Домби и сын

Несмотря на безчисленныя хлопоты, Вальтеръ каждое утро забѣгалъ къ Флоренсѣ и проводилъ съ нею всѣ вечера. Передъ его приходомъ Флоренса спускалась внизъ изъ своихъ верхнихъ комнатъ, ожидала его въ маленькой гостиной, или, иной разъ, украдкой выходила за дверь, чтобы встрѣтить его съ открытыми объятіями. Въ сумерки они всегда были вмѣстѣ. О, счастливое, благословенное время! О, глубокій, неисчерпаемый источникь любви, способный изливаться животворною струею на раны человѣческаго сердца!

Жестокое пятно еще было на ея груди. Оно лежало между нею и ея возлюбленнымъ, когда онъ прижималъ ее къ своему сердцу. Но она забыла тотъ роковой ударъ. Когда ея сердце билось для нея, и когда ея собственное сердце билось для него, звуки разстроенной музыки были для нихъ не слышны, и они оба теряли способность сознавать, что есть на свѣтѣ люди съ безчеловѣчными сердцами. Нѣжная и слабая, но сильная могуществомъ любви, она забывала все на свѣтѣ, и ея міръ, сосредоточенный въ объятіяхъ одного человѣка, былъ наполненъ видѣніями, которыя не могли болѣе тревожить любящей души.

Какъ часто старый домъ и старые дни проносились передъ ней въ эти часы сумерекъ, когда она искала убѣжища въ объятіяхъ прекраснаго юноши, гордаго ея любовью! Какъ часто въ этомъ счастливомъ убѣжищѣ проливала она слезы радости, встрѣчаясь съ этими глазами, которые наблюдали ее съ такимъ любящимъ и усерднымъ вниманіемъ! И чѣмъ крѣпче прижималась она къ этимъ объятіямъ, тѣмъ чаще возникалъ въ ея душѣ милый образъ покойнаго брата, и казалось ей, будто послѣдній разъ она видѣла его въ тотъ полночный часъ, когда онъ, одинокій и больной, лежалъ въ своей спальнѣ, и она цѣловала его лицо.

Смерклось. Молодые люди долго стояли другъ передъ другомъ, не говоря ни слова. Флоренса прервала молчаніе такимъ образомъ:

– Милый Вальтеръ, знаешь ли, о чемъ я думала сегодня?

– О томъ, какъ быстро идетъ время, и какъ скоро мы понесемся по широкому морю, не такъ ли, мой другъ?

– Нѣтъ, Вальтеръ, я часто объ этомъ думаю; но теперь не то y меня въ головѣ. Я думала, какое бремя ты нашелъ во мнѣ, милый Вальтеръ.

– Драгоцѣнное, священное бремя! Да, мой другъ, и я много разъ думаю объ этомъ.

– Ты смѣешься, Вальтеръ. Я знаю, что твои мысли заняты гораздо больше, чѣмъ мои; но я думаю собственно объ издержкахъ.

– Объ издержкахъ?

– О денежныхъ издержкахъ. Всѣ эти приготовленія, о которыхъ хлопочемъ мы съ Сусанной… видишь ли, мой милый, я очень немного могла купить для себя. Ты былъ бѣденъ и прежде, a теперь со мною будешь еще бѣднѣе, милый Вальтеръ!

– Богаче во сто разъ, милая Флоренса!

Флоренса улыбнулась и покачала головой.

– Притомъ, – сказалъ Вальтеръ, – нѣсколько лѣтъ тому назадъ, отправляясь на корабль, я получилъ въ подарокъ маленькій кошелекъ, и въ кошелькѣ, моя милая, были деньги.

– Очень немного, мой другъ, слишкомъ немного! – возразила Флоренса съ грустной улыбкой, – не думай однако, чтобы мысль объ этомъ бремени тяготила меня. Я даже рада, мой милый. – Она положила руку на его плечо и съ невыразимой любовью смотрѣла ему въ глаза. – Я слишкомъ счастлива и не хотѣла бы ни за какія блага въ мірѣ быть въ какомъ-нибудь другомъ положеніи.

– Такъ же, какъ и я.

– Да. Но ты, милый Вальтеръ, никогда не можешь имѣть моихъ чувствъ. Я такъ горда тобою! Станутъ о тебѣ говорить, что ты женился на бѣдной изгнанной дѣвушкѣ, которая искала здѣсь пріюта, y которой нѣтъ другого дома, нѣтъ друзей, ничего нѣтъ, ничего! Мое сердце горитъ отъ восторга, милый Вальтеръ, и будь y меня милліоны, никогда бы не была я такъ счастлива, какъ теперь! Пусть за мною нѣтъ никакихъ сокровищъ…

– A развѣ сама ты, милая Флоренса, не драгоцѣнное сокровище для меня? Развѣ ты ничего?…

– Ничего, Вальтеръ, кромѣ лишь – я твоя жена. – Нѣжная рука обвилась вокругъ его шеи, и мелодическій голосокъ раздавался теперь надъ самымъ его ухомъ. – Въ одномъ тебѣ – вся моя жизнь! Въ одномъ тебѣ – всѣ мои земныя надежды! Въ одномъ тебѣ – всѣ радости моего сердца, и сама по себѣ, безъ тебя, милый Вальтеръ, я ничто, ничто!

Бѣдный, бѣдный м-ръ Тутсъ! Хорошо бы ты сдѣлалъ въ этотъ вечеръ, если бы два, три раза выбѣжалъ на улицу, чтобы провѣрить свои часы на королевской биржѣ, или, всего лучше, поговорить съ банкиромъ, о которомъ ты вспомнилъ случайно!

Но покамѣстъ не отправлялся на эти экспедиціи м-ръ Тутсъ; онъ еще не пришелъ. Прежде, чѣмъ поданы были свѣчи, Вальтеръ сказалъ:

– Нагрузка нашего корабля, Флоренса, приведена почти къ концу, и, вѣроятно, онъ выйдетъ изъ Темзы въ самый день нашей свадьбы. Ѣхать ли намъ въ то же утро и остановиться въ Кентѣ, чтобы черезъ недѣлю сѣсть на корабль, когда онъ прибудетъ въ Грэвзендъ?

– Какъ тебѣ угодно, мой другъ, я вездѣ буду счастлива. Но…

– Что такое?

– Ты знаешь, Вальтеръ, на нашей свадьбѣ не будетъ никакого общества, и никто по платью не отличитъ нась отъ другихъ людей. Такъ какъ мы уѣзжаемъ въ тотъ же день, то не потрудишься ли ты, Вальтеръ, сходить со мною кое-куда рано поутру, прежде чѣмъ мы отправимся въ церковь? Не будешь ли ты такъ добръ.

Вальтеръ, казалось, очень хорошо понялъ мысль своей любезной и подтвердилъ ея волю своимъ поцѣлуемъ, другимъ, третьимъ, двадцатымъ и такъ далѣе. И счастлива была Флоренса Домби въ этотъ вечеръ, тихій, спокойный, торжественный.

Затѣмъ въ спокойную комнату миссъ Сусанна Нипперъ подала свѣчи и чай. Немного погодя явились капитанъ Куттль и м-ръ Тутсъ, который вообще проводилъ безпокойно вечера. Впрочемъ на этотъ разъ онъ велъ себя очень смирно, развлекая свою душу игрою въ пикетъ съ капитаномъ, подъ верховнымъ надзоромъ миссъ Нипперъ, которая безпрестанно помогала дѣлать ему необходимыя математическія соображенія. Это средство было нарочно придумано для успокоенія взволнованныхъ чувствъ м-ра Тутса.

Лицо капитана въ этихъ случаяхъ представляло самыя любопытныя измѣненія, достойныя основательныхъ психологическихъ изученій. Его инстинктивная деликатность и рыцарскія отношенія къ Флоренсѣ дали ему уразумѣть, что теперь не время обнаруживать бурную веселость или выражать свое удовольствіе какими-нибудь экстренными знаками. За всѣмъ тѣмъ воспоминанія о "Любезной Пегги" безпрестанно вырывались наружу изъ богатырской груди, и случалось, добрый капитанъ дѣлалъ въ этомъ отношеніи непростительные промахи. Въ другой разъ всѣ силы его души поглощались безмолвнымь изумленіемъ къ Вальтеру и Флоренсѣ, когда эта прекрасная чета, исполненная любви и граціи, сидѣла въ отдаленіи, любуясь другъ на друга; капитанъ бросаль карты и посматриваль на нихъ съ сіяющей улыбкой, ударяя себя по лбу носовымъ платкомъ, и эта забывчивость продолжалась до тѣхъ поръ, пока м-ръ Тутсъ не бросалъ, въ свою очередь, картъ, чтобы выйти на евѣжій воздухъ для переговоровъ со своимъ банкиромъ. Тутъ только капитанъ приходилъ въ себя и, вновь овладѣвая своими чувствами, дѣлалъ себѣ строжайщіе выговоры за непростительную разсѣянность. Съ возвращеніемъ Тутса порядокъ возстанавливался, игра начиналась, и капитанъ, принимаясь за карты, мигалъ и кивалъ на Сусанну, дѣлая въ то же время своимъ крюкомъ энергичные жесты, дававшіе ей уразумѣть, что впередъ онъ уже не будетъ такъ забывчивъ. Слѣдовала затѣмъ интереснѣйшая сцена: стараясь сгладить съ своего лица слѣды недавнихъ впечатлѣній, капитанъ смотрѣлъ на карты, на потолочное окно, озирался вокругъ, и его физіономія представляла весьма замѣчательную борьбу противоположныхъ чувствъ. Борьба, само собою разумѣется, скоро оканчивалась совершеннѣйшей побѣдой впечатлѣній, вызванныхъ вновь созерцаніемъ прекрасной пары, и бѣдный м-ръ Тутсъ опять выбѣгалъ на улицу, чтобы навестй кое-какія справки насчетъ Борджеса и компаніи. Стыдясь за свою слабость, капитанъ, впредь до новаго возвращенія Тутса, сидѣлъ, какъ преступникъ, исполненный сильныхъ треволненій, и за отсутствіемъ правосуднаго судьи, дѣлалъ самъ себѣ неумолимые приговоры, скрѣпляя ихъ восклицаніями вродѣ слѣдующихъ: "Держись крѣпче, ребята! Дурачина ты, Недъ Куттль, повѣса безталанный! и прочая".

Ho самое тяжелое искушеніе для м-ра Тутса было еще впереди. Приближалось воскресенье, когда въ послѣдній разъ должны были окликнуть жениха и невѣсту въ той церкви, о которой говориль капитанъ. Тутсъ выразилъ на этотъ счетъ свои чувства Сусаннѣ Нипперъ въ такомъ тонѣ:

– Сусанна, меня влечетъ къ этой церкви какая-то невидимая сила. Слова, которыя разъ навсегда оторвутъ меня отъ дѣвицы Домби, я, знаю, поразятъ меня, какъ бомба или погребальный звонъ; но, клянусь честью, мнѣ непремѣнно надо ихъ выслушать. Слѣдовательно, Сусанна, вы ужъ потрудитесь завтра проводить меня въ Божій домъ.

Миссъ Нипперъ изъявила свою готовность, если это доставитъ удовольствіе м-ру Тутсу, но, во всякомъ случаѣ, совѣтовала ему оставить эту идею.

– Сусанна, – возразилъ м-ръ Тутсъ съ большою торжественностью, – прежде, чѣмъ на моихъ щекахъ появились эти бакенбарды, я обожалъ миссъ Домби. Безсмысленный труженикъ и рабъ въ заведеніи y Блимбера, я обожалъ миссъ Домби. Когда я вышелъ изъ опеки и вступилъ, на законномъ основаніи, во владѣніе своею собственностью, я продолжалъ обожать миссъ Домби и ни о чемъ больше не думалъ, какъ о ней. Слова, которыми вручится она лейтенанту Вальтеру, и которыя… – м-ръ Тутсъ пріостановился, чтобы пріискать приличную фразу… – которыя закабалятъ меня во мракѣ ада, будуть страшны, ужасно страшны; но я чувствую, мнѣ надобно ихъ слышать. Чувствую, мнѣ непремѣнно слѣдуетъ узнать и увидѣть, какъ земля разверзнется подъ моими ногами и поглотитъ… однимъ словомь, истребитъ всѣ мои надежды.

Сусанна отъ души соболѣзновала м-ру Тутсу и охотно согласилась исполнить его желаніе.

Церковь, выбранная Вальтеромъ для этой цѣли, старинная и ветхая, замкнутая и сплющенная въ лабиринтѣ тѣсныхъ переулковъ и дворовъ, окружалась небольшимъ кладбищемъ и сама была похоронена въ какомъ-то сводѣ, образовавшемся изъ сосѣднихъ домовъ. Это, собственно говоря, была какая-то странная громада изъ камней, покрытыхъ плѣсенью, гдѣ торчали высокія старинныя дубовыя скамейки и столы, за которыми по воскресеньямъ исчезало десятка два усердныхъ прихожанъ, оглашаемыхъ голосомъ пастора и звуками разстроеннаго органа, сработаннаго опытною рукою мастера лѣтъ за полтораста назадъ. Недалеко отъ этой громады, по всѣмъ направленіямъ, еще стояли церкви въ такомъ множествѣ, что ихъ шпицы издали можно было принять за корабельныя мачты, которыхъ не пересчитаешь и въ нѣсколько часовъ. Почти въ каждомъ переулкѣ и на каждомъ дворѣ была особая церковь. Когда м-ръ Тутсъ и Сусанна, въ назначенное воскресенье, направили въ эту сторону свои шаги, смѣшанный звонъ колоколовъ услаждалъ ихъ уши мелодіей самаго гармоническаго свойства. Десятка два звонарей съ двадцати колоколенъ сзывали народъ Божій на обычное поклоненіе въ день воскресный.

Церковный сторожъ съ низкими поклонами поспѣшилъ встѣтить двухъ означенныхъ заблудшихъ овечекъ и отвелъ имъ удобное мѣсто, откуда онѣ, такъ какъ было еще рано, принялись на досугѣ считать другихъ, вслушиваясь въ то же время въ протяжный благовѣстъ праздничнаго колокола. М-ръ Тутсъ, съ своей стороны, пересчитавъ всѣ широкія книги на церковныхъ налояхъ, шепнулъ Сусаннѣ, что онъ не понимаетъ, какъ и откуда будетъ сдѣлаыа окличка, на что Сусанна кивнула только головою и повела нахмуренными бровями, показывая, что теперь не время для такихъ вопросовъ.

Какъ бы то ни было, м-ръ Тутсъ оказался совершенно неспособнымъ отвлечь свои мысли отъ завѣтнаго предмета, и глаза его съ безпокойствомъ бродили по всѣмъ направленіямъ мрачнаго храма. Когда, наконецъ, наступило роковое время, бѣдный молодой джентльменъ затрепеталъ всѣми членами, и его волненіе отнюдь не уменьшилось отъ неожиданнаго появленія капитана Куттля въ переднемъ ряду галлереи. При появленіи дьячка, подавшаго пастору листъ бумаги съ именами жениховъ и невѣстъ, м-ръ Тутсъ, очевидно, оконтуженный, уцѣпился обѣими руками за перила, и когда пасторъ громогласно провозгласилъ; "Вальтеръ Гей и Флоренса Домби", бѣдный юноша, не владѣя болѣе собой, опрометью бросился изъ церкви, безъ шляпы и безъ палки, въ сопровожденіи старосты, сторожа и еще двухъ джентльменовъ медицинской профессіи, которые къ счастью находились случайно въ церкви. Черезъ нѣсколько минутъ воротившійся сторожъ шепнулъ на ухо миссъ Нипперъ, чтобы она не безпокоилась, такъ какъ опасности нѣтъ никакой, и джентльменъ велѣлъ сказать ей, что это ничего.

Миссъ Нипперъ, чувствуя, что глаза всѣхъ почтенныхъ зрителей и зрительницъ устремились на нее, пришла въ нѣкоторое затрудненіе отъ этого обстоятельства, тѣмъ болѣе, что капитанъ Куттль изъ передняго ряда галлереи безпрестанно махалъ своимъ желѣзнымъ крюкомъ и страшно моргаль глазами, откуда и слѣдовало, что онъ имѣлъ съ этою дѣвицей нѣкоторыя таинственныя сношенія. Необычайное безпокойство и, такъ сказать, буйная взволнованность м-ра Тутса, рѣшительно компрометировали деликатное положеніе этой дѣвицы. Неспособный болѣе оставаться на кладбищѣ добычей мучительныхъ размышленій и, безъ сомнѣнія, желая засвидѣтельствовать свое уваженіе церковной службѣ, которую нѣкоторымъ образомъ онъ пріостановилъ, м-ръ Тутсъ внезапно воротился опять, но уже не на прежнее мѣсто, a на порожнее сѣдалище подлѣ самой паперти, гдѣ онъ расположился между двумя почтенными старушками, имѣвшими обыкновеніе получать отъ доброхотныхъ дателей недѣльную порцію хлѣба. Оставаясь въ этомъ обществѣ, несчастный молодой джентльменъ не преминулъ обратить на себя вниманіе всей публики, которая невольно устремляла изумленные взоры на его растрепанные волосы и энергическіе жесты. Наконецъ, онъ не выдержалъ и опять опрометью бросился изъ церкви. Не смѣя болѣе войти въ храмъ Божій и однако желая принять нѣкоторое участіе въ богослуженіи, м-ръ Тутсъ время отъ времени выставлялъ свое лицо въ какомъ-нибудь изъ окошекъ; a такъ какъ было очень много окошекъ, доступныхъ снаружи для его наблюденій, и такъ какъ, съ другой стороны, безпокойство его увеличивалось съ минуты на минуту, то слушатели, занятые теперь во время проповѣди исключительно этимъ джентльменомъ, сочли неизбѣжно необходимымъ слѣдить за всѣми окошками разомъ, ибо невозможно было опредѣлить, въ какой сторонѣ произойдетъ интересное появленіе фигуры м-ра Тутса. Его движенія на кладбищѣ были до того стремительны и эксцентричны, что онъ опрокидывалъ вообіце всевозможные выкладки и соображенія своихъ наблюдателей и появлялся тамъ, гдѣ его всего менѣе ожидали. Эти мистическія представленія становились тѣмъ забавнѣе, что ему было довольно трудно просовывать свою голову, и между тѣмъ какъ онъ былъ занятъ этой операціей, публика уже любовалась импровизированнымъ спектаклемъ. Замѣтивъ, наконецъ, что глаза всѣхъ зрителей обращены на его фигуру, м-ръ Тутсъ оторвался отъ послѣдняго окошка, и этимъ окончилась послѣдняя сцена, которую съ такимъ искусствомъ онъ разыгралъ на потѣху всей компаніи.

Всѣ эти выходки м-ра Тутса и чрезмѣрная бурливость капитана Куттля совсѣмъ разстроили дѣвицу Нипперъ, и она была очень рада, когда дождалась окончанія обѣдни. При выходѣ изъ церкви она бросила даже суровый взглядъ на м-ра Тутса и была съ нимъ строга во всю дорогу. Къ счастью, впрочемъ, бѣдный молодой человѣкъ не замѣчалъ своей опалы, и во всю дорогу былъ чрезвычайно краснорѣчивъ въ разговорахъ съ капитаномъ, который услышалъ теперь въ послѣдній разъ, что м-ръ Тутсъ, оторванный однажды навсегда отъ владычицы своего сердца, не видитъ впереди ничего, кромѣ тѣсной и мрачной могилы, готовой поглотить его со всѣми блистательными надеждами и планами.

Быстро летѣли дни одинъ за другимъ, и, наконецъ, наступилъ послѣдній вечеръ передъ свадьбой. Общество собралось y деревяннаго мичмана наверху и заняло всѣ покои, такъ какъ во всемъ домѣ не было теперь другихъ жильцовъ и мичманъ былъ единственнымъ владѣльцемъ этого апартамента. Всѣ были спокойны и серьезны, представляя впереди утреннюю перспективу, и всѣ были умѣренно веселы. Флоренса сидѣла подлѣ Вальтера и доканчивала вышивать свой прощальный подарокъ капитану Куттлю, м-ръ Тутсъ, подъ руководствомъ и верховнымъ надзоромъ дѣвицы Нипперъ, игралъ съ капитаномъ въ пикетъ. Миссъ Нипперъ, съ таинственнымъ и глубокомысленнымъ видомъ, заглядывала въ карты и дѣлала всѣ необходимыя соображенія относительно ходовъ и взятокъ. Діогенъ слушалъ очень внимательно и по временамъ разражался какимъ-то двусмысленнымъ лаемъ, котораго, казалось, стыдился и самъ, сомнѣваясь, повидимому, въ основательности повода къ своимъ подозрѣніямъ.

– Тише, любезный, тише! – говорилъ капитанъ Діогену. – Что съ тобой сдѣлалось? Ты, пріятель, кажется, сегодня не въ духѣ.

Діогенъ завилялъ хвостомъ, но тотчасъ опять насторожилъ уши и огласилъ комнату новымъ двусмысленнымъ лаемъ, въ которомъ поспѣшилъ извиниться передъ капитаномъ, положивъ свою морду на его колѣни.

– Я того мнѣнія, – сказалъ капитанъ, разглаживая своимъ крюкомъ діогенову шерсть, – что твои подозрѣнія относятся къ м-съ Ричардсъ; но если ты разсудителенъ, какимъ я всегда тебя считалъ, ты долженъ перемѣнить свои мысли, такъ какъ м-съ Ричардсъ женщина хорошая, и это ты могъ бы замѣтить по ея глазамъ. Ну, пріятель, – продолжалъ капитанъ, обращаясь къ м-ру Тутсу, – если ты готовъ, такъ отваливай.

Говоря это, капитанъ погрузился весь въ свою игру, но вдругъ карты вывалились изъ его рукъ, глаза и ротъ открылись, ноги подкосились, и онъ растянулся въ своемъ креслѣ такимъ образомъ, что во всей его позѣ обнаружилось самое экстренное изумленіе. Оглянувшись вокругъ на всю компанію и видя, что никто не замѣчаетъ причины его столбняка, капитанъ перевелъ духъ, разразился страшнымъ ударомъ по столу, проревѣлъ громовымъ голосомъ: "Соломонъ Гильсъ, эгой!" и повалился въ объятія опустошеннаго непогодами камзола, который входилъ въ комнату, сопровождаемый Полли.

Еще минута – и Вальтеръ былъ въ объятіяхъ опустошеннаго непогодами камзола. Еще минута – и Флоренса была въ его объятіяхъ. Еще и еще минута – и капитанъ Куттль принялся обнимать м-съ Ричардсъ и миссъ Нипперъ и свирѣпо пожимать руки м-ру Тутсу, восклицая: "Ура, любезный другъ, ур-р-ра!" – Ошеломленный этой непостижимой сценой, м-ръ Тутсъ, не зная самъ, что дѣлаетъ, съ большою учтивостью отвѣчалъ:

– Безъ сомнѣнія, капитанъ Гильсъ, ваша правда, покорно васъ благодарю!

Опустошенный непогодами камзолъ, равно какъ шапка и дорожный шарфъ, не менѣе опустошенные бурей и дождями, отвернулись отъ капитана и Флоренсы къ Вальтеру, и вдругъ изъ подъ всѣхъ этихъ статей раздались звуки на подобіе стариковскаго плача, между тѣмъ какъ косматые рукава плотно обвивались вокругъ Вальтеровой шеи. Во время этой паузы продолжалось всеобщее молчаніе, и капитанъ съ большимъ усердіемъ полировалъ свою переносицу. Когда, наконецъ, Флоренса и Вальтеръ сбросили съ плечъ пришельца гороховый камзолъ со всѣми принадлежностями, глазамъ общества представился во всей красотѣ разоблаченный инструментальный мастеръ, тощій, тонкій, изнуренный старичекъ въ своемъ прежнемъ валлійскомъ парикѣ, въ кофейномъ сюртукѣ со свѣтлыми пуговицами и съ неизмѣннымъ хронометромъ, который издавалъ умильные звуки въ полосатомъ жилетѣ.

– Бухта человѣческихъ познаній, палата широкаго ума! – возопилъ лучезарный капитанъ. – Соль Гильсъ, Соль Гильсъ, гдѣ ты скрывался отъ насъ въ это долгое время, старинный мой товарищъ?

– Я слѣпъ и нѣмъ, и глухъ отъ радости, любезный Недъ! – отвѣчалъ старикъ.

– Самый его голосъ теперь, какъ и всегда, настоящая труба человѣческой науки! – говорилъ капитанъ, озирая стараго друга съ неимовѣрнымъ восторгомъ. – Возсядь, Соломонъ, посреди своего винограда и смоковницъ и, какъ древній патріархъ, повѣствуй намъ, своимъ гроздіямъ, о странствованіяхъ и чудныхъ приключеніяхъ на твоемъ пути. Голосъ твой могучъ, и рѣчь твоя сладка. О голосъ, голосъ!.. Помнишь ли, какъ пробуждалъ ты меня отъ глубокаго сна, когда я лежалъ утомленный на ложѣ праздности и нѣги! Воструби, Соломонъ, и да разсѣются впрахъ всѣ враги твои. Видѣхъ очима превозносящася, яко кедръ ливанскій, и мимо идохъ, и ce не бѣ взыскахъ кости его и обрѣтостася. Аминь. Пріискать въ книгѣ Товита и положить закладки.

Капитанъ сѣлъ на мѣсто съ видомъ человѣка, которому витіеватой рѣчью посчастливилось удачно выразить общія чувства всѣхъ и каждаго, но вдрутъ онъ вскочилъ опять, чтобы представить м-ра Тутса, который во все это время былъ очень озадачень прибытіемъ человѣка, неизвѣстно почему присвоившаго себѣ фамилію Гильса.

– Хотя, сэръ, – лепеталъ м-ръ Тутсъ, – я не имѣлъ удовольствія пользоваться вашимъ знакомствомъ, прежде чѣмъ вы… прежде чѣмъ…

– Потерялись изъ виду, оставаясь любезнымъ для памяти, – тихонько подсказалъ капитанъ.

– Точно такъ. Благодарю васъ, капитанъ Гильсъ. Хотя я не имѣлъ удовольствія пользоваться вашимъ знакомствомъ, м-ръ… м-ръ… Сольсъ, – продолжалъ Тутсъ, напавшій на это имя по вдохновенію свѣтлой мысли, – прежде, чѣмъ случилось то, что должно было случиться, однако, увѣряю васъ, я имѣю величайшее удовольствіе… ну, вы плнимаете, съ вами познакомиться. Надѣюсь, сэръ, – заключилъ м-ръ Тутсъ, – вы совершенно здоровы и благополучны.

Послѣ этого комплимента м-ръ Тутсъ покраснѣлъ, какъ піонъ, и подарилъ компанію самодовольной улыбкой.

Инструментальный мастеръ усѣлся въ уголку между Вальтеромъ и Флоренсой и, кивиувъ на Полли, которая въ эту минуту была олицетвореніемъ неподдѣльнаго восторга, отвѣчалъ капитану такимъ образомъ:

– Недъ Куттль, дружокъ мой, хотя я слышалъ кое-что о здѣшнихъ перемѣнахъ отъ прекрасной моей пріятельницы… какое y ней доброе, пріятное лицо! – сказалъ старикъ, потирая руками отъ полноты сердечной услады.

– Внимайте ему! – пробасилъ капитанъ серьезнымъ тономъ. – Женщина соблазняетъ весь человѣческій родъ. Припомни, любезный, исторію Ветхаго Завѣта, заключилъ онъ, обращаясь къ м-ру Тутсу.

– Постараюсь, капитанъ Гильсъ. Покорно васъ благодарю, – отвѣчалъ м-ръ Тутсъ.

– Хотя я слышалъ кое-что отъ нея о здѣшнихъ перемѣнахъ, – продолжалъ инструментальный мастеръ, вынувъ изъ кармана очки и попрежнему надѣвая ихъ на свой лобъ, – однако онѣ такъ велики и неожиданны, и я до того обрадованъ свиданіемъ съ моимъ ненагляднымъ племянникомъ и съ… – взглянувъ на Флоренсу, которая потупила глаза, онъ не рѣшился докончить фразы – … что я… сегодня ничего не могу сказать. Но почему же ты, милый Недъ Куттль, не писалъ ко мнѣ?

Изумленіе, отразившееся въ чертахъ капитанскаго лица, положительно устрашило м-ра Тутса, и онъ не могъ оторвать отъ него своихъ глазъ.

– Не писалъ! – повторилъ капитанъ. – Писалъ, Соль Гильсъ!

– Ну да, – продолжалъ старикъ, – отчего бы тебѣ не написать въ Барбадосъ, напримѣръ, или въ Ямайку, или въ Демерару? Вѣдь я же тебя просилъ.

– Ты меня просилъ, Соль Гильсъ!

– Да, да, мой другъ! Развѣ ты не знаешь? Неужто забылъ! Я писалъ тебѣ каждый разъ.

Капитанъ снялъ лощеную шляпу, повѣсилъ ее на свой крюкъ и, разглаживая рукою затылокъ, глядѣлъ на все собраніе, представляя своей особой совершеннѣйшій идеалъ воплощеннаго удивленія.

– Ты, по-видимому, не понимаешь меня, мой другъ! – замѣтилъ старикъ.

– Соль Гильсъ, – возразилъ капитанъ послѣ продолжительнаго молчанія, – ты меня сдрейфовалъ на самый экваторъ и пробилъ напроломъ. Удѣли, почтенный другъ, пару словъ насчетъ своихъ приключеній. Неужто Эдуардъ Куттль будетъ стоять на мели? – заключилъ капитанъ, переминаясь и осматриваясь во всѣ стороны.

– По крайней мѣрѣ, ты знаешь, милый Недъ, зачѣмъ я уѣхалъ отсюда. Вскрылъ ли ты мой пакетъ?

– Да, да, да, – отвѣчалъ капитанъ скороговоркой. – Разумѣется, я вскрылъ твой пакетъ.

– И прочелъ? – сказалъ старикъ.

– Какъ не прочесть? – отвѣчалъ капитанъ, изъявляя готовность отдать полный отчетъ въ содержаніи пакета. – Вотъ что писалъ ты: "Милый мой, Недъ Куттль! Оставляя теперь Лондонъ для отправленія въ Вестъ-Индію, въ надеждѣ получить какія-нибудь извѣстія о миломъ племянникѣ"… баста! вотъ твой милый племянникъ, вотъ дорогой нашъ Вальтеръ! – сказалъ капитанъ, какъ будто обрадованный тѣмъ, что могъ остановить свои мысли на такомъ явленіи, которое по своей дѣйствительности не подлежало никакому сомнѣнію.

– Ладно, любезный другъ. Теперь остановимся на минуту. Первый разъ я писалъ къ тебѣ изъ Барбадоса, и если ты хорошо помнишь, я говорилъ въ томъ письмѣ, что хотя еще далеко не прошло двѣнадцати мѣсяцевъ, я съ радостью уполномачиваю тебя вскрыть пакетъ, такъ какъ въ немъ объяснена причина моего отъѣзда. Ладно, Недъ Куттль. Во второй, третій, a можетъ, и четвертый разъ я писал ь къ тебѣ изъ Ямайки, подробно объясння, что дѣла мои не подвинулись впередъ, что о Вальтерѣ нѣтъ ни слуху, ни духу, и что все-таки я не рѣшаюсь воротиться въ Лондонъ, пока не получу о немъ какихъ-нибудь извѣстій. Потомъ я, кажется, писалъ къ тебѣ изъ Демерары, не такъ ли, мой другъ?

– Онъ полагаетъ, что писалъ изъ Демерары, уфъ! – воскликнулъ капитанъ, безнадежно озираясь вокругъ.

– Я говорилъ въ томъ письмѣ, что покамѣстъ все еще нѣтъ никакихъ вѣрныхъ извѣстій, но что я нашелъ въ этой части свѣта многихъ изъ своихъ старинныхъ земляковъ, которые мнѣ оказали кое-какія услуги. Они принимали большое участіе въ моихъ странствованіяхъ, и всѣ вообще жалѣли о моей судьбѣ. Въ ту пору я начиналъ думать, что мнѣ суждено до могилы скитаться по бѣлому свѣту, отыскивая слѣдовъ пропавшаго мальчика.