Домби и сын
- -
- 100%
- +
Картина была замѣчательна: y дверей торжественная фигура м-ра Домби; y пустого конца стола жалкая, одинокая фигура директора остъ-индской комнаніи; за нимъ воинственная фигура майора Багстока, разсказывающаго о герцогѣ Іоркскомъ шестерымъ изъ семи смирныхъ джентльменовъ (седьмой, честолюбивый, былъ совершенно уничтоженъ и затертъ); въ сторонѣ смиренко рисовалась фигура директора банка, выкладывавшаго изъ вилокъ передъ кучкой благоговѣйныхъ слушателей планъ своего маленькаго садика; дальше была задумчивая фигура Феникса, украдкой поправлявшаго на головѣ парикъ. Но картина эта скоро разрушилась: подали кофе, и гости вышли изъ столовой.
Давка въ пріемныхъ комнатахъ увеличивалась съ съ каждою минутой; но въ гостяхъ м-ра Домби все еще проявлялась врожденная невозможность смѣшенія съ гостями м-съ Домби, и съ одного взгляда можно было узнать, кто чей гость. Единственное исключеніе дѣлалъ, можетъ быть, Каркеръ, который, стоя въ кружкѣ, образовавшемся около м-съ Домби, былъ равно внимателенъ и къ ней, и къ нему, и къ Клеопатрѣ, и къ майору, и къ Флоренсѣ, и ко всѣмъ; онъ былъ равно привѣтливъ съ обѣими партіями гостей и не принадлежалъ ни къ какой изъ нихъ.
Флоренса боялась его, и присутствіе его стѣсняло ее. Она не могла отдѣлаться отъ этого чувства и безпрестанно на него поглядывала; недовѣрчивость и непріязнь невольно заставляли ее обращать взоры на него. Но мысли ея были заняты другимъ; сидя въ сторонкѣ, она чувствовала, какъ мало участвуетъ отецъ ея во всемъ происходящемъ вокрутъ него, и видѣла, не безъ тяжелаго чувства, что ему какъ будто неловко и невесело, что на него почти не обращаютъ вниманія гости, которыхъ, въ знакъ своего особеннаго уваженія, онъ встрѣчалъ y самыхъ дверей, что жена его, когда онъ представлялъ ей пріѣхавшихъ, принимала ихъ съ гордою холодностью и послѣ этой церемоніи ни разу не обращалась къ нимъ ни съ полусловомъ. Особенно мучило и приводило въ недоумѣніе Флоренсу то, что это дѣлала та же самая Эдиѳь, которая обращалась съ ней такъ ласково, съ такою теплою внимательностью!
И счастлива была Флоренса, что не понимала настоящей причины неловкаго положенія отца. Но, опасаясь оскорбить его, дать ему замѣтить, что она все это видитъ, полная привязанности къ нему и вмѣстѣ съ тѣмъ благородной пріязни къ Эдиѳи, она не отважилась взглянуть ни на него, ни на нее. Она страдала за обоихъ вмѣстѣ, и среди движеніи толпы закралась ей въ душу мысль, что лучше бы было для нихъ, если бы никогда не раздавался здѣсь этотъ говоръ гостей, если бы прежнее мрачное запустѣніе дома никогда ne уступало мѣста новому великолѣпію, если бы забытая дочь иикогда не находила себѣ друга въ Эдиѳи и продолжала бы жить одиноко, не зная людского участія.
Въ головѣ м-съ Чиккъ тоже ворочались подобныя мысли, но только онѣ не возникли и не развивались въ ней такъ мирно. М-съ Чикъ была оскорблена тѣмъ, что не получила приглашеыія на обѣдъ.
– На меня не обращаютъ рѣшительно никакого вниманія; все равно, что на Флоренсу, – сказала она своему мужу.
– Рѣшительно никакого, – подтвердилъ м-ръ Чиккъ, сидѣвшій возлѣ супруги лицомъ къ стѣнѣ и потихоньку насвистывавшій пѣсню.
– Замѣтно ли хоть сколько-нибудь, что мое отсутствіе было бы здѣсь замѣчено?
– Нѣтъ, нисколько, – отвѣтилъ м-ръ Чиккъ.
– Поль съ ума сошелъ! – сказала м-съ Чиккъ. – Если ты не чудовище, въ чемъ, право, можно усомниться, – произнесла она съ достоинствомъ, – такъ перестань здѣсь свистѣть. Возможно ли, чтобы человѣкъ, въ которомъ есть хоть тѣнь человѣческаго чувства, видѣлъ, какъ эта разряженная теща расхаживаетъ съ майоромъ Багстокомъ, присутствіемъ котораго, въ числѣ другихъ сокровищъ, мы обязаны вашей Лукреціи Токсъ…
– Моей Лукреціи Токсъ? – повторилъ съ удивленіемъ м-ръ Чиккъ.
– Да, – торжественно произнесла м-съ Чиккъ, – вашей Лукреціи Токсъ! Можетъ ли человѣкъ, говорю я, видѣть передъ собою эту тещу и эту гордячку Эдиѳь, и всѣ эти непристойныя старыя чучела съ голыми шеями, – видѣть все это и свистѣть!
Это слово было произнесено съ такою эмфазою, что м-ръ Чиккъ вздрогнулъ.
– Признаюсь, – заключила м-съ Чиккъ, – это для меня рѣшительно непонятно! Впрочемъ, если Павелъ и забылъ, что – я, такъ я не забыла. Я себя чувствую; я членъ семейства, я не затѣмъ сюда явилась, чтобы меня не замѣчали, я еще не тряпье какое-нибудь, чтобы м-съ Домби отирала объ меня ноги, – проговорила м-съ Чиккъ, какъ будто ожидая, что не сегодня, такъ завтра сдѣлается этимъ тряиьемъ.
Она встала и вышла въ сопровожденіи мужа. Впрочемъ, нужно отдать честь ея наблюдательности: ее, дѣйствительно, никто не замѣтилъ.
Не одна м-съ Чиккъ осталась недовольна; гости м-ра Домби были недовольны гостями м-съ Домби за то, что они осматривали ихъ въ лорнеты и вслухъ изъявляли свое удивленіе вопросами – что это за народъ? – a гости м-съ Домби жаловались на скуку, и молодая дама, лишенная бесѣды веселаго Феникса, ушедшаго тотчасъ послѣ стола, объявила тридцати пріятельницамъ, что она умираетъ съ тоски. Всѣ почтенныя дамы съ магазинами на головахь имѣли каждая свою причину быть недовольными м-съ Домби; директора и предсѣдатели были всѣ того мнѣнія, что если ужъ м-ру Домби непремѣнно надо было жениться, такъ лучше бы ему выбрать себѣ жену постарше, хоть и не. красавицу, да зато постепеннѣе. Едва ли кто-нибудь изъ всего общества, исключая смирныхъ джентльменовъ, не считалъ себя обиженнымъ или пренебреженнымъ хозяевами. Безмолвная дама въ черной бархатной наколкѣ онѣмѣла отъ того, что дамѣ въ красной бархатной наколкѣ подали прежде нея. Даже сладкія натуры смирныхъ джентльменовъ немного скисли, неизвѣстно, отъ излишняго ли употребленія лимонада, или отъ распространившейся въ обществѣ заразы; они говорили другъ другу сарказмы и шептали что-то о неравномъ бракѣ. Общее нерасположеніе и неудовольствіе проникло даже въ переднюю, и заразило лакеевъ. Мало того, даже факельщики во дворѣ не ускользнули отъ этого вліянія и сравнивали этотъ пиръ съ похоронами безъ траура, при чемъ ни одинъ изъ гостей не получилъ въ наслѣдство ни гроша.
Наконецъ, гости ушли; улица, заставленная экипажами, опустѣла; догорающія свѣчи освѣщали только м-ра Домби, разговаривающаго въ сторонѣ съ Каркеромъ, и м-съ Домби съ ея матерью. Эдиѳь сидѣла на оттоманѣ, a Клеопатра, въ позѣ Клеопатры, ждала своей горничиой. Каркеръ, окончивши разговоръ съ Домби, подошелъ къ Эдиѳи проститься.
– Какой пріятный былъ вечеръ, – сказаль онъ. – Не утомились ли вы?
– М-съ Домби, – подхватилъ Домби, подходя къ нимъ, – довольно прилагала старанія, чтобы не утомиться. Крайне жалѣю, м-съ Домби, но я долженъ сказать вамъ, я желалъ бы, чтобы вы приняли на себя сегодня трудъ утомиться нѣсколько больше.
Она взглянула на него мелькомъ и отвернулась, не отвѣчая ни слова.
– Мнѣ очень жаль, – продолжалъ м-ръ Домби, – что вы не сочли своею обязанностью…
Она опять на него взглянула.
– Что вы не сочли своею обязанностью принять моихъ друзей съ большею внимательностью. Многія изъ особъ, съ которыми вы обошлись сегодня такъ небрежно, м-съ Домби, дѣлаютъ вамь честь своимъ посѣщеніемъ.
– Помните ли вы, что мы здѣсь не одни, – продолжала она, устремивши на него пристальный взоръ.
– Нѣтъ, пожалуйста, м-ръ Каркерь, – сказалъ Домби, останавливая уходящаго Каркера, – м-ръ Каркеръ, какъ вамъ извѣстно, пользуется моимъ полнымъ довѣріемъ; онъ не хуже меня знаетъ, о чемъ идетъ рѣчь. Позвольте вамъ замѣтить, м-съ Домби, что эти почтенныя и богагыя особы дѣлаютъ своимъ посѣщеніемъ честь даже мнѣ.
– Я васъ спрашиваю, – повторила оиа съ тѣмъ же презрительнымъ взглядомъ, – помните ли вы, что мы здѣсь не одни?
– Сдѣлайте одолжеыіе, – проговорилъ Каркеръ, – позвольте мнѣ пожелать спокойной ночи. Хотя эта размолвка, конечно, не можетъ имѣть никакого значенія…
На этихъ словахъ прервала его м-съ Скьютонъ, наблюдавшая за вмраженіемъ лица Эдиѳи.
– Милая Эдиѳь, любезный Домби, – сказала она, – почтенный другъ нашъ, м-ръ Каркеръ, безъ всякаго сомнѣнія, мнѣ позволеио назвать его этимъ имеиемъ?
– Много чести, – проворчалъ Каркеръ.
– М-ръ Каркеръ высказалъ свою мысль, – продолжала м-съ Скьютонъ. – Я сама только что хотѣла сказать, что все это рѣшительно ничего не значитъ! Милая Эдиѳь, любезный Домби! мы очень хорошо знаемъ, что… Послѣ Флоуерсь, послѣ.
Эти слова относились къ горничной, которая, увидѣвши мужчинъ, быстро ушла назадъ.
– Что при вашей любви, при священномъ союзѣ вашихъ сердецъ, размолвка между вами не можетъ быть серьезна. Я очень рада, что этотъ ничтожный случай даетъ мнѣ поводъ сказать, что я не приписываю рѣшительью никакой важности подобнымъ вспышкамъ и не стану, подобно другимъ тещамъ (слышала я, что есть такія тещи на бѣломъ свѣтѣ), вмѣшиваться въ ваши дѣла.
Въ строгомъ взглядѣ нѣжной маменьки, устремленномъ на ея дѣтей, можно было прочесть опредѣленное намѣреніе заранѣе устранить себя отъ звона ихъ брачныхъ цѣпей и укрыться подъ маскою непоколебимой вѣры въ ихъ взаимную любовь.
– Я указалъ м-съ Домби, – сказалъ м-ръ Домби очень важно, – что не понравилось мнѣ съ иервыхъ же дней нашей брачной жизни, и что я желаю видѣть исправленнымъ. Покойной ночи, Каркеръ! – прибавилъ онъ, кивнувши ему головою.
Каркеръ поклонился повелительной фигурѣ новобрачной, сверкающіе глаза которой были устремлены на мужа, и, уходя, остановился поцѣловать милостиво протянутую ему руку Клеопатры.
Если бы прекрасная Эдиѳь начала упрекать своего мужа, или измѣнила выраженіе лица, или вообще нарушила молчаніе хоть однимъ словомъ, когда они остались наединѣ (Клеопатра поспѣшила выйти), онъ нашелъ бы, можетъ статься, средство отстоять свое дѣло, взять верхъ. Но неизмѣримое высокомѣріе, съ которымъ, взглянувши на него, она потупила глаза, не удостоивъ его ни полусловомъ, эта невыразимогордая поза, эта холодная, непреклонная рѣшимость, въ каждой чертѣ лица ея, – все это уничтожало Домби, и онъ былъ противъ всего этого безоруженъ. Онъ удалился отъ надменной красоты, всѣ черты которой слились въ одно чувство презрѣнія,
Былъ ли онъ столь низокъ, что подстерегъ ее часъ спустя, на той самой лѣстницѣ, гдѣ видѣлъ когда-то, при лунномъ свѣтѣ, Флоренсу съ Павломъ на рукахъ? Или случился онъ тутъ нечаянно, когда Эдиѳь сходила со свѣчею въ рукахъ изъ комнаты Флоренсы, съ тѣмъ непривычнымъ для него выраженіемъ лица, которое онъ подмѣтилъ уже однажды? Лицо Эдиѳи не могло, однако же, измѣниться такъ, какъ измѣнялось его лицо. Никогда, даже въ минуты величайшей гордости, не омрачалось оно такъ ужасно, какъ лицо Домби въ темномъ углу, въ ночь послѣ возвращенія домой, и не разъ послѣ того, и, наконецъ, теперь.
Глава XXXVII
Предостереженіе
Флоренса, Эдиѳь и м-съ Скьютонъ были на другой день вмѣстѣ; коляска была подана, онѣ собирались выѣхать. У Клеопатры былъ опять свой экипажъ, и Витерсъ, уже не тощій, въ курткѣ и военныхъ шароварахъ, стоялъ въ обѣденный часъ за креслами леди, кресла были уже безъ колесъ, и онъ не возилъ ихъ. Волоса его блестѣли отъ помады, онъ былъ въ козловыхъ перчаткахъ и благоухалъ одеколономъ.
Дамы сидѣли въ комнатѣ Клеопатры. Клеопатра, покоясь на софѣ, только что проснулась и изволила прихлебывать изъ чашки шоколадъ въ три часа пополудни. Флоуерсъ хлопотала около воротничковъ и нарукавчиковъ и совершала церемонію коронованія своей госпожи наколкою изъ персиковаго бархата; искусственныя розы наколки колебались очень граціозно, какъ будто отъ дыханія зефира, но въ сущности оттого, что y старухи тряслась голова.
– У меня что-то какъ будто нервы сегодня разстроены, Флоуерсъ, – сказала м-съ Скьютонъ. – Руки такъ и дрожатъ.
– Вы вчера были душою общества, – отвѣчала Флоуерсъ, – a сегодня, вотъ видите, и должны поплатиться.
Эдиѳь, стоявшая съ Флоренсой y окна, задомъ къ матери, вдругъ обернулась, какъ будто передъ ней сверкнула молнія.
– Милая Эдиѳь, y тебя нервы не разстроены? – спросила Клеопатра. – Ты такъ завидно умѣешь владѣть собою, но я знаю, и ты будешь мученицей, какъ несчастная мать твоя. Витерсъ, кто-то y дверей.
– Визитная карточка, – сказалъ Витерсъ, подавая ее м-съ Домби.
– Скажите, что я ѣду со двора, – отвѣчала оиа, не глядя на карточку.
– Милая Эдиѳь, – медленно проговорила м-съ Скьютонъ, – какъ можно дать такой отвѣтъ, не взглянувши даже, кто пріѣхалъ. Подайте сюда, Витерсъ. М-ръ Каркеръ!
– Я ѣду со двора, – повторила Эдиѳь такъ повелительно, что Витерсъ поспѣшилъ передать лакею этоть отвѣтъ тѣмъ же тономъ и выпроводить его вонъ.
Но слуга скоро воротился и шепнулъ что-то Витерсу. Витерсъ, хотя очень неохотно, опять подощелъ къ Эдиѳи.
– М-ръ Каркеръ приказалъ кланяться и просить удѣлить ему только минуту; ему надо поговорить съ вами о дѣлѣ.
– Право, душа моя, – сказала Клеопатра самымъ сладкимъ голосомь, потому что лицо дочери было грозно, – если я смѣю подать совѣтъ, такъ…
– Приведите его сюда, – прервала ее Эдиѳь, и какъ только Витерсъ вышелъ исполнять приказаніе, она сказала, нахмуривши брови и обращаясь къ матери:
– Вамъ угодно, чтобы я его приняла, такъ я приму его въ вашей комнатѣ.
– Не уйти ли мнѣ? – поспѣшно спросила Флоренса.
Эдиѳь кивнула сй въ знакъ согласія головою, но въ дверяхъ Флоренса все-таки встрѣтилась съ Каркеромъ. Онъ привѣтствовалъ ее съ тою же непріятною смѣсью фамильярности и почтенія, какъ и прежде, сказалъ, что надѣется, что она здорова, – что вчера онъ съ трудомъ могъ узнать ее, такъ оиа перемѣнилась, и растворилъ ей для выхода дверь; учтивыя, почтительныя манеры его не могли, впрочемъ, скрыть его сознанія, что онъ внушаетъ ей страхъ.
Потомъ онъ прикоснулся къ благосклонной ручкѣ Клеопатры и, наконецъ, поклонился Эдиѳи. Она холодно, не глядя, отвѣтила на его поклонъ, не садилась сама и не приглашала его сѣсть, и ждала, что онъ скажетъ.
Гордость, могущество, упорство характера были оплотомъ Эдиѳи; но убѣжденіе, что этотъ человѣкъ видѣлъ ее и мать ея при самомъ началѣ знакомства въ самомъ невыгодномъ свѣтѣ, что униженіе ея было для него такъ же ясно, какъ для нея самой, что онъ читаетъ въ ея жизни, какъ въ раскрытой книгѣ, и понимаетъ малѣйшіе оттѣнки во взглядѣ и голосѣ, – все это лишало ее внутренней силы. Какъ гордо ни встрѣчала она его, съ лицомъ, требующимъ покорности, съ надменнымъ выраженіемъ губъ, отдаляющимъ его на почтительиое разстояніе, съ негодованіемъ въ груди на его навязчивость, съ мрачнымъ взоромъ, не дающимъ упасть на него ни одному свѣтлому лучу изъ ея глазъ, и какъ почтительно ни стоялъ онъ передъ ней, съ молящимъ и оскорбленнымъ видомъ и съ совершеииою покорностью ея волѣ, – она все-таки сознавала въ глубинѣ души, что въ сущности роли ихъ не таковы, что могущество и побѣда на его сторонѣ, и что онъ самъ знаетъ это, какъ нельзя лучше.
– Я осмѣлился просить y васъ свиданія, – сказалъ Каркеръ, – и рѣшился сказать, что пришелъ по дѣлу, потому что…
– Можетъ быть, м-ръ Домби поручилъ вамъ сдѣлать мнѣ какое-нибудь замѣчаніе? – сказала Эдиѳь. – Вы пользуетесь его довѣріемъ въ такой непонятной степени, что это меня вовсе не удивитъ.
– Я не имѣю отъ него никакого порученія къ леди, проливающей славу на его имя, – отвѣчалъ Каркеръ, – прошу ее только быть справедливой ко мнѣ, униженно просящему ее объ этой справедливости, ко мнѣ, простому подчиненному м-ра Домби; прошу ее обдумать, что я находился вчера вечеромъ въ совершенно страдательномъ положеніи, и что рѣшительно не отъ меня зависѣло быть или не быть свидѣтелемъ непріятнаго случая. Я называю этотъ случай непріятнымъ, – прибавилъ онъ, обращаясь наполовину къ м-съ Скьютонъ, – единственно въ отношеніи ко мнѣ, имѣвшему несчастіе быть при томъ. Такая ничтожная размолвка между людьми, искренно друтъ друга любящими и готовыми другъ для друга на всякую жертву, не можетъ имѣть никакого значенія, какъ очень вѣрно замѣтила еще вчера сама м-съ Скьютонъ.
Эдиѳь не въ силахъ была взглянуть на него и послѣ минутнаго молчанія сказала:
– Но дѣло, за которымъ вы пришли…
– Эдиѳь, душа моя! – прервала ее Клеопатра, – что же это м-ръ Каркеръ все стоитъ. Садитесь, м-ръ Каркеръ.
Онъ ни слова не отвѣчалъ матери, но устремилъ взоръ на гордую дочь, какъ будто рѣшился сѣсть не иначе, какъ по ея приглашенію. Эдиѳь принуждена была сѣсть и слегка указала ему рукою на стулъ. Невозможно было сдѣлать жеста холодиѣе, надменнѣе, неуважительнѣе, но и на это она рѣшилась только по принужденію. Этого было довольно. Каркеръ сѣлъ.
– Позволено ли мнѣ будетъ, – сказалъ онъ, обращаясь къ м-съ Скьютонъ и выказывая ей рядъ бѣлыхъ зубовъ – (вы повѣрите мнѣ на слово, что я имѣю на это достаточныя причины), позволено ли мнѣ будетъ обратиться съ тѣмъ, что я имѣю сказать, къ м-съ Домби, и предоставить ей сообщить это потомъ вамъ, ея лучшему другу, разумѣется, послѣ м-ра Домби?
М-съ Скьютонъ хотѣла удалиться, но Эдиѳь остановила ее; Эдиѳь хотѣла было остановить и его и съ негодованіемъ приказала ему или говорить открыто, или молчать; но когда онъ проговорилъ вполголоса:
– Миссъ Флоренса, которая только что вышла отсюда…
Она позволила ему продолжать,
Эдиѳь обратила взоръ свой на нсго. И когда онъ, съ величайшею, впрочемъ, почтительностью, маклонился къ ней поближе и униженно оскалилъ зубы, она была, кажется, готова убить его на мѣстѣ.
– Обстоятельства поставили миссъ Флоренсу въ несчастное положеніе, – началъ онъ. – Мнѣ непріятно говорить объ этомъ вамъ, которая такъ привизана къ отцу ея, которая, естественно, принимаетъ къ сердцу каждое касающееся его слово.
Онъ говорилъ вообще тихо и внятно, но никакими словами не выразить, какъ тихо и, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ внятно говорилъ онъ въ эту минуту, и всякій разъ, когда рѣчь касалась того же предмета.
– Но, какъ человѣкъ совершенно преданный м-ру Домби, какъ человѣкъ, жизнь котораго протекла въ благоговѣйномъ созерцаніи характера м-ра Домби, я могу сказать, не оскорбляя иѣжной привязаньюсти вашей къ супругу, что онъ, къ несчастью, почти не обращалъ вниманія на миссъ Флоренсу.
– Знаю, – отвѣчала Эдиѳь.
– Вы это знаете! – воскликиулъ Каркеръ, глубоко вздохнувши. – Ухъ! какъ гора съ плечъ свалилась! Надѣюсь, вамъ извѣстно тоже, что было причиною этой небрежности, изъ какого прекраснаго источника гордости, я хочу сказать, характера м-ра Домби…
– Оставимъ его и обратимся къ вашему дѣлу, – сказала Эдиѳь.
– Мнѣ очень жаль, – продолжалъ Каркеръ, – что я не могу оправдать м-ра Домби, ью судите обо мнѣ по себѣ, и вы простите мнѣ, что участіе къ нему завлекаетъ меня слишкомъ далеко.
Что за пытка для ея гордаго сердца – сидѣть лицомъ къ лицу съ этимъ человѣкомъ и выслушивать, какъ онъ навязываетъ ей ея ложную клятву передъ алтаремъ, какъ будто подчуетъ ее подонками густого яда, на которые она не можетъ смотрѣть безъ отвращенія, и которые не можетъ оттолкнуть прочь! какъ терзали ея душу стыдъ, гнѣвъ, угрызенія совѣсти! Она сіяла передъ нимъ во всемъ величіи гордой красоты, a въ душѣ чувствовала, что она пресмыкается y ногъ его!
– Миссъ Флоренса, – продолжалъ Каркеръ, – была предоставлена попеченію (если только это можно назвать попеченіемъ) наемныхъ слугъ, людей во всѣхъ отношеніяхъ ниже ея, она была лишена руководителя въ юныхъ лѣтахъ и, естественно, впала въ ошибки: забыла, въ нѣкоторой степени, свой санъ, привязалась къ человѣку безъ всякаго зыаченія, нѣкоемому Вальтеру, котораго теперь, къ счастью, уже нѣтъ на свѣтѣ, вступила въ сношенія съ моряками, людьми дурной репутаціи, и старымъ бѣглымъ банкротомъ.
– Всѣ эти обстоятельства мнѣ извѣстны, – сказала Эдиѳь, презрительно глядя на Каркера, – и извѣстно также, что вы ихъ извращаете. Впрочемъ, можетъ быть, онѣ вамъ не такъ извѣстны.
– Извините, – возразилъ Каркеръ, – я думаю, никто не знаетъ ихъ лучше меня! Ваше благородное, пламенное сердце, которое повелѣваетъ вамъ защищать вашего почтеннаго супруга, я уважаю это сердце, я благоговѣю передъ нимъ. Но что касается до этихъ обстоятельствъ (о нихъ-то собственно я и пришелъ поговорить съ вами), я знаю ихъ вѣрно, какъ человѣкъ, пользующійся довѣріемъ м-ра Домби; какъ другъ его, могу сказать, я совершенно убѣдился въ истинѣ того, что говорю. Принимая глубокое участіе во всемъ, что до него касается, и, если вамъ угодно, желая также доказать мое усердіе, я долго слѣдилъ за всѣмъ этимъ самъ и чрезъ другихъ, вѣрныхъ людей, и могу представить безчисленныя доказательства въ подтвержденіе моихъ словъ.
Она подняла свои глаза, не выше его рта, но даже и на зубахъ его могла, кажется, прочесть, что онъ имѣетъ средства надѣлать много зла.
– Извините, – продолжалъ онъ, – что я осмѣлился посовѣтоваться насчетъ этого съ вами. Это потому, что вы, какъ я замѣтилъ, принимаете большое участіе въ миссъ Флоренсѣ.
Чего онъ въ ней не замѣтилъ, чего не зналъ? Раздосадованная этою мыслью, она прикусила дрожащую губу и слегка кивнула головой въ знакъ согласія.
– Это участіе, трогательное доказательства, что все, близкое м-ру Домби, близко и вамъ, не позволяетъ мнѣ немедленно сообщить ему всѣ эги обстоятельства, которыя ему до сихъ поръ еще неизвѣстны. И признаюсь вамъ, это было бы для меня такъ непріятно, что я готовъ молчать, если только вы изъявите на это хотя малѣйшее желаніе.
Эдиѳь подняла голову, закинула ее назадъ и устремила на него мрачный взоръ. Онъ встрѣтилъ его самою любезною улыбкою и продолжалъ:
– Вы говорите, что я извращаю обстоятельства. Нѣтъ! Но положимъ, что я ихъ извращаю. Непріятное чувство, которое пробуждаетъ во мнѣ этотъ предметъ, проистекаетъ изъ того, что разоблаченіе этихъ связей и отношеній, со стороны миссъ Флоренсы совершенно невинныхъ, подѣйствуетъ на м-ра Домби, уже предубѣжденнаго противъ дочери, совершенно иначе. Онъ, вѣроятно, рѣшится (о чемъ уже, какъ мнѣ извѣстно, и подумывалъ) отдѣлить ее отъ семейства и удалить изъ дому. Будьте ко мнѣ снисходительны: вспомните мои близкія отношенія къ м-ру Домби, мое знаніе его сердца, мое къ нему уваженіе, почти съ самого дѣтства, и вы извините меня, что я осмѣливаюсь видѣть въ немъ недостатокъ, если еще можно назвать недостаткомъ возвышенную стойкость характера, корень которой держится въ благородной гордости и сознаніи могущества, которому всѣ мы должны покоряться, стойкость, которую нельзя переломить, какъ упорство въ другихъ натурахъ, и которая растетъ и крѣпнетъ съ каждымъ годомъ, съ каждымъ днемъ.
Даже и такой незначительный случай, какъ, напримѣръ, вчера вечеромъ, подтверждаетъ мои слова не хуже всякаго другого, поважнѣе. Домби и Сынъ не знаютъ ни часу, ни времени, ни мѣста; они ниспровергаютъ все. Впрочемъ, я радъ, что этотъ случай доставилъ мнѣ поводъ поговорить объ этомъ съ м-съ Домби, хотя онъ же навлекъ на меня ея минутное негодованіе. Меня тревожили всѣ эти обстоятельства, когда м-ръ Домби призвалъ меня въ Лемингтонъ. Я увидѣлъ васъ. Я не могъ не видѣть, въ какое отношеніе вступите вы скоро съ м-ромъ Домби, къ обоюдному вашему счастью, и я тогда же рѣшился обождать, пока вы вступите хозяйкой въ этотъ домъ, и поступить потомъ такъ, какъ поступилъ я теперь. Я чувствую, что не дѣлаю проступка передъ м-ромъ Домби, ввѣряя то, что знаю, вамъ; если двое живутъ однимъ сердцемъ, какъ вы съ вашимъ супругомъ, то одинъ – полный представитель другого. Слѣдовательно, вамъ ли, ему ли, сообщу я свѣдѣнія обо всѣхъ этихъ обстоятельствахъ, совѣсть моя равно спокойна. Васъ избралъ я по тѣмъ причинамъ, которыя уже имѣлъ честь изложить вамъ. Смѣю ли надѣяться, что откровенность моя принята, и что отвѣтственность съ меня снята?
Долго помнилъ онъ взоръ, которымъ подарила она его въ заключеніе этой рѣчи. Наконецъ, послѣ внутренней борьбы, она сказала:
– Хорошо. Считайте это дѣло оконченнымъ и не упоминайте о немъ больше.
Онъ низко поклонился и всталъ. Она тоже встала, и онъ простился съ величайшею почтительностью. Витерсъ, встрѣтившій его на лѣстницѣ, остановился, пораженный красотою его зубовъ и сіяющей улыбкой; прохожіе на улицѣ приняли его за дантиста, выставившаго свои зубы на показъ. Тѣ же прохожіе приняли Эдиѳь, когда она поѣхалл въ своемъ экипажѣ, за знатную леди, столь же счастливую, сколь богатую и прекрасную. Они не видѣли ее за минуту передъ тѣмъ въ ея комнатѣ, оми не слышали, какимъ голосомъ воскликнула она: "О Флоренса, Флоренса!"
М-съ Скьютонъ, лежа на софѣ и кушая шоколадъ, не слышала ничего, кромѣ слова д_ѣ_л_о, къ которому чувствовала смертельное отвращеніе и которое уже давно вычеркнула изъ своего словаря. Кромѣ того, она собиралась сдѣлать опустошительный набѣгъ на разные магазины. Итакъ, м-съ Скьютонъ не разспрашивала дочь и не выказала никакого любопытства. Персиковая наколка надѣлала ей много хлопотъ, когда она вышла на крыльцо; погода была вѣтреная, наколка торчала совсѣмъ на затылкѣ и непремѣнно хотѣла дезертировать, не поддаваясь ни на какія ласки своей владѣтельницы. Когда карету заперли отъ вѣтра, розы опять начали колебаться отъ дрожанія головы. Итакъ, м-съ Скьютонъ было не до дѣла.
Не лучше было ей и подъ вечеръ. М-съ Домби, совершенно одѣтая, уже съ полчаса ждала ее въ уборной, a м-ръ Домби парадировалъ по гостиной въ кисломъ величіи (они собирались куда-то на обѣдъ), какъ, вдругъ, Флоуерсъ, блѣдная, вбѣжала къ м-съ Домби и сказала: