Мистерия Эдвина Друда. Новый перевод
- -
- 100%
- +
— Крак! — говорят щипцы мистера Джаспера. — Как она нынче выглядит, Джек?
Сосредоточенное лицо мистера Джаспера снова проскальзывает по Эдвину и сосредотачивается на портрете над камином.
— Один-в- один, как на твоём наброске.
— Я немного горжусь этим! — говорит молодой человек, самодовольно взглянув на набросок, а затем закрывает один глаз и рассматривает его в исправленном виде через щипцы перед глазами. Неплохо сделано, главное — по памяти, не так ли. Но я, кажется, хорошо уловил это выражение, потому что видел его достаточно часто. Кряк! — донеслось со стороны Эдвина Друда, — Кряк! — со стороны мистера Джаспера. -На самом деле, — продолжает первый после долгого молчаливого погружения в священный процесс извлечения грецких орехов, и, надо сказать, с недовольным видом, — я замечаю это всякий раз, когда прихожу навестить Киску. Если я не нахожу этого на её лице, я быстро ухожу, — Ты же знаешь, что я люблю, мисс! Дерзкая насмешница. Тикая фитюшка! Бух!
И он целится щипцами с орехами в сторону портрета. Щёлк! Щёлк! Треск! Протяжённый Крак со стороны мистера Джаспера. Треск. Резкий ответный Крак со стороны Эдвина Друда. Молчание с обеих сторон. Турнир щипцов продолжается. Лопаются латы, хрустит аппетитная плоть!
— Ты что, потерял дар речи, Джек?
— А ты нашёл свой, Нед?
— Нет, но в самом деле, разве это не так, в конце концов…
Мистер Джаспер вопросительно поднимает тёмные брови.
— Разве это не мерзость, когда у меня нет выбора в таком деле? Вот так, Джек! Говорю тебе! Если бы я мог выбирать, я бы сразу выбрал Киску из всех хорошеньких девушек в мире.
— Но тебе не приходится выбирать.
— Вот на что я и жалуюсь. Мой покойный отец и покойный отец Киски намеревались поженить нас ещё с колыбели. Почему, черт возьми, хочу спросить, непонятно, что это было бы неуважением их памяти? Почему бы им не оставить нас в покое?
— Тише, тише, дорогой мальчик, — мягко упрекает мистер Джаспер.
— Так, так? Да, Джек, у тебя все хорошо. Ты можешь спокойно к этому отнестись. Твоя жизнь не расписана по полочкам, не расписана пунктирами, как на плане геодезиста. У вас не возникает неприятного ощущения, что вы кому-то навязываетесь, и ни у кого не возникнет неприятных подозрений, что она навязывается вам или что вы навязываетесь ей.
— Ты можешь сам выбирать. Жизнь для тебя — это свежая слива с дерева, а у меня всё обслюнено и обтёрто!
— Не останавливайся, дорогой друг. Продолжай!
— Может, я всё-таки задел твои чувства, Джек? Я не обидел тебя?
— Как ты мог меня обидеть?
— Боже мой, Джек, ты выглядишь ужасно болезненным! У тебя на глазах какая-то странная пелена!
Мистер Джаспер с вымученной улыбкой протягивает правую руку, как бы желая рассеять опасения и выиграть время для выздоровления. Через некоторое время он тихо произносит:
— Я принимаю это зелье от боли, от боли и мышечной агонии, которая иногда одолевает меня. Действие лекарства накатывает на меня, как мор или облако, и проходит. Ты видишь, как оно проходит; всё скоро пройдёт. Отвернись от меня. Тем скорее всё пройдёт!
С испуганным лицом молодой человек подчиняется, опуская глаза на золу в очаге. Не отрывая взгляда от огня, а, напротив, усиливая его, яростно вцепившись в подлокотник кресла, старец несколько мгновений сидит неподвижно, а затем, с густыми каплями, выступившими на лбу, и резким прерывистым дыханием, становится таким, каким был раньше. Когда он опускается в кресло, его племянник нежно и усердно ухаживает за ним, пока он полностью не приходит в себя.
Когда Джаспер приходит в себя, он нежно кладет руку на плечо племянника и тоном, в котором нет ничего тревожного, кроме смысла его слов, — на самом деле в нем есть что-то наигранно насмешливое и даже шутливое, — обращается к нему с такими словами:
— Говорят, в каждом доме есть свой спрятанный скелет, но ведь ты думал, что в моём его нет, дорогой Нед?
— Клянусь жизнью, Джек, я действительно так думал. Однако, когда я начинаю задумываться о том, что даже в доме Киски — если бы у неёв шкаыу был скелет — и в моем — если бы он был у меня…
— Вы собирались сказать (но я невольно перебил вас), что у меня спокойная жизнь. Никакой суеты вокруг меня, никакой отвлекающей коммерции или расчётов, никакого риска, никакой смены места жительства, я полностью отдаюсь искусству, которым занимаюсь, мой бизнес доставляет мне удовольствие? Не так ли?
— Я действительно собирался сказать что-то в этом роде, Джек, но, видишь ли, ты, прервал меня, рассказывая о себе, и почти неизбежно упустил многое из того, что мне следовало бы добавить. Например, мне следовало бы выделить, что тебя все здесь уважают, как регента, или мирянина-певчего, или как там вы это называете, в этом соборе; что ты пользуешься репутацией человека, творящего с хором просто чудеса; что ты собираешь своё общество и занимаешь столь независимое положение в этом странном обществе, в этом смехотворном городке,; твой дар преподавателя (да ведь даже Киска, которая не любит, когда ее учат, говорит, что такого Мастера, как ты, ещё надо поискать!) и твои связи…
— Да, я уже вижу, к чему ты гнёшь. Я всё это ненавижу!
— Ненавидишь, Джек? (В полном недоумении)
— Я ненавижу это. Монотонность моего существования буквально выматывает меня. Как тебе наше исполнение в хоре?
— Прекрасно! Просто божественно!
— Мне это часто кажется чем-то дьявольским! Я так устал от этого. Эхо моего собственного голоса под сводами словно издевается надо мной из-за этой вечной вынимающей душу ежедневной рутины. Одно и то же изо дня в день, вчера, сегодня завтра — одно и то же! Ни один несчастный монах, который прозябал бы в этом мрачном месте до меня, не устал бы от этого больше, чем я. Он мог бы найти отдушину (и нашёл) в том, чтобы вырезать демонов на дверях кабинок, сиденьях и парт. ах А что было делать мне? Должен ли был я вырезать их на своём сердце?
— А я-то думал, ты точно нашел свою нишу в жизни, Джек, — удивляется Эдвин Друд, наклоняясь вперёд на стуле, чтобы сочувственно положить руку на колено Джаспера, и с тревогой всматривается в него. — Я знаю, ты так и думал. Они все так думают!
— Ну, я полагаю, что да! — говорит Эдвин, размышляя вслух, — Киска тоже так думает!
— Когда она тебе это сказала?
— Когда я был здесь в последний раз. Ты помнишь, когда. Три месяца назад!»
— Как она это сформулировала?»
— О, она только сказала, что стала твоей ученицей и что ты создан для своего призвания!
Молодой человек бросает взгляд на портрет. Старший видит это.
— Как бы то ни было, мой дорогой Нед, — продолжает Джаспер, с серьезным видом покачивая головой, — что ж, тогда я должен подчиниться своему призванию, а внешне это почти то же самое. Теперь уже слишком поздно что-то менять. Только это между нами! Я абсолютное доверяю тебе!
— Джек, я буду как могила!
— Я доверил это тебе, потому что…
— Я чувствую это, уверяю тебя. Потому что мы близкие друзья, я знаю, что ты любишь меня и доверяешь мне, как я люблю и доверяю тебе. Джек, я обеими руками за тебя! Дай, обниму тебя!
Пока они стоят, глядя друг другу в глаза, и дядя держит племянника за руки, дядя продолжает:
Теперь ты знаешь, как бы это сказать, что даже бедного мелкого певчего и жалкого учителя и репетитора музыки могут волновать какие — то наивные амбиции, стремления, смутное беспокойство, неудовлетворенность, как бы это сказать?
— Да, дорогой Джек!
— И ты не забудешь?
— Мой дорогой Джек, спроси себя, могу ли я забыть то, что ты сказал с таким чувством?
— Тогда прими это как предупреждение!
Когда Эдвин отпускает его руки и отступает на шаг, он на мгновение замирает, чтобы обдумать, как следует относиться к этим последним словам.
Мгновение прошло, — и он говорит, явно тронутый:
— Боюсь, я всего лишь легкомысленный человек, Джек, и моя голова варит не очень. Но нет нужды говорить, что я ещё молод; и, возможно, с возрастом я поумнею. Во всяком случае, я надеюсь, что во мне есть что — то фундаментальное, что я чувствую — глубоко чувствую бескорыстие твоей откровенности, когда ты мучительно обнажаешь свою внутреннюю сущность, предупреждая меня об опасности!
Выражение лица и фигура мистера Джаспера становятся такими удивительными, что у него, кажется, перехватывает дыхание.
— Я не мог не заметить, Джек, чебо тебе это стоило, каких усилий, ты был так взволнован и совсем не похож на себя обычного. Конечно, я знал, что ты очень любишь меня, но я действительно не был готов к тому, что ты, так сказать, принесешь себя в жертву ради меня так!
Мистер Джаспер, снова обретая способность дышать, без малейшего перехода между двумя крайними состояниями, вздымает плечи и смеётся, и машет правой рукой.
— Нет, Джек, не надо так сентиментальничать, пожалуйста, не надо, я говорю совершенно серьёзно. Я не сомневаюсь, что то нездоровое состояние ума, которое ты так убедительно описал, сопровождается настоящими страданиями, и его трудно вынести. Но позволь мне заверить тебя, Джек, что у меня есть шансы одолеть его. Не думаю, что оно стоит у меня на пути. Знаешь, через несколько месяцев, меньше чем через год, я заберу Киску из школы под именем миссис Эдвин Друд. Затем я отправлюсь инженером на Восток, и Киска поедет со мной. И хотя сейчас у нас случаются небольшие размолвки, возникающие из-за некоторого неизбежного охлаждения, которое сопровождает наши занятия любовью, из-за того, что всё заезжено, улажено и затвержено заранее, я всё же не сомневаюсь, что мы отлично поладим, когда все будет сделано и мы пойдём подвенец, всё постепенно наладится. Короче говоря, Джек, как это поётся в старой песне, которую, как ты помнишь, я напевал за ужином (а кто знает старые песни лучше тебя, приятель?), моя жена будет танцевать, а я буду петь, и так весело мы будем проводить свои дни. В том, что Киска красива, не может быть никаких сомнений; а когда ты станешь еще и хорошенькой и паинькой, слышишь маленькая мисс Наглюшка, — снова обратился он к портрету, — я сожгу твоё комическое подобие и нарисую твоему учителю музыки другое.
Мистер Джаспер, подперев рукой подбородок с выражением задумчивой благожелательности на лице, внимательно следит за каждым оживлённым взглядом и жестом, сопровождавшим слова Эдвина. Он сохраняет эту позу и после того, как тот произносит их, словно очарованный, что свидетельствует о его сильном интересе к юношескому духу собеседника, который он так любит. Затем он говорит со спокойной улыбкой:
Значит, тебя не нужно ни о чём предупреждать?
— Нет, Джек!
— Нет, правда, тебе не нужны предостережения?
— Нет, Джек, только не твои! Помимо того, что я на самом деле не считаю себя в опасности, мне не нравится, что ты ставишь себя в такое положение!
— Не пойти ли нам прогуляться по церковному двору? Кладбище — не худшее мечто для прогулок, не так ли?
— Непременно. Вы не будете возражать, если я на минутку отлучусь в дом монахинь и оставлю там свёрток? Только перчатки для Киски; здесь столько же пар перчаток, сколько ей лет сегодня. Довольно поэтично, Джек, не так ли?
Мистер Джаспер, все в той же позе, бормочет:
— В жизни нет ничего и вполовину прекраснее, Нед!
Вот посылка в кармане моего пальто. Их нужно вручить сегодня вечером, иначе вся поэзия протухнет. Тамошние правила запрещают приходить туда ночью, но можно оставить посылку. Я готов, Джек!
Мистер Джаспер выходит из своего оцепенения, и они вместе уходят.
Глава III
Женская Обитель
По вполне понятным причинам, которые будут раскрыты по мере продвижения этого повествования, этому древнему городу ес его знаменитым кафедральным собором следует присвоить вымышленное название.
Так что пусть на этих страницах оно будет называться Клойстерхэймом. Когда-то, возможно, он был известен друидам под другим названием, и, конечно, римлянам — под третьим, саксам — под пятым, а норманнам — под семнадцатым и название, которое менялось в течение многих столетий, скорее всего не имело большого значения для его пыльных хроник. Клоистерхэйм — древний город и неподходящее место для тех, кто стремится к шумному, большому миру и светским забавам. Нудный, тихий городишка, с привкусом сырости и плесени истекающих из крипты собора и этих бесконечных могил и склепов, сонцентрированных на монастырском кладбище и разбросанных то там, то сям по всему городу, так что дети в Клойстерхэйме разбивают огородики салата в пыли, на могилах аббатов и аббатис, и лепят куличики из праха монахинь и монахов; в то время как каждый пахарь удовлетворяется на его отдаленных полях некогда могущественными лордами-казначеями, архиепископами, епископами и им подобными, точно так же, как Людоед в книге сказок желал оказать приют своему незваному гостю, и перемалывает их кости, чтобы испечь себе хлеб.
Клойстерхэйм — сонный город, жители которого, похоже, полагают, с непоследовательностью, скорее странной, чем объяснимой интуицией, что все перемены остались далеко позади и что больше ничего не произойдёт. Странная мораль, восходящая к античности, но более древняя, чем любая видимая древность. Улицы Клойстерхэйма так тихи (хотя и не чужды эху при малейшем шаге), что летним днем жалюзи в его магазинах едва осмеливаются трепетать на южном ветре; в то время как загорелые бродяги, которые проходят мимо и глазеют на них, немного ускоряют шаг, чтобы скорее вырваться за пределы этой гнетущей замогильной респектабельности. Это несложный подвиг, учитывая, что Клойстерхэйм — Сити — это всего лишь одна узкая улочка, по которой вы въезжаете в город и мгновенно выезжаете из него: остальное — в основном унылые дворы без проезжей части с насосами, за исключением прилегающей к собору улицы с мощёным ещё при первых римлянах тротуаром. Квакерское поселение, по цвету и общему оформлению очень похожее на шляпку квакерши, расположено в тенистом уголке.
Одним словом, Клойстерхэйм — город другого, ушедшего века, с его хриплым колокольным звоном, грачами, парящими над башней собора, и еще более хриплыми и менее видными стаями грачей далеко внизу. Обломки старой стены, руины часовни какого-то святого, здания капитула, женского монастыря были вкривь и вкось встроены во многие из его домовладений и садов, подобно тому, как схожие с ними руины мировоззрения и обломки беспорядочных представлений слежались в сознании многих его граждан. Всё в этом городе осталось в прошлом. Даже его единственный ростовщик не берёт залогов, да и не брал уже давно, но тщетно выставляет на продажу разный пыльный хлам, из которого приятно выделяются потускневшие старые часы, которые, по-видимому, дохаживают последние мгновения, потускневшие щипцы для сахара с неподъёмными ручками и разрозненные тома унылых, потускневших книг.
Единственное, что в Клойстерхэйме ещё способно порадовать глаз заблудшего путника являются растения, разнузданно произрастающие во многих садах, и даже в его поникшем и унылом, влачащем жалкое существование маленьком театре на заднем дворе есть свой убогий садик, где в зависимости от времени года является злой дух, который то ныряет со сцены в преисподнюю, то резвится среди красной фасоли или устричных раковин.
Посреди Клойстерхэйма высится Женская Обитель — старинное кирпичное здание, чьё нынешнее название, несомненно, происходит от легенды о его монастырском прошлом.
На изящных воротах, ограждающих старый внутренний двор, красуется блестящая медная табличка с надписью:
«Семинария для юных леди.
Мисс Твинклтон».
Фасад дома такой драный и изношенный, а медная табличка так блестит и пучит глаза, что общий результат напоминает незнакомцам с богатым воображением потрепанного старого повесу с большим модным моноклем в слепом, затянутом катарактой глазу. То ли монахини былых времен, принадлежавшие к поколению более смирных существ, чем нынешние твердолобые недоросли, обычно склоняли свои задумчивые выи, чтобы избежать столкновения с балками низких потолков во многих комнатах своего Дома; то ли они сидели у длинных низких окон и перебирали чётки для самобичевания и аскезы, вместо того чтобы плести ожерелья для украшения своих юных, прекрасных шеек, были ли кто-то из них когда-либо заживо замурованы в монастырских нишах, под странными углами и на выступающих фронтонах зданий за то, что в них есть какая-то неистребимая закваска рдеятельной Матери-Природы, которая с тех пор неустанно поддерживает жизнь в этом бродящем мире. Но кому здесь до этого дело? Только для преследующих путника призраков (если таковые имеются), но они не фигурируют в полугодовых отчетах мисс Твинклтон и не входят ни в число постоянных клиентов мисс Твинклтон, даже в перечне дополнительных услуг их не найдёшь.
У дамы, за мизерную, нет, нищенскую плату просвещающую подрастающую молодь поэзии, в списке приводимых ею стихотворений нет и намёка на произведения, затрагивающих столь бесприбыльне темы. Как вы знаете, что в некоторых случаях алкоголизма и его высшей формы — алкогольной асбстиненции, а также в некоторых случаях чрезмерного опьянения или в иных случаях наркотического воздействия и животного гипнотизма, существуют два состояния сознания, которые существуют как-бы отдельно друг от друга и никогда не сталкиваются, но каждое из которых следует своим отдельным курсом, как если бы оно было непрерывным, а не прерывистым (таким образом, если я прячу свои часы, когда я пьян, я должен снова напиться, чтобы вспомнить, где именно я снимал часы), так что у мисс Твинклтон есть две отчетливые и совершенно обособленные фазы бытия или даже можно сказать, миры-антагонисты.
Каждый вечер, как только юные леди отправляются спать, мисс Твинклтон немного томно поправляет свои кудри, и её глаза светлеют и наливаются неземным сиянием, она становится такой жизнерадостной, эта милая мисс Твинклтон, какой юные леди её ещё никогда не видели. Каждый вечер, в один и тот же час, мисс Твинклтон возвращается к темам предыдущего вечера, рассказывая о скандале в Клойстерхэйме, о котором днем она ничего не знала, и упоминая об одном сезоне в Танбридж-Уэллсе (который мисс Твинклтон в своем нынешнем состоянии легкомысленно называет «Уэллсским»).»), особенно в тот сезон, когда некий утончённый джентльмен (которого мисс Твинклтон сочувственно называет на данном этапе своего существования мистером Глупышка Портер») явил к ней искреннее почтение и бросил к её ногам своё сердечко, о чём мисс Твинклтон, в своем схоластическом стиле, выражаетсястоль же невежественно, как гранитная колонна.
Спутницей мисс Твинклтон в обоих состояниях существования, одинаково легко приспосабливающейся к любому из них, является некая миссис Тишер: почтительная вдова со слабой спиной, хроническими вздохами и сдавленным голосом, которая всегда с орлиной пристальностью следит за гардеробом молодых леди и дает им понять, что она знавала лучшие времена. Возможно, именно по этой причине среди слуг существует поверье, передаваемое из поколения в поколение, что покойный Тишер был парикмахером. Любимая воспитанница монашеского дома — мисс Роза Бутон, которую, конечно же, зовут Роузбад; удивительно хорошенькая, удивительно ребячливая, удивительно капризная. В сознании юных леди мисс Бад вызывает неловкий интерес (неловкий, потому что романтичный), поскольку им известно, что муж был выбран для неё по завещанию и что её опекун обязан выдать её за этого мужа, когда тот достигнет совершеннолетия.
Мисс Твинклтон, в своём семинарском возрасте, боролась с романтическим аспектом этой судьбы, притворяясь, что качает головой из-за ямочек на плечах мисс Бад, и размышляя о несчастной судьбе этой обречённой маленькой жертвы. Но это произвело не лучший эффект — возможно, какое — то неосторожное прикосновение глупого мистера Портера подорвало все усилия, — чем вызвало у юных леди единодушный возглас в спальне:
«О, моя дорогая, какая притвора эта мисс Твинклтон!»
В женском приюте никогда не бывает такого переполоха, как тогда, когда этот назначенный муж приходит навестить маленькую Розбад. (Юные леди единодушно пришли к выводу, что он имеет законное право на эту привилегию и что, если мисс Твинклтон оспорит это, её немедленно схватят и вышлют к колонии.)
Когда ожидается его звонок в колокольчик у ворот или когда это происходит, каждая молодая леди, которая может под каким-либо предлогом выглянуть в окно, вытягивается на носках и смотрит в окно; в то время как каждая молодая леди, которая долбит клавиши на фоно, начинает сбиваться; а класс французского становится настолько деморализованным, что оценка расходится по кругу так же быстро, как бутылка на веселой вечеринке в прошлом веке.
На следующий день после обеда на двоих в «гейтхаусе» прозвенел звонок, что привело к обычным потрясающим результатам. «Мистер Эдвин Друд хочет видеть мисс Розу».
Это заявление старшей горничной. Мисс Твинклтон с демонстративно меланхоличным видом поворачивается к своей жертве и говорит:
«Ты можешь спускаться, моя дорогая».
Мисс Бад спускается, под перекрестьем всеобщих пристальных взглядов. Мистер Эдвин Друд ожидает в собственной гостиной мисс Твинклтон — изящной комнате, в которой нет ничего более схоластического, чем земной и небесный глобусы. Эти выразительные средства подразумевают (для родителей и опекунов), что даже когда мисс Твинклтон удаляется в лоно уединения, долг в любой момент может заставить её стать чем-то вроде Вечного Жида, бороздящего землю и парящего в небесах в поисках абсолютных знаний для своих воспитаниц. Младшая горничная, которая никогда не видела молодого джентльмена, с которым помолвлена мисс Роза, и которая знакомится с ним через приоткрытую дверь, специально оставленную открытой, виновато пятясь, спускается по лестнице в кухню, в тот момент, как очаровательное маленькое привидение, лицо которого скрыто маленьким шёлковым передничком, перекинутым через голову, он скользит в гостиную.
— О, что за глупость! — восклицает призрак, останавливаясь и съеживаясь, — Не надо так, Эдди!
— Что не надо, Роза?
— Не подходи ближе, пожалуйста. Это так нелепо!
— Что нелепо, Роза?
— Все дело в том, что… Так нелепо быть помолвленной чуть не с колбели сиротой, и так нелепо, когда девочки и слуги бегают за тобой, как мыши за деревянными панелями; и так нелепо, что ты здесь!
Во время этой жалобы призрак, похоже, прижимает большой палец к уголку рта.
— Должен сказать, Киска, ты оказала мне теплый приём!
— Хорошо, я сделаю это через минуту, Эдди, но пока не могу. Как дела? (очень коротко.)
— Я не могу ответить, что мне стало намного лучше, когда я увидел тебя, Киска, поскольку я тебя совсем не вижу!
После этого второго замечания из-за уголка фартука выглядывает тёмный, блестящий, выпуклый глаз; но он быстро снова становится невидимым, когда привидение восклицает: