Мистерия Эдвина Друда. Новый перевод
- -
- 100%
- +
— Братство! — свирепым голосом ответил пассажир.
— Спасибо! — сказал кучер выходя из экипажа, и подчеркнуто отвернулся, — Моя мать была довольна собой, и считала, что меня одного ей достаточно! Мне не нужны никакие братья!
— Но они должны быть у вас, — возразил пассажир, тоже спускаясь, — нравится вам это или нет. Я ваш брат!
— Послушайте! — возмутился кучер, все больше раздражаясь. — Не слишком напирайте! И ягнёнок примется лягаться, если…
Но тут мистер Криспаркл счёл вмешаться, дружески увещевая:
— Джо, Джо, Джо! Не забывайся, Джо, мой добрый друг!
А затем, когда Джо миролюбиво прикоснулся к шляпе, обратился к пассажиру со словами:
— Мистер… Сладкогрум?
— Да, меня зовут так, сэр!
— А меня зовут Криспаркл!
— Преподобный мистер Септимус? Рад вас видеть, сэр. Нэвилл и Хелена внутри. В последнее время я немного сдал под давлением своих общественных трудов и решил подышать свежим воздухом, спуститься вниз вместе с ними и вернуться ночью. Так, значит, вы и есть преподобный мистер Септимус, не так ли? — протяжно говорит великий филантроп, разочарованно оглядывая его в целом, крутя монокль за ленточку, как будто обжаривал его на вертеле, не находдяему другого предназначения., -Ха! Я думал, вы старше, сэр.
— Надеюсь, что так и будет, — последовал добродушный ответ.
— А? — спрашивает мистер Сластигрум, — простите! Это всего лишь неудачная шутка. Не стоит зацикливаться!
— Шутка? Я не большой знаток шуток! — хмуро парировал мистер Сластигрум, — Напрасные старания, сэр! Я шуток не понимаю! Где они? Хелена и Нэвилл, идите сюда! Мистер Криспаркл спустился, чтобы встретит вас!
Необычайно красивый, гибкий молодой человек и необычайно красивая, гибкая девушка; очень похожие друг на друга; оба очень смуглые,; она почти цыганского типа, он чуть светлее; в них обоих есть что-то дикое; в них есть что-то от охотника и охотницы, за которыми гонятся. Стройные, гибкие, с быстрым взглядом и конечностями; отчасти застенчивые, отчасти дерзкие; взгляд свирепый; во всем их выражении, как на лице, так и на фигуре, в разговоре всегда присутствует долгая, напряжённая пауза, которую можно в равной степени сравнить с паузой перед приседанием или прыжком рыси. Таковы мысленные зарисовки сделанные мистером Криспарклом в течение первых пяти минут общения, если можно было бы перевести их внятно.
Он пригласил мистера Сластигрума на обед, пребывая в смятении (ибо замешательство милой старой фарфоровой пастушки была для него тяжким бременем), и подал руку Хелене Лэндлесс. И она, и её брат, прогуливаясь вместе по древним улицам, испытывали огромное наслаждение от того, что он показывал им развалины собора и монастыря, и удивлялись — так могли дивиться чудесам цивилизации пленники-варвары, привезенные из какой-нибудь дикой тропической страны. Г-н Сластигрум шёл по середине дороги, расталкивая плечами местных жителей, и громко разрабатывал план, который у него был, — совершить облаву на всех безработных в Соединенном Королевстве, посадить их всех до единого в тюрьму и заставить их, под страхом немедленного истребления, покинуть свои дома и стать фанатичными филантропами.
Миссис Криспаркл уж точно достойна сейчас вала филантропии, когда поскольку она только что увидела этот громогласный нарост на маленькой дружной компании. Мистер Сластигрум, всегда являвший собой нечто вроде чирья на лике общества, в доме малгоо каноника превратился в злокачественный карбункул. Хотя то, с чем он громко взывал к своим ближним: «Проклинайте свои души и тела, идите сюда и будьте благословенны!» — не было правдой в буквальном смысле, как в шутку обвиняли его местные атеисты, тем не менее его филантропия была настолько пылкой, что трудно было определить разницу между ней и абсолютной неприязнью.
Следовало распустить армию, но сначала привлечь всех командиров, которые выполняли свой долг, к суду военного трибунала за это преступление и расстрелять их всех на месте под громкий барабан. Следовало отменить войны, но для этого нужно было сначала силком обратить людей в свою веру, объявив им войну и заставив их лелеять войну, как зеницу ока. Нужно было заклеймить и отменить смертную казнь, но вы должны были предварительно стереть с лица земли всех законодателей, юристов и судей, которые придерживались противоположного мнения. Вы должны были желать добиваться всеобщего согласия и единственным способом достичь этого было устранение всех крб\ючкотворов, которые ленились или сознательно не хотели соглашаться с этим. Вы должны ббыли любить соседа, как своего брата, как самого себя, но вам нельзя обойтись без того, чтобы не поносить его (как будто вы ненавидели его с пелёнок) и злобно обзывать всевозможными словами и кличками.
Прежде всего, вы не должны были ничего делать втайне или на свой страх и риск. Вы должны были в середине дня пойти в офис «Приюта Филантропа» и заявить о себе как о члене и признанном филантропе. Затем вы должны были обязательно оплатить подписку, получить членскую карточку, ленту и медаль, и навсегда приклеиться к трибуне, и всегда говорить то, что сказал мистер Сластигрум, и то, что сказал казначей, и то, что сказал заместитель казначея, и то, что сказал Комитет, и что сказал подкомитет, и что сказал секретарь, и что сказал заместитель заместителя младшего секретаря. И об этом обычно говорилось в резолюции, принятой единогласно и скрепленной печатью, в том смысле, что «это собрание заявляющих о себе филантропов смотрит с негодующим презрением, не без примеси крайнего отвращения» — короче говоря, на низость всех тех, кто к нему не принадлежит, и обязуется сделать им как можно больше неприятностей, совершенне вдаваясь в подробности происходящего.
Ужин прошёл в высшей степени печально. Филантроп нарушил симметрию стола, уселся поперёк прохода, так, что мешал всем усаживаться и довел мистера Топа (который помогал горничной) до безумия, передавая тарелки через голову. Никто ни с кем не мог поговорить, потому что он обращался сразу ко всем, как будто компания не существовала отдельно, а была Собранием имяреков. Он арестовал преподобного мистера Септимус, как официальное лицо, к которому следует обращаться, или как своего рода костыль, на который можно удобно повесить свою ораторскую шляпу, и приобрёл раздражающую привычку, распространенную среди таких ораторов, изображать его злокозненным и хилым противником. Так, он спрашивал:
— А теперь, сэр, не собьетесь ли вы с панталык, рассказав мне…, — и так далее, когда невинный человек еще не успел открыть рта и даже не планировал его открывать.
Или он говорил:
Теперь вы видите, сэр, в какую яму вы попали. Я не оставлю вам выхода. После того, как вы израсходовали все средства обмана и лживого красноречия на протяжении многих лет; после того, как вы продемонстрировали сочетание редкой подлости и кровожадной отваги, чегму мир не обрадуется, у вас теперь хватает лицемерия преклонять колени перед самым деградировавшим представителем человечества, подавать прошения в суд, скулить и взывать о пощаде!»
На что несчастный младший каноник смотрел, хлопая глазами, отчасти с негодованием, но больше с недоумением, в то время как его достойная мать сидела, едва сдерживаясь, со слезами на глазах, а остальная компания превратилась в нечто вроде студня, который колыхался, куда бы в него ни ткнули без возможности воспротивится насилию.
Но поток филантропической благожелательности, который разразился, когда стал приближаться час отъезда мистера Сладкогрума, должно быть, был в высшей степени приятен для чувств этого выдающегося человека. Благодаря особой активности мистера Топа кофе был подан на целый час раньше, чем ему хотелось. Примерно столько же времени мистер Криспаркл просидел с часами в руке, опасаясь, что ему придётся задержаться. Четверо молодых людей были единодушны в том, что часы на соборе пробили три четверти, хотя на самом деле пробило всего час. Мисс Твинклтон прикинула, что до омнибуса двадцать пять минут ходьбы, хотя на самом деле было пять. Все присутствующие с такой нежностью и добротой набросили на него шинель и вытолкали на улицу, залитую лунным светом, как будто он был беглым преступником, которому они сочувствовали, а у задней двери стоял конный отряд. Мистер Криспаркл и его новый подопечный, которые проводили его до омнибуса, так сильно опасались, что он простудится, что немедленно заперли его в автобусе и уехали, имея в запасе еще полчаса.
Глава VII
Больше Одного Секрета
— Я очень мало знаю об этом джентльмене, сэр, — сказал Нэвилл младшему канонику, когда они повернули обратно.
— Вы очень мало знаете о своём опекуне? — повторил младший каноник.
— Почти ничего!
— Как получилось, что он…
— Сделался моим опекуном? Никаких секретов от вас! Я всё расскажу вам, сэр. Полагаю, вы знаете, что мы (моя сестра и я) родом с Цейлона?
— На самом деле, нет!
— Я могу только удивляться этому. Мы жили там с отчимом. Наша мать умерла на Цейлоне, когда мы были маленькими детьми. Мы влачили там жалкое существование. Она назначила его нашим опекуном, а он был скупердяем, который жалел для нас даже еды и одежды. После своей смерти он передал нас этому человеку, по неизвестной мне причине, кроме того, что он был его другом или родственником, чьё имя всегда мелькало в печати и привлекало внимание.
— Это было не так давно, я полагаю?
— Совсем недавно, сэр. Наш отчим был не только грубияном, но и жестокосердной скотиной. Хорошо, что он умер вовремя, иначе я рано или поздно прибил бы его.
Мистер Криспаркл резко остановился в лунном свете и в ужасе смотрит на своего исполненого надежд ученика.
— Я удивляю вас, сэр? — спросил он, быстро сменив тон на покорный.
— Ты шокируешь меня, неописуемо шокируешь! Это чёрт знает что такое!
Ученик некоторое время стоит, опустив голову, они немного идут молча, а затем он говорит:
— Ввм ведь никогда не приходилось видеть, чтобы кто-то бил вашу сестру, а я не раз и не два видел, как он бьёт мою, и никогда этого не забыду.
— Ничто, — сказал мистер Криспаркл, — даже слёзы любимой и прекрасной сестры, вызванные подлым обращением негодяя, — он невольно приобретал менее суровый вид по мере того, как в нём росло негодование, — не может оправдать те ужасные выражения, которые вы употребили.
— Я сожалею, что употребил их, и особенно по отношению к вам, сэр. Прошу прощения, что вспомнил о них и они пришли на язык. Но позвольте мне поправить вас в одном вопросе. Вы упомянули о слезах моей сестры. Моя сестра скорее позволила бы ему разорвать себя на куски, чем позволила бы ему уповериться, что он может заставить её пролить хоть одну слезинку.
Мистер Криспаркл просмотрел свои старые мыслительные заметки, вспомнил свои древние впечатления об общении с это особой и нисколько не удивился, услышав это, не будучи ничего подвергать сомнению.
— Возможно, вам покажется странным, сэр, — это было сказано неуверенным голосом, — что я так скоро прошу вас позволить мне в некотором смысле исповедаться перед вами и сказать парочку слов в свою зашиту?
— Защиту? — повторяет мистер Криспаркл, — Вам не нужно защищться, мистер Нэвилл.
— Я думаю, что защищаюсь, сэр. По крайней мере, я знаю, что мне пришлось бы прибегнуть к защите бы, если бы вы были лучше знакомы со мной.
— Хорошо, мистер Нэвилл, — последовал ответ, — - Что, если вы предоставите мне самому разобраться в этом?
— Раз вам так угодно, сэр, — ответил молодой человек, в его тоне быстро нарастало угрюмое разочарование, — Раз вам угодно ограничить мой порыв, я вынужден подчиниться.
В тоне этого короткого спича было что-то такое, что встревожило добросовестного человека, к которому он был обращён. Это был намёк ему на то, что он может, сам того не желая, отказаться от доверия, благотворной для неокрепшего молодого ума и, возможно, для его способности направлять и поддерживать его. Они оказались в пределах видимости огней в окнах, и он остановился.
— Давайте вернёмся и пройдемся пару раз туда-сюда, мистер Нэвилл, иначе у вас может не хватить времени закончить то, что вы хотели мне сказать. Вы поспешили подумать, что я собираюсь вас остановить. Как раз наоборот. Я призываю вас к полной откровенности!
— Вы сами того не подозревая, приглашали меня, сэр, к этому, с тех пор, как я приехал сюда. Я говорю «с тех пор», как будто пробыл здесь по меньшей мере с неделю. Правда в том, что мы пришли сюда (моя сестра и я), чтобы поссориться с вами, оскорбить вас и снова разорвать наши связи!
— В самом деле? — воздел брови мистер Криспаркл, совершенно не зная, что ещё ему сказать.
— Видите ли, сэр, мы ведь не могли заранее знать вас, кто вы такой, не так ли?
— Очевидно, что так! — сказал мистер Криспаркл.
— И поскольку нам никто не нравился из тех, с кем мы когда-либо сталкивались здесь, мы решили, что вы нам не понравитесь!
— Правда? — снова спросил мистер Криспаркл. — Но вы нам действительно понравились, сэр, и мы видим явную разницу между вашим домом и тем, как вы нас приняли, и всем остальным, что мы когда-либо знали. Это… и то, что я оказался с вами наедине… и то, что после отъезда мистера Сладогрума всё вокруг казалось таким тихим и умиротворённым… и то, что Клойстерхэйм был таким старым, серьёзным и красивым, и Луна освещала его… всё это побудило меня открыть вам моё сердце!
— Я вполне понимаю вас, мистер Нэвилл. И полезно прислушиваться к таким советам.
— Когда я описываю свои недостатки, сэр, я должен попросить вас не думать, что я описываю недостатки моей сестры. Она преодолела все невзгоды нашей жалкой жизни, она настолько же лучше меня, насколько башня собора выше этих чёрных дымоходов.
Мистер Криспаркл в глубине души не был столь уверен в этом.
— Сэр, сколько я себя помню, мне всё время приходилось подавлять смертельную и горькую ненависть. Это сделало меня скрытным и мстительным. Сильная рука всегда тиранически подавляла меня. Это привело меня, в силу моей слабости, к тому, что я стал лживым и подлым. Я был лишён образования, свободы, денег, одежды, самого необходимого в жизни, самых обычных радостей детства, самых обычных вещей юности. Это привело к тому, что мне совершенно не хватает сочувствия и я не знаю таких эмоций, или воспоминаний, или хороших инстинктов — у меня даже нет позывов для этого, понимаете ли! — позывов, которые вам приходилось развивать в других молодых людях, к которым вы привыкли.
«Очевидно, он говорит правду. Но это не внушает особого оптимизма!» — подумал мистер Криспаркл, когда они снова повернули.
— И в заключение, сэр: я вырос среди презренных и раболепных иждивенцев, принадлежащих к низшей расе, и, возможно, у меня с ними возникло некоторое сродство. Иногда я не знаю, но, возможно, в их крови есть капля чего-то тигриного!
«Это замечание из той же оперы!» — подумал мистер Криспаркл.
— Что касается моей сестры, сэр (мы близнецы), то, к её чести, вы должны знать, что ничто в нашем несчастье никогда не могло сломать её, хотя это часто пугало меня. Когда мы убегали от всего этого (за шесть лет мы убегали четыре раза, но вскоре нас возвращали и жестоко наказывали), она всегда планировала и руководила нашим побегом. Каждый раз она переодевалась мальчиком и демонстрировала суровую мужскую отвагу. Насколько я понимаю, нам было по семь лет, когда мы впервые сбежали; но я помню, как, когда я потерял перочинный нож, которым она должна была обрезать волосы, она отчаянно пыталась вырвать их или откусить. Мне больше нечего сказать, сэр, кроме того, что я надеюсь, что вы будете терпеливы и отнесётесь ко мне по крайней мере снисходительно!
— В этом, мистер Нэвилл, вы можете быть уверены, — ответил младший каноник, — Я не проповедую больше, чем в моих силах, и не собираюсь отплачивать вам за доверие проповедью! Но я умоляю вас очень серьёзно и неуклонно помнить, что если я и хочу принести вам какую-то пользу, то только с вашей собственной помощью; и что вы можете эффективно получить её, только обратившись за помощью к Небесам!
— Я постараюсь внести свой посильный вклад, сэр.
— И я, мистер Нэвилл, постараюсь внести свой. Вот моя рука. Да благословит Господь наши начинания!
Теперь они стояли у дверей его дома, и изнутри доносились весёлые голоса и смех.
— Прежде чем войти, мы сделаем ещё один круг, — сказал мистер Криспаркл, — потому что я хочу задать вам ещё один вопрос. Когда вы сказали, что изменили свое мнение обо мне, вы говорили не только за себя, но и за свою сестру?
— Несомненно, я так и думал, сэр!
— Простите, мистер Нэвилл, но, по-моему, с тех пор, как я вас встретил, у вас не было возможности пообщаться с вашей сестрой. Мистер Сластигрум, конечно, сегодня был слишком красноречив, но, возможно, я осмелюсь сказать, без обиняков, что он, скорее, просто воспользовался случаем. Разве вы можете отвечать за свою сестру без достаточных для того оснований?
Нэвилл с гордой улыбкой покачал головой. — Вы еще не знаете, сэр, какое полное взаимопонимание сложилось между мной и моей сестрой, даже если мы не обменялись ни единым словом — возможно, даже взглядом. Она не только чувствует то, что я описал, но и очень хорошо знает, что я воспользуюсь малейшей возможностью поговорить с вами, как ради нее, так и ради самого себя.
Мистер Криспаркл смотрит ему в лицо с некоторым недоверием, но его лицо выражает абсолютную и твёрдую убеждённость в правдивости того, что он говорит. Мистер Криспаркл упирается взором в тротуар и как будто размышляет, пока они снова не подходят к его двери.
— На этот раз, сэр, я попрошу вас ещё раз обратиться ко мне, — сказал молодой человек, заливаясь краской, — Что касается красноречия мистера Сладигрума — кажется, вы называли это красноречием, сэр? (несколько лукаво).
— Я… да, я назвал это красноречием, — сказал мистер Криспаркл, — Если бы не красноречие мистера Сладигрума, мне, возможно, не пришлось бы задавать вам тот вопрос, который я собираюсь задать. Это… мистер Эдвин Дру-уд, сэр, кажется, его так зовут?
— Совершенно верно! — говорит мистер Криспаркл.
— Д-р-двойное у-у». Он, кажется, ваш ученик, сэр?
— Ни в малой степени, мистер Нэвилл. Он приезжает сюда навестить своего родственника, мистера Джаспера!»
— Мисс Бад тоже его родственница, сэр?
«С чего бы ему спрашивать об этом с таким внезапным высокомерием?» — мелькает в мозгуу мистера Криспаркла. Затем он вслух рассказывает всё, что ему известно об их помолвке.
— О, так вот в чём дело, оказывается! — восклицает молодой человек, — Теперь я понимаю, почему у него такой хозяйский вид!
Это было сказано с таким упором для него самого или для кого угодно, только не для мистера Криспаркла, что последний инстинктивно почувствовал, что заметить это было бы почти равносильно тому, чтобы прочесть отрывок из письма, который он случайно видел через плечо автора. Мгновение спустя они снова входят в дом. Когда они уже в гостиной, мистер Джаспер сидит за роялем и аккомпанирует мисс Роузбад, а она пеёт. Из-за того, что он играет аккомпанемент без нот, а она невнимательное маленькое создание, очень склонным ошибаться, он очень внимательно следит за её губами, глазами и руками, время от времени осторожно и мягко намекая на ключевую ноту. Обняв её за плечи, но с лицом, гораздо более сосредоточенным на мистере Джаспере, чем на её пении, стоит Хелена, между которой и её братом вдруг мелькает мгновенное узнавание, в котором мистер Джаспер замечает, или ему кажется, вспыхнувшее взаимо понимание, о котором говорил Нэвилл. Затем мистер Нэвилл занимает своё законное место, прислонившись к роялю, напротив певицы; мистер Криспаркл садится рядом с фарфоровой пастушкой; Эдвин Друд галантно складывает и раскрывает веер мисс Твинклтон; а леди рассеянно смотрит на неё с видом абсолютногособственника, точно так же, как мистер Топ, служитель, ежедневнооглядывает внутренность своего собора.
За роялем продолжалась исполенние песни. Это печальная мелодия расставания, и свежий молодой голос звучит очень жалобно и нежно. По мере того как Джаспер смотрит на прелестные губки и снова и снова извлекает из них одну ноту за другой, как будто это его собственный тихий шёпот, голос становился всё менее уверенным, пока внезапно певица не впадает в рыдания и не кричит, закрыв глаза руками: «Я не могу выносить это! Мне страшно! Заберите меня отсюда!»
Одним быстрым движением своей гибкой фигуры Хелена укладывает маленькую красавицу на диван, как будто и не влекла её. Затем, опустившись на одно колено рядом с ней и прикрыв одной рукой её розовые губы, а другой обращаясь ко всем остальным, Елена говорит:
— Ничего страшного, всё пршло; не разговаривайте с ней ещё пар минут, и с ней всё будет в порядке!
В то же мгновение руки Джаспера отрываются от клавиш и замирают над ними, как будто ждут продолжения. В этой позе он по-прежнему сидит спокойно, даже не оглядываясь, в то время как все остальные меняются местами и подбадривают друг друга.
— Киска не привыкла к публике, это факт! — говорит Эдвин Друд, — Она просто занервничала и не смогла сдержаться. Кроме того, Джек, ты такой добросовестный мастер и требуешь так многого, что, я думаю, она тебя боится. Неудивительно.
— Неудивительно, — повторяет Хелена, — Вот, Джек, вы сами слышите! Вы бы испугались его при подобных обстоятельствах, не так ли, мисс Лэндлесс?
— Ни при каких обстоятельствах! — отвечает Хелена. Джаспер опускает руки, оглядывается через плечо и просит поблагодарить мисс Лэндлесс за то, что она так высоко оценила его характер. Затем он принимается молча играть, не ударяя по нотам, в то время как его маленького ученика отводят к открытому окну подышать свежим воздухом и всячески ласкают и приводят в чувство. Когда её приводят обратно, его квартира уже пуста.
— Джек ушёл, Киска! — говорит ей Эдвин, — Я больше всего боюсь, что ему не понравилось, что его обвинили в том, что он был Монстром, который напугал тебя!
Но она не отвечает ни слова и дрожит, как будто они заставили её сильно замёрзнуть. Мисс Твинклтон теперь высказывает мнение, что, де, миссис Криспаркл, действительно, уже поздновато, и мы припозднились за стенами монашеского приюта, и что мы, взявшие на себя воспитание будущих жен и матерей Англии (последние слова произнесены тихим голосом, поскольку требуют, чтобы они сообщались конфиденциально), действительно были обязанные (снова голос возвышается) подавать лучший пример, чем распутные привычки, потом вносятся мантильи, и два молодых кавалера вызываюся проводить дам домой. Вскоре это сделано, и ворота монашеского дома закрываются за ними. Воспитанницы уже разошлись по домам, и только миссис Тишер в одиночестве дежурит в ожидании новой ученицы. Поскольку её спальня находилась рядом с комнатой Розы, не потребовалось почти ничего представлять или объяснять, прежде чем она была передана на попечение своей новой подруги и ушла спать.