Барнеби Радж

Глава двенадцатая

В парадной комнате «Майского Древа» минуту-другую царило молчание. Мистер Хардейл проверил, плотно ли закрыта дверь, и, пройдя через погруженную в полумрак комнату к камину, где экраном отгорожено было теплое и ярко освещенное местечко, без единого слова остановился перед улыбающимся мистером Честером.

Если тайные мысли этих двух человек были столь же различны, как их внешность и манеры, то свидание не обещало быть мирным и приятным. Между ними не было большой разницы в летах, но трудно было встретить двух столь непохожих друг на друга людей. Один – сладкоречивый, изысканно-элегантный, сухощавый, хрупкого сложения, другой – крепкий, коренастый и широкоплечий, небрежно одетый, с резкими грубоватыми манерами, всегда суровый (а сейчас и тон и выражение лица у него были прямо-таки враждебные.) Один все время безмятежно и миролюбиво улыбался, другой недоверчиво хмурился. Мистер Хардейл старался подчеркнуть свою неприязнь и сильнейшее недоверие к человеку, на зов которого он сюда приехал. А тот, видимо, сознавал свое внешнее превосходство, и сознание это доставляло ему тайную радость, придавало еще больше непринужденной уверенности в себе.

– А, Хардейл, – сказал он без малейшего признака смущения или холодности, – очень рад вас видеть.

– Оставим любезности, при наших отношениях они неуместны, – мистер Хардейл нетерпеливо отмахнулся от него. – Говорите прямо, что вам нужно. Вы меня звали – я приехал. Зачем понадобилась эта встреча?

– Все та же прямолинейность и стойкость! Вы, я вижу, не переменились.

– Да, я все тот же, нравится вам это или нет, – отрезал мистер Хардейл. Он стоял, облокотившись на каминную полку и презрительно глядя на сидевшего в кресле мистера Честера. – И память ни на волосок мне не изменила, я сохранил все свои симпатии и антипатии. Вы просили меня приехать. Повторяю – я здесь.

– Надеюсь, разговор будет мирный, Хардейл? сказал мистер Честер, улыбнувшись при виде сердитого жеста собеседника (который – быть может бессознательно – схватился за шпагу) и постукивая пальцем по своей табакерке.

– Я пришел сюда по вашей просьбе, считая своей обязанностью встретиться с вами, где и когда бы вы ни пожелали. Но я пришел не для того, чтобы обмениваться любезностями и переливать из пустого в порожнее. Вы, сэр, – светский человек, и язык у вас хорошо подвешен, где мне с вами тягаться! Смею вас уверить, мистер Честер, что вы – последний человек, с которым я решился бы состязаться в сладких любезностях и притворстве: таким оружием я не владею, да у вас, я думаю, вряд ли найдутся соперники в этом искусстве.

– Вы мне льстите, Хардейл, – возразил мистер Честер самым невозмутимым тоном. – Благодарю вас за такое высокое мнение обо мне. Я хочу говорить с вами откровенно…

– Простите, как вы сказали?

– Откровенно, прямо, совершенно чистосердечно. Ибо… – Ого! – Мистер Хардейл тяжело перевел дух.

– Ну, что ж, не буду перебивать вас.

– Да, я это твердо решил, – сказал мистер Честер, с удовольствием потягивая вино. – И никак не хочу с вами ссориться. Что бы вы ни говорили, у меня не вырвется ни одного резкого необдуманного слова.

– Вот и тут преимущество на вашей стороне, – заметил мистер Хардейл. – Ваше самообладание…

– Никогда мне не изменяет, пока оно мне выгодно, это вы хотели сказать? – прервал его мистер Честер все так же благодушно. – Что ж! Допустим! В частности, сейчас оно мне необходимо. Это и в ваших интересах тоже, ибо у нас с вами, я уверен, одна цель. Так давайте же добиваться этой цели, как разумные люди, мы давно уже не мальчики. Не выпьете ли чего-нибудь?

– Я пью только с друзьями, – был ответ. – Так, может, вы не откажетесь хотя бы присесть? – Я буду стоять, – нетерпеливо возразил мистер Хардейл. – Да, буду стоять у этого разрушенного убогого очага и, в каком бы он ни был упадке, не оскверню его лицемерием и притворством. Говорите!

– Вы не правы, Хардейл, – сказал мистер Честер и, закинув ногу за ногу, с улыбкой поднял свой стакан с вином так, что огонь ярко заиграл в стекле. – Да, да, кругом не правы. В нашем беспокойном и неуютном мире приходится приноравливаться к обстоятельствам, плыть по течению, лавируя как можно искуснее, и довольствоваться пеной вместо самого напитка, поверхностью вместо глубины, фальшивой монетой вместо настоящей. Не понимаю, как это ни один философ до сих пор не подумал о том, что даже шар земной пуст внутри. Он должен быть пуст, если Природа последовательна в своей созидательной деятельности.

– А может, это только вам так кажется?

– Думаю, что мне не кажется, что все обстоит именно так. И вот, забавляясь этой погремушкой, которая зовется жизнью, мы с вами имели несчастье столкнуться и поссориться. Мы не друзья в общепринятом смысле слова, но ведь большинство тех, кого свет считает добрыми друзьями, питает друг к другу такие же чувства, как мы с вами. У вас есть племянница, у меня сын, славный мальчик, но немного сумасброд. Они влюбились друг в друга, и между ними возникли отношения, которые тот же свет называет любовью, то есть нечто столь же обманчивое и эфемерное, как и все в мире, чувство, которое с течением времени рассеется, как дым. Однако если наших влюбленных предоставить самим себе, они не станут ждать, пока время возьмет свое. Значит, весь вопрос теперь в том, будем ли мы с вами – только потому, что свет считает нас врагами, – по-прежнему сторониться друг друга и ждать сложа руки, пока они не бросятся друг другу в объятия, или мы после переговоров, которые сегодня благоразумно начали, соединим усилия – и тогда сможем разлучить их?

– Я люблю племянницу, – сказал мистер Хардейл, помолчав. – Вам это может показаться странным, но я действительно люблю ее.

– Странным? – повторил мистер Честер. Он не спеша налил себе второй стакан вина и достал из кармана зубочистку. – Вовсе нет, друг мой! Я тоже расположен к Нэду, – или, если употребить ваше слово, люблю его, раз уж так принято называть отношения между близкими родственниками. Да, мне очень нравится Нэд. Он – удивительно славный мальчик, и красивый притом. Правда, глупый еще и слабохарактерный, но не больше. Однако скажу вам прямо, совершенно откровенно, как я и обещал, что, не говоря уже о моем и вашем нежелании породниться, не говоря о различии вероисповедании (а это, черт возьми, тоже очень важное препятствие!), я никак не могу допустить такой брак. Мы с Нэдом не можем пойти на это. Это невозможно.

– Обуздайте свой язык, если хотите продолжать разговор! – гневно воскликнул мистер Хардейл. – Я уже сказал, что люблю мою племянницу. Так неужели вы думаете, что я допущу, чтобы она бросила свое сердце под ноги человеку, в чьих жилах течет ваша кровь?

– Вот видите, как полезно бывает поговорить начистоту, – спокойно заметил его собеседник. – Клянусь честью, я как раз собирался сказать вам то же самое. Я на удивление привязан к Нэду, я его просто обожаю, право, и даже если бы мы с ним решились пожертвовать своими интересами, остается это препятствие, совершенно непреодолимое… Как жаль, что вы не хотите выпить вина!

Заметьте себе, – сказал мистер Хардейл, подойдя к столу и со всего размаха стукнув по нему кулаком, – тот кто думает, кто смеет думать, что я словом или детом поощрял это знакомство, тот клеветник! Да, клеветник, и уже одним этим предположением наносит мне тяжкое оскорбление. Мне и во сне не снилось, что она позволит ухаживать за собой человеку, мало-мальски вам близкому.

– Хардейл, – отозвался мистер Честер, покачиваясь в кресле и одобрительно кивая головой, но глядя не на собеседника, а в огонь, – очень хорошо, что вы так пылко и красноречиво соглашаетесь со мной, это только доказывает ваше мужество и великодушие. Честное слово, я чувствую то же самое, но неспособен выражать свои чувства с такой силой и страстью, – вы же знаете, я человек вялый, с ленивым умом, и, надеюсь, извините меня…

– Я запрещу ей переписываться и видеться с вашим сыном, хотя бы это стоило ей жизни, – продолжал, не слушая его, мистер Хардейл, в волнении шагая по комнате, – но постараюсь сделать это как можно мягче и осторожнее. На мне лежат обязанности, которые человеку моего склада совсем не по плечу, – и потому даже то, что они любят друг друга, для меня – новость, я узнаю это только сейчас от вас.

– И сказать вам не могу, как я рад, что не ошибся в вас! – отозвался мистер Честер с самой изысканной любезностью. – Вы сами видите, что нам полезно было увидеться. Мы поняли друг друга и во всем согласны. Мы обо всем договорились и знаем, как нам действовать… Ну, почему вы не хотите попробовать вино вашего арендатора? Право, отличное вино.

– А кто помогал Эмме и вашему сыну? – спросил мистер Хардейл. – Вы не знаете, кто был посредником между ними?

– Ах, мало ли добрых людей на свете! Им помогали, мне думается, все, решительно все вокруг! – ответил ми стер Честер с улыбкой. – А больше всех – тот, кого я сегодня посылал к вам…

– Этот полоумный? Барнеби?

– Ага, и вы удивлены? Мне тоже очень трудно было этому поверить. Но я выпытал правду у его матери, очень славной женщины. Главным образом из ее-то слов я и понял, как далеко зашло у них дело, и тогда решил съездить сюда для переговоров с вами на нейтральной почве… А вы пополнели, Хардейл, но выглядите прекрасно.

– Ну-с, я полагаю, мы обо всем переговорили, – прервал его мистер Хардейл с нескрываемым раздражением. – Могу вас заверить, мистер Честер, что моя племянница впредь будет вести себя иначе. Я обращусь к ее женскому сердцу, – добавил он тише, – постараюсь затронуть в ней гордость, честь, чувство долга…

– Таким же образом я намерен воздействовать на Нэда, – сказал мистер Честер, носком сапога поправляя высунувшиеся сквозь каминную решетку головешки. Если в жизни и есть что-либо существенное, так разве только те священные чувства и естественные обязательства, какие должны связывать отца с сыном. Я напомню Нэду о требованиях религии и нравственности. Разъясню ему, что брак этот для нас совершенно неприемлем, ибо я рассчитывал, что он сделает хорошую партию и сможет прилично обеспечить меня на склоне лет. Он узнает, что целая свора наглых кредиторов предъявляет совершенна справедливые и законные требования, а уплатить им мы сможем только из приданого его жены. Словом, я ему докажу, что самые возвышенные и благородные человеческие чувства – сыновний долг, сыновняя любовь и все такое – решительно требуют от него, чтобы он похитил какую-нибудь богатую наследницу.

– И как можно скорее разбил ей сердце? – бросил мистер Хардейл, натягивая перчатки.

– Ну, это уж как ему будет угодно, – ответил мистер Честер, отхлебнув из стакана. – Это его дело! Ни за что на свете, Хардейл, я не стану вмешиваться в жизнь моего сына. Конечно, до известной границы, ибо узы, связывающие отца и сына, как известно, священны… Неужели же мне так и не удастся угостить вас стаканом вина? Ну что ж, воля ваша, воля ваша! – добавил он, снова доливая свой собственный стакан.

– Послушайте, Честер, – начал мистер Хардейл после недолгого молчания, во время которого он несколько раз пристально взглядывал на улыбающегося собеседника, – там, где нужна ложь и хитрость, вы превзойдете самого дьявола…

– Ваше здоровье! – сказал с легким поклоном мистер Честер. – Ах, простите, я перебил вас…

– Так вот, – продолжал мистер Хардейл, – если трудно будет разлучить влюбленных, помешать их встречам, переписке, если, например, вы ничего не добьетесь от сына, что вы тогда думаете предпринять?

– Ничего нет проще, мой друг, ничего легче. – Мистер Честер пожал плечами и удобнее расположился в кресле. – Тогда я пущу в ход те способности, которые вы мне приписываете, – хотя вы мне сильно льстите, честное слово, я далеко не заслуживаю ваших комплиментов, – и прибегну к обычным в таких случаях уловкам, чтобы вызвать в Нэде ревность и негодование. Вы меня поняли?

– Короче говоря, так как цель оправдывает средства, то мы, чтобы разлучить Эмму и вашего сына, должны будем в крайнем случае прибегнуть к лжи и коварству, – сказал мистер Хардейл.

– Что вы, что вы! Боже упаси! – Мистер Честер с наслаждением понюхал табаку. – Это будет не ложь, а так… немного дипломатии, немного ловкости… небольшая интрига – вот подходящее слово!

– Очень жаль, что я всего этого не мог предвидеть и предупредить, – сказал мистер Хардейл, в волнении шагая по комнате. Он то останавливался, то снова принимался ходить, как человек, у которого на душе очень тревожно. – Но дело зашло так далеко, что сожаления и колебания бесполезны, – надо действовать. Хорошо, я по мере сил буду вам помогать. Во всей обширной сфере человеческих чувств и мыслей мы с вами сходимся только в этом одном. Да, цель у нас будет одна, но действовать мы будем порознь. Надеюсь, нам не понадобится больше встречаться?

– Вы уже уходите? – сказал мистер Честер, вставая с учтивой грацией. – Я провожу вас и посвечу на лестнице.

– Нет, пожалуйста, не трудитесь, – сухо возразил мистер Хардейл. – Я знаю дорогу. – Он слегка поклонился, надел шляпу, вышел, звеня шпорами, и, закрыв за собой дверь, стал сходить по ступеням, скрипевшим под его тяжелыми шагами.

– Уф! Какое грубое животное! – промолвил мистер Честер, снова удобно располагаясь в кресле. – Чурбан неотесанный! Настоящий медведь!

Джон Уиллет и его приятели, которые, сидя в большой комнате, настороженно прислушивались в ожидании, что сверху донесется звон шпаг или выстрелы, и уже заранее установили, в каком порядке им ринуться на зов (причем старый Джон предусмотрительно объявил, что он будет замыкать шествие), были крайне поражены, когда мистер Хардейл сошел вниз живой и невредимый, без единой царапины, велел привести лошадь и, сев на нее, с задумчивым видом медленно поехал прочь. Обсудив вопрос, друзья решили, что он оставил наверху своего противника умирающим, и спокойствие его – просто военная хитрость, чтобы отвлечь подозрения и избежать преследования.

Предположив это, следовало немедленно идти наверх, и они уже готовились выступить в таком порядке, как было условленно заранее, но вдруг сверху донесся громкий звонок – видимо, гость энергично дернул колокольчик, и этот звон сразу опрокинул все их умозаключения, вызвав общее замешательство и недоумение. Наконец мистер Уиллет решился идти наверх в сопровождении Хью и Барнеби, как самых сильных и отважных из всех присутствующих. Они могли войти в комнату якобы затем, чтобы убрать стаканы.

Под такой надежной охраной храбрый Джон смело вошел в комнату первым, на полшага впереди остальных, и бестрепетно выслушал приказ мистера Честера подать ему машинку для снимания сапог. Она была принесена, и Джон, подставив гостю могучее плечо, с жадным интересом заглянул в его сапоги, когда помог снять их; у него даже глаза на лоб полезли от удивления и разочарования, когда сапоги оказались совершенно пустыми, а он-то ожидал, что они полны крови. Джон не премину л внимательно осмотреть и самого мистера Честера в уверенности, что увидит в его теле изрядные дыры, проверченные шпагой противника. Не обнаружив таковых и убедившись в конце концов, что гость по-прежнему безмятежно спокоен и никакого беспорядка в его костюме и мыслях не заметно, старый Джон с тяжелым вздохом сказал себе, что дуэль в этот вечер, по-видимому, не состоялась.

– А теперь, Уиллет, – промолвил мистер Честер, если спальня хорошо проветрена, я испробую вашу знаменитую кровать.

– Комната проветрена, сэр, и теплее, чем только что поджаренные гренки, – ответил Джон, беря свечу с камина, и подтолкнул локтем сначала Барнеби, потом Хью, дав им таким образом понять, чтобы они шли с ним на случай, если джентльмен по дороге вдруг упадет без чувств или умрет от какого-то внутреннего повреждения. – Возьми вторую свечу, Барнеби, и ступай вперед! А ты, Хью, неси за нами кресло.

В таком порядке (причем Джон продолжал вести тщательное наблюдение за гостем, поднося к нему свечу вплотную и то чуть не обжигая ему ноги, то рискуя спалить его парик, причем всякий раз сконфуженно извинялся) шествие вступило в лучшую спальню гостиницы, почти такую же просторную, как комната, из которой они пришли. Здесь, у камина, где потеплее, стояла большая старинная кровать с истертым парчовым пологом и резными колонками по углам, увенчанными каждая султаном из перьев, которые некогда были белыми, а теперь от пыли и времени приняли траурный вид и напоминали султаны погребальной колесницы.

– Спокойной ночи, друзья, – сказал мистер Честер с приветливой улыбкой и, осмотрев комнату, уселся в кресло, придвинутое к огню его провожатыми. – Спокойной ночи! Барнеби, голубчик, ты надеюсь, молишься перед сном?

Барнеби утвердительно кивнул головой.

– Он бормочет какую-то бессмыслицу, сэр, и это называет молитвой, – угодливо пояснил Джон. – От такой молитвы толку мало.

– А Хью? – спросил мистер Честер, оглянувшись на конюха.

– А я и вовсе не молюсь, – отозвался Хью. – Но его молитвы, – он указал на Барнеби, – я слыхал. Хорошие молитвы! Он иногда лежит у меня в конюшне на соломе и поет их. А я слушаю.

– Не человек, а сущее животное, сэр, – с достоинством шепнул Джон на ухо мистеру Честеру, – уж не взыщите, сэр. Если у него и есть душа, ее наверно так мало, что не стоит обращать внимание на его слова и поступки. Покойной ночи, сэр!

Гость проникновенно и выразительно ответил: «Да благословит вас бог!» – и Джону оставалось только откланяться. Затем, приказав своим телохранителям идти вперед, он вышел из комнаты и предоставил мистеру Честеру отдыхать в древней кровати «Майского Древа».

Глава тринадцатая

Если бы Джозеф Уиллет, объявленный Рыцарями-Подмастерьями вне закона, был дома в то время, когда знатный гость появился у дверей их гостиницы, то есть если бы, по иронии судьбы, этот день не оказался одним из тех шести дней в году, когда ему можно было на несколько часов отлучаться из дому без спросу и без риска получить нагоняй, – Джо, конечно, сумел бы всеми правдами или неправдами проникнуть в тайну мистера Честера и выяснить цель его приезда так досконально, как если бы был его поверенным. Он немедленно предупредил бы влюбленных о грозящей им опасности и помог бы им разумным и своевременным советом, ибо Джо всей душой сочувствовал молодой паре и готов был доказать это, пустив в ход всю свою находчивость и энергию. Объяснялась ли такая готовность Джо расположением его к молодой девушке, история которой почти с колыбели вызывала в нем необычайно живой интерес к ней, или его преданностью молодому Честеру, чье доверие он завоевал своей сметливостью и тем усердием, с каким оказывал Эдварду важные услуги в качестве разведчика и посредника? Были ли тут и другие побудительные причины – например, естественное для человека молодого сочувствие влюбленным, или постоянные нотации и несносные придирки со стороны почтенного родителя, или тайные сердечные дела самого Джо вызывали в нем товарищеское чувство к Эдзарду и Эмме Хардейл, – трудно сказать. Да и не стоит доискиваться истинных причин, поскольку Джо в тот день отсутствовал и не имел возможности делом доказать свою преданность.

Было двадцать пятое марта – этот день, как большинство из вас знает по собственному горькому опыту, с незапамятных времен является одним из тех тягостных дней, которые носят название «платежных». Старый Джон Уиллет считал долгом чести каждый год двадцать пятого марта расплачиваться звонкой монетой с одним лондонским винокуром и виноторговцем, своим поставщиком. И так же неизменно, как неизменно наступало каждый год это число, Джо отправлялся в Лондон, чтобы передать виноторговцу из рук в руки холщовый мешочек с точной суммой долга – ни пенни больше, ни пенни меньше.

Ездил Джо всегда на старой серой кобыле. В уме мистера Уиллета-старшего крепко засела смутная идея, будто эта кобыла, если отправить ее на скачки, несомненно может получить какой-нибудь призовой кубок. Но кобыла никогда не пробовала своих сил на таком поприще, и вряд ли это было возможно в будущем, ибо ей было уже лет четырнадцать, а то и пятнадцать, она страдала запалом и потому шла очень медленно. Более всего выдавали ее возраст облезлые хвост и грива. Несмотря на эти мелкие недостатки, хозяин чрезвычайно гордился своей лошадью, и, когда Хью в тот день подвел ее к крыльцу, Джон удалился за стойку и в уединении своей лимонной рощи даже несколько раз громко засмеялся от избытка восторга и гордости.

– Да, вот это лошадка, Хью! – сказал он, когда, снова обретя душевное равновесие, появился на пороге. Красота! До чего ретива! Какая кость!

Костей без всякого сомнения было достаточно – это самое, должно быть, подумал и Хью, сидя боком в седле в ленивой позе и согнувшись так, что подбородок его почти упирался в колени. Не пользуясь ни свободно болтавшимися стременами, ни уздечкой, он разъезжал взад и вперед по зеленой лужайке перед домом.

– Смотри же, береги ее, парень, – сказал Джон, обращаясь на сей раз не к безмолвному Хью, а к своему сыну и наследнику, который появился на крыльце, уже совсем одетый и готовый в путь. – Не пускай ее вскачь. – Да мне это вряд ли удалось бы, отец, – отозвался Джо, безнадежно глядя на кобылу. – Ну, ну, пожалуйста, без дерзостей, сэр! – осадил его мистер Уиллет. – А чего тебе еще нужно? Тебе, пожалуй, и дикий осел или зебра покажутся слишком смирными? Ты хотел бы скакать на рычащем льве, не так ли? Помалкивай уж лучше!

Когда мистер Уиллет в спорах с сыном, истощив все свое красноречие, переставал задавать вопросы, на которые Джо никогда не отвечал, он обычно кончал свой монолог приказом Джо замолчать.

– И что только в голове у этого мальчишки? – продолжал мистер Уиллет после того, как некоторое время в сильнейшем изумлении таращил глаза на сына. – Заломил шапку набекрень, как настоящий разбойник! Уж не собираетесь ли вы пристукнуть виноторговца, сэр?

– Нет, – сказал Джо отрывисто. – Не собираюсь. Так что можешь быть спокоен, отец.

– Что за воинственный вид у этого шалопая! – не унимался мистер Уиллет, осматривая сына с головы до ног. – Каковы заносчивость и спесь, какая сердитая мина! И зачем это ты нарвал столько крокусов и подснежников?

– Букетик совсем маленький, – оправдывался Джо, краснея. – И, надеюсь, ничего дурного нет в том, что я захвачу его с собой.

– Хорош делец! – презрительно отчеканил мистер Уиллет. – Воображает, что виноторговцев интересуют цветочки!

– Ничего подобного я не думаю, – возразил Джо. Пусть нюхают своими красными носами бутылки и кружки. Цветы я везу Варденам.

– А мистеру Вардену, по-твоему, очень нужны твои крокусы?

– Не знаю, и, по правде говоря, мне это безразлично, – отрезал Джо. – Давай деньги, отец, и отпусти меня поскорее.

– На, возьми и береги их, – сказал Джон. – Да смотри, не очень торопись ехать обратно, дай кобыле хорошенько отдохнуть. Слышишь?

– Слышу, – ответил Джо. – Отдохнуть ей, конечно, понадобится.

– И не слишком роскошествуй в «Черном Льве», продолжал Джон. – Это ты тоже заруби себе на носу.