно бросалось в глаза после тесных переулков, где каждый звук казался приглушённым стенами домов. Здесь же пространство раскрывалось широко и неуютно, будто сам город внезапно расступился, оставив меня одну посреди вымершего места.
Я невольно замедлила шаг. Было странно видеть центральную площадь такой безжизненной. В это время здесь должны были шуметь торговцы, спорить покупатели, бегать дети, скрипеть тележные колёса, звенеть дверные колокольчики. Но вокруг не было ни голосов, ни шагов, ни привычного городского гомона. Даже птиц почти не слышно. Только где-то далеко глухо стукнула плохо закреплённая ставня, и этот звук прокатился по площади слишком отчётливо, заставив меня оглянуться.
Лишь один старик, одетый в разрозненные лохмотья, сидел на земле у подножия старого фонтана. Сам фонтан давно не работал: в чаше вместо воды лежала грязь, несколько сломанных веток и почерневшие монеты, будто кто-то когда-то бросал их туда на счастье, а потом город разучился верить даже в такие мелочи. Фигура старика казалась почти частью этого запущенного места. Он сидел, поджав под себя ноги, тяжело качаясь из стороны в сторону, обняв себя руками и тихо бормоча что-то себе под нос.
Одежда на нём была настолько изношенной, что уже трудно было понять, из чего она когда-то состояла. Старое пальто с оборванным подолом висело на его худых плечах бесформенным мешком. Один рукав был надорван до локтя, другой перетянут верёвкой. На шее болтался грязный шарф, больше похожий на тряпку. Его седые волосы спутались, прядями падали на лицо, а длинная неопрятная борода двигалась вместе с губами, которые безостановочно шевелились.
Он не смотрел по сторонам. Казалось, старик вообще не замечал площади, домов, меня, всего окружающего мира. Его взгляд был опущен куда-то вниз, в щели между камнями, словно там, в грязи и пыли, он видел что-то недоступное остальным. Иногда он вздрагивал, будто слышал внезапный звук, но вокруг по-прежнему стояла тишина. Иногда его пальцы сильнее впивались в собственные плечи, и тогда качание становилось быстрее.
Его образ создавал мрачное настроение, но дело было не только в жалости или тревоге. В нём было что-то неестественное, какая-то пугающая отрешённость человека, который либо слишком много пережил, либо слишком много знал. Я не могла отделаться от мутного чувства, что в этом городе что-то не так. Это ощущение преследовало меня с самого приезда, но здесь, на пустой площади, оно стало почти осязаемым. Казалось, тишина не просто окружала меня — она давила, предупреждала, требовала уйти.
Оглядевшись и убедившись, что на улице действительно никого нет, я решила подойти к этому мужчине, надеясь, что он сможет рассказать мне хоть что-то полезное. Такие люди часто слышат больше, чем кажется. Их не замечают, обходят стороной, считают частью городского мусора, но именно поэтому при них говорят свободнее. Он мог видеть, кто проходил по площади ночью. Мог запомнить лица, имена, странные встречи. Мог знать слухи, которые не попадали в официальные отчёты.
Я остановилась рядом, оставив между нами небольшое расстояние.
— Простите, вас что-то беспокоит? — произнесла я осторожно.
Мой голос прозвучал в пустоте площади непривычно ясно. Старик резко замер. Его качание прекратилось так внезапно, что мне стало не по себе. Несколько секунд он сидел неподвижно, сгорбившись, будто не понял вопроса или пытался вспомнить, как отвечают живым людям. Затем его голова медленно поднялась.
Сумасшедший взгляд старика вдруг устремился на меня.
Глаза у него были мутные, воспалённые, но при этом странно острые. В них мелькнуло нечто большее, чем простое безумие: страх, узнавание, может быть, даже предупреждение. Он смотрел так, будто видел перед собой не меня, а кого-то другого. Или что-то рядом со мной. Я невольно обернулась через плечо, но позади никого не было — только пустая площадь, закрытые двери и серый свет.
Губы старика задрожали. Он начал бормотать какую-то околесицу, которая не имела смысла.
— Камень помнит… вода молчала, а потом высохла… не ходи за колоколом, когда он не звонит… лица, лица под кожей… все возвращаются, только не все дышат…
Он говорил то шёпотом, то срывался на хрип, будто слова царапали ему горло. Некоторые фразы распадались на бессвязные звуки, другие звучали почти осмысленно, но смысл тут же ускользал. Его речь напоминала обрывки дурного сна, в котором каждая деталь кажется важной, но, проснувшись, невозможно объяснить почему.
Я напряглась, стараясь уловить хоть что-нибудь, что могло бы иметь отношение к исчезновениям.
— О ком вы говорите? — спросила я тише. — Кто возвращается?
Старик вздрогнул и сильнее обхватил себя руками. Его пальцы, грязные, с потрескавшейся кожей и чёрными ногтями, впились в ткань пальто. Он снова начал раскачиваться, но теперь его взгляд не отрывался от моего лица.
— Не называй их, — прошептал он. — Имена держат двери открытыми. Закроешь рот — услышишь шаги. Откроешь — они услышат тебя.
От этих слов по спине пробежали мурашки. Я понимала, что передо мной, вероятно, человек с помутнённым рассудком, но в его голосе было столько неподдельного ужаса, что отмахнуться от сказанного не получалось. Безумие безумием, но иногда именно оно сохраняет то, что здравомыслящие люди предпочитают вытеснить.
— Вы видели кого-то? — продолжила я, стараясь говорить спокойно. — Девушек? Тех, кто пропал?
При этом вопросе лицо старика исказилось. Он будто хотел отодвинуться от меня, но за спиной у него был только холодный камень фонтана. Его дыхание стало частым и шумным. На мгновение мне показалось, что он сейчас закричит, однако вместо этого он наклонился вперёд и почти беззвучно произнёс:
— Красные ленты. Мокрые волосы. Пустые глаза у тех, кто смеётся. Они звали их сладким голосом. Сладким… слишком сладким…
— Кто звал? — спросила я, делая шаг ближе. — Мужчина? Женщина? Вы знаете его?
Старик замотал головой так резко, что седые пряди хлестнули его по лицу.
— Не его… не её… не то… — забормотал он. — Иногда дверь открывает человек, а входит другое.
Он вдруг схватил меня за край рукава. Его рука оказалась неожиданно сильной, холодной и сухой. Я вздрогнула, но не отдёрнулась сразу, потому что в следующую секунду он поднял на меня глаза и произнёс уже чётче, с явным предостережением:
— Остерегайся. Иногда они появляются снова, только не в том виде, в котором уходили.
После этих слов его хватка ослабла. Внимание старика вновь вернулось к земле, будто короткая вспышка ясности погасла так же внезапно, как возникла. Он отпустил мой рукав и снова принялся качаться из стороны в сторону, бормоча что-то непонятное. Теперь разобрать было почти невозможно: отдельные шёпоты, обрывки фраз, повторяющиеся слова о воде, дверях, чужих лицах и колоколе, который не должен звонить.
Слова старика продолжали звучать у меня в голове, пока я уходила с площади:
«Иногда они появляются снова, только не в том виде, в котором уходили».
Отступая назад на шаг, я неожиданно наткнулась на что-то твёрдое.
Это произошло так внезапно, что я даже не сразу поняла, что именно случилось. Ещё мгновение назад передо мной был только старик, сидящий у подножия высохшего фонтана, его невнятный шёпот и пустая площадь, давящая своей тишиной. Я всё ещё слышала в голове его слова, будто они зацепились за сознание острыми крючьями: «Иногда они появляются снова, только не в том виде, в котором уходили». От этих слов по коже продолжали бежать мурашки, и, когда за моей спиной вдруг возникло препятствие, страх мгновенно превратился в чистый, слепой импульс.
Меня словно что-то придержало за талию.
Чья-то рука — крепкая, неожиданно тёплая — коснулась сбоку, не грубо, скорее удерживая от падения, но в тот момент я не была способна различать намерения. Мир сузился до одного-единственного: кто-то оказался слишком близко, за моей спиной, в месте, которое ещё секунду назад казалось совершенно пустым. Площадь, старик, закрытые окна — всё слилось в серое пятно. Сердце ударило в грудь так резко, будто пыталось вырваться наружу.
В панике я дёрнулась.
Движение вышло быстрым, почти звериным. Инстинктивно, не думая, я схватила незнакомца за руку. Пальцы сами нашли запястье, зафиксировали его, развернули под нужным углом. Я даже не успела как следует испугаться — тело сработало за меня. В следующее мгновение я одновременно оттолкнула его плечом, шагнула в сторону и, используя его собственный вес, резко опрокинула на землю.
Всё произошло за какие-то доли секунды.
Раздался глухой удар, когда незнакомец рухнул на каменную мостовую. По площади прокатилось эхо. Где-то на краю зрения старик у фонтана испуганно вскинул голову и тут же снова сгорбился, будто происходящее его не касалось или, наоборот, касалось слишком сильно.
Я замерла, тяжело дыша, с поднятой рукой, готовая к следующему движению. Похоже, мой рефлекс сработал раньше страха, потому что только теперь я осознала, что передо мной не чудовище из бредовых речей старика и не тень, выползшая из пустых улиц, а человек.
У моих ног лежал привлекательный мужчина с тёмными волосами и выражением неподдельного шока на лице.
Он смотрел на меня снизу вверх так, словно пытался совместить в голове два факта: во-первых, он, вероятно, собирался всего лишь остановить меня от неосторожного шага, а во-вторых, теперь лежал на мостовой, аккуратно уложенный туда женщиной, которую видел впервые в жизни. Его тёмные волосы немного растрепались, одна прядь упала на лоб, а на лице застыло такое искреннее удивление, что, несмотря на напряжение, мне захотелось усмехнуться.
Одет он был безупречно — слишком безупречно для этой пустой, пыльной площади. Тёмное пальто хорошего кроя, чистая рубашка, идеально сидящие брюки, кожаные перчатки. Даже после падения он умудрялся выглядеть так, будто это была не неловкая случайность, а часть тщательно продуманного представления. Только широко раскрытые глаза выдавали, что подобного развития событий он всё-таки не предвидел.
Несколько секунд мы молчали. Я всё ещё пыталась успокоить дыхание, а он всё ещё лежал на земле, вытянувшись в позе удивления, словно не решил, обижаться ему, смеяться или аплодировать.
— Я не ожидал такого поворота событий, — произнёс он наконец.
Голос у него оказался низким, ровным, с лёгкой хрипотцой. В нём не было ни злости, ни испуга — скорее ошеломлённое веселье. Он произнёс фразу так, будто падать на мостовую посреди мрачной площади от рук незнакомки было редким, но в некотором смысле занятным опытом.
Я медленно выпрямилась, заставляя себя опустить руку. Напряжение всё ещё держало мышцы, но вместе с ним возвращалась способность мыслить. Я взглянула на него сверху вниз и, заметив, что он не пытается нападать, позволила себе вдохнуть глубже.
— Знаете, к моим ногам часто мужчины падают, — усмехнулась я, вновь взяв себя в руки.
Я старалась, чтобы голос звучал уверенно и насмешливо, будто всё произошедшее было полностью под моим контролем. На самом деле внутри всё ещё метались сомнения, недоумение и остатки страха. Я понятия не имела, откуда он взялся. Минуту назад площадь была пуста. Я проверяла. Я оглядывалась. Я была уверена, что рядом нет никого, кроме старика.
И всё же этот мужчина стоял за моей спиной достаточно близко, чтобы коснуться меня.
Эта мысль не давала расслабиться.
Он слегка приподнял бровь, всё ещё лёжа на камнях, потом медленно опёрся на локоть. На его губах появилась лёгкая усмешка — не насмешливая, а скорее заинтересованная.
— Я подозреваю, каким образом они падают к вашим ногам, — сказал он.
После этого он начал подниматься с земли. Делал он это без спешки, с той непринуждённой уверенностью, которая обычно бывает у людей, привыкших чувствовать себя хозяевами положения даже в самых нелепых обстоятельствах. Сначала он сел, затем поднялся на одно колено, отряхнул ладонь от пыли и, наконец, встал во весь рост.
Я невольно отметила, что рост у него оказался весьма внушительным.
Когда он поднялся, мне пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Мужчина с тёмными волосами и пронзительными чёрными глазами стоял передо мной, поправляя идеально сидящие брюки на своих длинных ногах. Затем он провёл рукой по пальто, стряхивая с ткани пыль, и поправил манжету так спокойно, будто только что не был опрокинут на землю за считаные секунды.
Вблизи он выглядел ещё более примечательно. Черты лица — чёткие, выразительные, с лёгкой резкостью в линии скул и подбородка. Кожа бледноватая, но не болезненная; скорее такая, какая бывает у людей, предпочитающих тень яркому солнцу. Тёмные волосы были аккуратно уложены, хотя после моего броска потеряли часть своей безупречности. И всё же это только добавляло ему живости.
Но больше всего цепляли его глаза.
Они были почти чёрными, внимательными и слишком проницательными. Он смотрел так, будто за несколько секунд успел не только оценить мою реакцию, но и сделать из неё выводы, которые пока не собирался озвучивать. В его взгляде не было страха. Раздражения — тоже. Там было любопытство. Осторожное, насмешливое и неприятно точное.
Его уверенный взгляд вновь встретился со мной.
— Вы всегда так встречаете людей? — спросил он, слегка склонив голову набок.
— Только тех, кто появляется у меня за спиной без предупреждения, — ответила я.
Он усмехнулся, будто мой ответ его вполне устроил.
— Справедливо.
Я скрестила руки на груди и бросила быстрый взгляд ему за плечо. Площадь оставалась пустой. Закрытые лавки, молчаливая ратуша, высохший фонтан, старик, снова уткнувшийся взглядом в камни. Никаких спутников мужчины, никаких экипажей, никаких следов того, откуда он пришёл. Это беспокоило меня всё сильнее.
— Вы давно здесь стояли? — спросила я.
Он не сразу ответил. Сначала внимательно посмотрел на старика у фонтана, потом снова на меня.
— Достаточно давно, чтобы понять, что беседы с местными пророками редко заканчиваются хорошим настроением.
— Вы его знаете?
— В этом городе все его знают, — сказал мужчина. — И все делают вид, что не слышат.
— А вы, значит, слушаете?
— Иногда полезно.
Его спокойствие раздражало почти так же сильно, как и его внезапное появление. В нём было что-то нарочито выдержанное, будто он привык вести разговоры на своих условиях и наблюдать, как собеседники постепенно теряют терпение.
Я уже собиралась ответить резче, но в этот момент старик у фонтана вдруг издал короткий сдавленный звук. Не крик — скорее испуганный всхлип. Мы оба повернулись к нему.
Старик смотрел на мужчину.
В его лице не осталось ни прежней отрешённости, ни бессвязного безумия. Только страх. Чистый, узнаваемый страх человека, который увидел перед собой нечто хорошо знакомое и ужасное. Его губы зашевелились, но голос почти не звучал.
— Не тот вид… — прошептал он. — Не тот…
Я медленно перевела взгляд обратно на незнакомца.
Он не изменился в лице. Всё та же лёгкая усмешка, всё та же уверенная осанка, всё тот же безупречный вид. Но теперь в его тёмных глазах появилась тень — настолько быстрая, что я могла бы принять её за игру света.
— Похоже, — произнёс он мягко, — ваш новый знакомый сегодня особенно разговорчив.
Я не ответила.
— И кто же та девушка, что заставила меня лечь у её ног? — спросил он, обходя меня внимательным взглядом.
Он произнёс это почти легко, с той насмешливой вежливостью, за которой обычно скрываются либо превосходное воспитание, либо опасная привычка сохранять самообладание при любых обстоятельствах.
Касание его взгляда оказалось неожиданно ощутимым. Он не разглядывал меня грубо или бесцеремонно, нет. Скорее изучал, словно я была не случайной прохожей и не перепуганной женщиной, а загадкой, которую хочется разгадать.
— Кристофорт, детектив, прибывшая из столицы, — ответила я, стараясь звучать уверенно, хотя внутри меня по-прежнему бушевали эмоции. — А как к вам обращаться?
Мужчина чуть склонил голову, словно принимая моё имя к сведению.
— Кассиан Стэкфиртон, некромант — произнёс он.
┏─══─━══─⊱ ⊰─══━─══─┓
Глава 4
┗─══─━══─⊱ ⊰─══━─══─┛
Снова осмотрела мужчину, теперь уже совсем иначе.
Ещё минуту назад он был для меня просто странным незнакомцем: слишком красивым, слишком уверенным, слишком бесшумным. Теперь же каждый его жест начал казаться значимым. Безупречное тёмное пальто больше не выглядело просто признаком вкуса; оно напоминало траурную ткань, выбранную не по случаю, а по призванию. Кожаные перчатки на его руках вдруг заставили задуматься о том, чего именно эти руки касались прежде. Лёгкая бледность лица уже не казалась особенностью внешности — в ней чудилось родство с ночными кабинетами, закрытыми склепами, свечами, горящими слишком ровным пламенем, и книгами, которые не должны лежать на открытых полках.
И всё же назвать его отталкивающим было невозможно.
В этом и заключалось самое тревожное. Кассиан Стэкфиртон не походил на страшные картинки из дешёвых столичных брошюр, где некромантов изображали с провалившимися глазами, костлявыми пальцами и безумными улыбками. Напротив, передо мной стоял мужчина, чья внешность располагала к доверию куда сильнее, чем следовало бы.
Фамилию Стэкфиртон знал каждый, кто хоть немного интересовался событиями в нашем мире. Стэкфиртон. Фамилия, произносимая не слишком громко. Фамилия, после которой люди либо презрительно хмыкали, либо проверяли, плотно ли закрыта дверь.
Его имя, как зловещий шёпот, покрывало собой целую ауру тайн и загадок. Одни говорили, что он участвовал в расследованиях, где обычная логика оказывалась бесполезной, а мёртвые знали больше живых. Другие уверяли, что именно он закрывал дела, от которых отказывались целые департаменты. Третьи, понижая голос до едва слышного шёпота, рассказывали о его тёмных занятиях и необычных способностях: будто он способен вызвать из небытия не только имя убийцы, но и последнее воспоминание жертвы; будто ему подвластны голоса тех, кого давно похоронили; будто в его доме есть комнаты, куда не входит даже прислуга.
Были и те, кто утверждал ещё более странное.
Они говорили, что Кассиан Стэкфиртон умеет заглядывать в будущее.
Разумеется, в столице такие слухи официально считались нелепостью. Любой здравомыслящий человек должен был бы отмахнуться от них как от суеверий, которыми провинциальные газеты кормят скучающую публику. Но я слишком долго работала детективом, чтобы с лёгкостью отвергать то, чему не находилось удобного объяснения. Мир редко бывает таким простым, каким его описывают в учебниках и отчётах.
И сейчас этот человек стоял передо мной.
Не легенда, не газетная сплетня, не имя в чужом пересказе, а живой мужчина с тёмными волосами, чёрными внимательными глазами и пылью на краю пальто после моего броска.
— Некромант, — повторила я медленно.
Слово далось мне труднее, чем хотелось бы. Я постаралась, чтобы в голосе не прозвучало ни страха, ни осуждения, но по тому, как Кассиан чуть прищурился, поняла: он всё равно услышал больше, чем я намеревалась выдать.
— Вас это смущает, детектив Кристофорт? — спросил он.
— Меня смущают люди, которые появляются у меня за спиной без предупреждения, — ответила я. — Род их занятий лишь дополняет впечатление.
На этот раз он улыбнулся почти искренне.
— Тогда постараюсь впредь появляться перед вами.
— Желательно ещё и заранее сообщать о намерении появиться.
— Боюсь, это лишит меня некоторого профессионального очарования.
— Если ваше профессиональное очарование заключается в том, чтобы пугать людей на пустых площадях, боюсь, вы переоцениваете его эффективность.
Он негромко усмехнулся, но серьёзность из его взгляда так и не ушла.
На самом деле правда заключалась в том, что Кассиан Стэкфиртон был не просто некромантом с громким именем и сомнительной репутацией. Два года назад он активно участвовал в военных действиях, и именно тогда о нём впервые заговорили не как о талантливом специалисте по запретным дисциплинам, а как о человеке, способном изменить исход целого сражения.
Подробностей я знать не могла. Официальные отчёты, если они и существовали, наверняка лежали в закрытых архивах под несколькими печатями, а то, что доходило до столичных гостиных, ведомственных коридоров и газетных подвалов, больше походило на обрывки легенды, чем на достоверные сведения. Одни утверждали, что Стэкфиртон поднял из земли павших солдат, заставив их встать между живыми и смертью. Другие шептали, что он не воскрешал никого в привычном смысле, а лишь призвал тени погибших, связав их последнюю волю с собственной магией. Третьи уверяли, будто он вообще не нуждался в телах: достаточно было одного его слова, чтобы поле боя заполнилось холодом, а противники, ещё недавно уверенные в победе, начали падать на колени, глядя в пустоту перед собой.
Я не знала, где в этих рассказах заканчивалась правда и начинался страх.
Но одно не вызывало сомнений: его способности позволили ему одолеть врагов там, где обычные методы оказались бессильны. И, хотя никто не спешил произносить это вслух, слишком многие были обязаны ему жизнью. Те же самые люди, что за столом называли некромантию грязным ремеслом, в трудную минуту охотно принимали её плоды, если она спасала их земли, дома и семьи. Мир вообще был полон таких удобных противоречий.
Поговаривали, что сам король звал его к себе на службу во дворец.
Если слухи были правдивы, Стэкфиртону предлагали место, о котором многие маги могли только мечтать: покои в королевской резиденции, высокий чин, влияние, доступ к архивам и возможность работать под защитой короны. Такой дар редко отвергали. Ещё реже отвергали его без последствий. При дворе умели улыбаться, но не любили отказов, особенно от людей, чья сила могла оказаться слишком ценной, чтобы позволить ей исчезнуть из поля зрения.
Однако, как гласил слух, некромант отказался от этой чести.
Не устроил скандала, не произнёс громкой речи, не потребовал невозможного. Просто не принял приглашение. А затем исчез.
В глуши, куда-то далеко от любопытных глаз, от придворных интриг, от золотых залов и каменных коридоров, где каждый шаг слышен тем, кто умеет слушать. Никто толком не знал, в каком именно направлении он отправился. Одни называли северные пустоши, другие — старые земли у границы, третьи уверяли, что он поселился в городе, которого нет ни на одной новой карте. Все версии противоречили друг другу, но в одном сходились: Кассиан Стэкфиртон не хотел, чтобы его нашли.