Холодный дом

– А сколько же тебе лет, Фил? – спрашивает кавалерист, помолчав и поднося ко рту блюдечко, от которого идет пар.

– Сколько-то с восьмеркою, – отвечает Фил. – Никак не восемьдесят, но и не восемнадцать. Где-то между.

Мистер Джордж неторопливо опустил блюдечко, не прикоснувшись к его содержимому, и начинает с улыбкой: «Что за черт, Фил…», но не доканчивает фразы, заметив, что Фил считает по своим грязным пальцам.

– Мне было ровно восемь, по исчислениям приходского совета, когда я убежал с медником, – говорит Фил. – Раз послали меня куда-то, и вижу я, сидит у какой-то лачуги медник – один у своего горна греется, – вот благодать-то! Ну, он и говорит мне: «Не хочешь ли, паренек, побродить со мной?» Я говорю: «Да», ну вот мы с ним да с горном и зашагали к нему домой в Клеркенуэл. Это первого апреля было. Я тогда умел считать до десяти, и вот наступает опять первое апреля, я и говорю себе: «Ну, брат, теперь тебе восемь и один». А на следующее первое апреля опять говорю себе: «Ну, брат, теперь тебе восемь и два». Дальше – больше, сравнялось мне восемь и один десяток, потом – восемь и два десятка. Ну, а когда уж столько наросло, я и запутался; а все ж таки всегда знаю, что мне восемь и сколько-то еще.

– Так, – отзывается мистер Джордж, снова принимаясь за еду. – А куда же девался медник?

– Допился до больницы, начальник, а в больнице его, говорят, положили… в стеклянный ящик, – с таинственным видом отвечает Фил.

– Зато ты сразу же повысился в чине? Продолжал его дело, Фил?

– Да, командир, худо ли, хорошо ли, продолжал его дело. Не больно-то оно было выгодное, – бродил я все по таким местам, как Сэфрон-Хилл, Хэттон-гарден, Клеркенуэл, Смитфилд, а там одна голь перекатная живет, – посуда до тех пор на огне стоит, пока совсем не распаяется, – и чинить уж нечего. При жизни хозяина почти что все бродячие медники у нас останавливались – хозяин на них больше зарабатывал, чем на починке. Ну, а ко мне они заходить не стали. Ведь я не то, что он. Он им, бывало, хорошую песню споет. А я не умел. Он им, бывало, сыграет что-нибудь на каком хочешь котелке – хоть на чугунном, хоть на оловянном. А я только и умел, что чинить да лудить эти самые котелки – не мастер я по части музыки. Да еще больно я некрасивый был – бабы ихние на меня и глядеть не хотели.

– Очень уж они были разборчивые. В толпе ты не хуже других, Фил, – говорит кавалерист с ласковой улыбкой.

– Нет, начальник, – возражает Фил, качая головой. – Куда уж мне! Правда, когда я ушел с медником, наружность у меня была ничего себе, хотя тоже похвалиться нечем; ну, а потом, как пришлось мне еще мальчишкой раздувать горн своим собственным ртом, да цвет лица себе портить, да волосы подпаливать, да дым глотать; как пришлось самого себя клеймами метить – ведь мне сроду не везло, то и дело, бывало, о раскаленную медь обжигался; как пришлось мне сражаться с медником, – это уж, когда я подрос, – а дрались мы чуть не всякий раз, как он, бывало, хватит лишнего, что с ним чуть не каждый день случалось, ну, я и подурнел – больно уж чудной, совсем чудной стала моя красота, и это еще в молодых летах. Ну, а потом, как протрубил я годков двенадцать в темной кузнице, где много было охотников сыграть со мной шутку, да как поджарился я во время несчастного случая на газовом заводе, да как вылетел из окна, когда набивал гильзы для фейерверка, так вот и сделался таким уродом, что можно за деньги показывать.

Тем не менее Фил безропотно покоряется горькой своей судьбе и, вполне довольный, просит разрешения налить себе еще чашечку кофе. Попивая кофе, он продолжает:

– После этого самого взрыва, – когда я гильзы для фейерверка набивал, – мы с вами и познакомились, командир. Помните?

– Помню, Фил. Ты тогда брел куда-то на солнцепеке.

– Ковылял, начальник, вдоль стенки…

– Правильно, Фил, – плечом ее задевал…

– В ночном колпаке! – возбужденно восклицает Фил.

– В ночном колпаке…

– Плелся на костылях! – кричит Фил еще более возбужденно.

– На костылях. И вот…

– И вот вы остановились, – кричит Фил, ставя чашку с блюдцем на стол и торопливо убирая тарелку с колен, – и говорите мне: «Эй, товарищ! Ты, сдается мне, был на войне!» Я тогда не нашелся что ответить, командир; меня прямо ошарашило, – гляжу, сильный такой человек, здоровый, смелый, и вдруг остановился, заговорил со мной: а что я тогда был – калека, кожа да кости. А вы со мной разговариваете, и слова у вас прямо от сердца идут, так что мне это словно стаканчик хмельного, и вы говорите: «Отчего это у тебя? Несчастный случай, что ли? Ты, как видно, был опасно ранен. Что у тебя болит, старина? Приободрись-ка да расскажи мне!» Приободрись! Да я уже приободрился. Ну, тут я вам что-то сказал, а вы тоже мне что-то сказали, а я вам еще, а вы мне еще; дальше – больше, и вот я здесь, командир. Я здесь, командир! – кричит Фил, вскочив со стула, и, сам того не замечая, принимается ковылять вдоль стены. – И если нужна мишень или если от этого будет польза вашему заведению, – пускай клиенты целятся в меня. Моей красоты им все равно не испортить. Кто-кто, а я выдержу! Пускай! Если им нужен человек для бокса, пускай колотят меня. Пусть себе дубасят меня по башке, сколько душе угодно. Кому как, а мне хоть бы что. Если им нужен легковес для борьбы, хоть корнуэллской, хоть девонширской, хоть ланкаширской, хоть на какой хочешь манер, пусть себе швыряют меня на обе лопатки. Кому-кому, а мне это не повредит. Меня жизнь швыряла на всякие манеры!

Произнеся эту неожиданную речь с большой страстностью и сопроводив ее наглядными примерами из всех видов спорта, о которых в ней упоминалось, Фил Сквод ковыляет вдоль трех сторон галереи, задевая плечом за стену, потом вдруг отрывается от нее и, ринувшись на своего командира, бодает его головой, чтобы выразить свою преданность. Потом он убирает со стола остатки завтрака.

Мистер Джордж, весело рассмеявшись и похлопав его по плечу, помогает ему убрать посуду и привести в порядок заведение к предстоящему рабочему дню. Покончив с этим, он делает гимнастику с гирями, а затем, взвесившись на весах и заметив, что «слишком я раздобрел», с величайшей серьезностью начинает в одиночку упражняться в фехтовании. Между тем Фил принимается за работу у своего стола – что-то привинчивает и отвинчивает, подчищает и подпиливает, продувает крошечные дырочки, покрывается еще более толстым слоем грязи и, кажется, проделывает все операции, какие только можно проделать с ружьем.

Но занятия хозяина и служителя неожиданно прерываются шумом шагов в коридоре, – необычным шумом, возвещающим о приходе необычных посетителей. Шаги эти, приближаясь к галерее, слышны все отчетливей, и вот появляются люди, которых на первый взгляд можно принять за участников потешного шествия, отмечающих пятого ноября годовщину Порохового заговора.

Два носильщика несут в кресле расслабленного, безобразного старика, а при нем состоит тощая девица, с похожей на маску физиономией, у которой «щека щеку ест», и если бы не ее крепко и вызывающе сжатые губы, могло бы показаться, что эта девица сейчас примется декламировать популярные вирши про те времена, когда заговорщики покушались взорвать Старую Англию. Но вот кресло опускают на пол, а старик в кресле охает:

– Ох, боже мой! Ох ты, господи! Меня всего растрясло! – И добавляет: – Как поживаете, любезный друг, как поживаете?

Тут мистер Джордж узнает в старике почтенного мистера Смоллуида, который выехал проветриться, захватив с собой свою внучку Джуди в качестве телохранительницы.

– Мистер Джордж, любезный друг мой, как поживаете? – говорит дедушка Смоллуид, разжимая правую руку, которой он по дороге стиснул шею одного из носильщиков, да так, что чуть было его не задушил. – Вас не удивляет мой приезд, любезный друг мой?

– Вряд ли я удивился бы больше, появись здесь ваш «друг в Сити», – отвечает мистер Джордж.

– Я очень редко выезжаю из дому, – говорит мистер Смоллуид, тяжело дыша. – Вот уже много месяцев, как не выезжал. Хлопотливо это… да и дорого. Но мне так хотелось видеть вас, дорогой мистер Джордж. Как поживаете, сэр?

– Неплохо, – отвечает мистер Джордж. – Надеюсь, и вы тоже.

– Вы должны жить лучше, чем «неплохо», любезный друг, – говорит мистер Смоллуид, хватая его за обе руки. – Я привез свою внучку Джуди. Не мог от нее отвязаться. Ей прямо не терпелось повидаться с вами.

– Хм! Что-то непохоже! – бормочет мистер Джордж.

– И вот мы наняли карету и поставили в нее кресло, а тут у вас за углом меня вынули и перенесли сюда, чтобы я мог повидаться со своим любезным другом в его собственном заведении! Этот вот, – говорит дедушка Смоллуид, указывая на носильщика, который чуть было не погиб от удушения, а теперь уходит, отхаркиваясь, – этот привез нас сюда. Ему ничего лишнего не полагается. Плата за переноску входит в плату за проезд, – так мы договорились. А этого молодца, – он показывает на другого носильщика, – мы наняли на улице за пинту пива. Она стоит два пенса. Джуди, уплати этому молодцу два пенса. Я не знал, наверное, что у вас есть свой служитель, любезный друг; а знал бы, ни за что бы не стал нанимать этого молодца.

Упомянув о Филе, дедушка Смоллуид бросает на него взгляд, исполненный ужаса, и глухо бормочет: «Ох ты, господи! О боже мой!» Впрочем, если судить поверхностно, опасения его имеют некоторые основания, ибо Фил, впервые в жизни увидев это пугало в черной бархатной ермолке, замер на месте с ружьем в руках, и вид у него такой, словно он – меткий стрелок, вознамерившийся подстрелить мистера Смоллуида, как безобразную старую птицу вороньей породы.

– Джуди, – говорит дедушка Смоллуид, – уплати, деточка, этому молодцу два пенса. Дорого берет за такой пустяк.

Упомянутый «молодец», один из тех диковинных экземпляров человеческой плесени, которые внезапно вырастают – в поношенных красных куртках – на западных улицах Лондона и охотно берутся подержать лошадей или сбегать за каретой, – упомянутый молодец без особого восторга получает свои два пенса, подбрасывает монеты в воздух, ловит их и удаляется.

– Дорогой мистер Джордж, – говорит дедушка Смоллуид, – будьте так любезны, помогите Джуди придвинуть меня к огоньку. Я привык сидеть у огонька, – человек я старый, все зябну да мерзну… Ох, боже мой!

Это восклицание неожиданно вырывается у почтенного джентльмена, потому что мистер Сквод, словно нечистый дух из сказки, хватает его вместе с креслом и придвигает вплотную к камину.

– Ох ты, господи! – задыхается мистер Смоллуид. – Ох, боже мой! Ох, злосчастная моя доля! Любезный друг мой, служитель у вас чересчур сильный… чересчур расторопный. Ох, боже мой, до чего расторопный! Джуди, отодвинь меня немножко. А то у меня ноги поджариваются, – в чем убеждаются и носы всех присутствующих, ощущающие запах паленых шерстяных чулок.

Немного отодвинув дедушку от огня, кроткая Джуди встряхивает его, как обычно, и приподнимает черную бархатную ермолку, как абажур, закрывшую ему один глаз, после чего мистер Смоллуид повторяет: «Ох, боже мой! Ох ты, господи!», озирается и, встретив взгляд мистера Джорджа, снова протягивает ему обе руки.

– Любезный друг! До чего я счастлив вас видеть! Значит, это и есть ваше заведение? Восхитительный уголок! Прямо картинка! А не случается у вас, чтобы какая-нибудь из этих штук сама собой выстрелила, а, любезный друг? – вопрошает дедушка Смоллуид, очень обеспокоенный.

– Нет, нет. Не бойтесь.

– А ваш служитель? Он… боже мой!.. не случается ему нечаянно стрельнуть, ведь нет, любезный друг мой?

– Он в жизни никого пальцем не тронул, только сам себя искалечил, – с улыбкой отвечает мистер Джордж.

– Но все может случиться, знаете ли. Он, как видно, немало навредил самому себе, значит, может и другого поранить, – возражает старик. – Нечаянно… а может быть, и нарочно, почем знать? Мистер Джордж, прикажите ему, пожалуйста, бросить свое дьявольское огнестрельное оружие и отойти подальше.

Повинуясь кивку кавалериста, Фил с пустыми руками отходит в дальний конец галереи. Мистер Смоллуид, успокоенный, принимается растирать себе ноги.

– Значит, ваши дела идут хорошо, мистер Джордж? – обращается он к кавалеристу, который стоит прямо против него, расставив ноги и с палашом в руках. – Преуспеваете, благодарение богу?

Мистер Джордж холодно кивает и говорит:

– Продолжайте. Не затем вы сюда явились, чтобы сказать мне это; знаю я вас.

– Ну и шутник же вы, мистер Джордж, – отзывается почтенный дедушка. – С вами не соскучишься!

– Ха-ха! Продолжайте! – говорит мистер Джордж.

– Любезный друг!.. До чего эта ваша сабля острая; и блестит ужасно. Как бы случайно кого-нибудь не порезала. Меня прямо дрожь берет, мистер Джордж… Будь он проклят, – говорит достойный старец, обращаясь к Джуди, когда кавалерист отходит на два-три шага в сторону, чтобы положить палаш на место. – Ведь он мне деньги должен – чего доброго, еще вздумает свести со мной счеты в этом разбойничьем вертепе. Вот бы притащить сюда твою зловредную бабушку, – он бы ей отбрил голову долой.

Мистер Джордж возвращается и, скрестив руки, смотрит сверху вниз на старика, сползающего все ниже и ниже в своем кресле, и наконец говорит:

– Ну, теперь начнем!

– Хо! – кричит мистер Смоллуид, потирая руки с хитрым кудахтающим смешком. – Да. Теперь начнем. Но что же мы теперь начнем, любезный друг?

– Курить трубку, – отвечает мистер Джордж и, невозмутимо придвинув свой стул к камину, берет с его решетки трубку, набивает ее, разжигает и спокойно начинает курить.

Это весьма смущает мистера Смоллуида, которому так трудно перейти к цели своего визита, какая б она ни была, что он приходит в бешенство и украдкой в бессильной злобе загребает когтями воздух, обуреваемый страстным желанием расцарапать и разодрать лицо мистеру Джорджу. А когти у достойного старца длинные и твердые, как свинец, руки тощие и жилистые, глаза зеленые и слезящиеся, и, хуже того, – загребая когтями воздух, он совсем съеживается в кресле и превращается в бесформенный узел тряпья, приобретая вид столь жуткий даже для привычных глаз Джуди, что эта юная дева налетает на дедушку и так его трясет в пылу не одной лишь родственной любви, но и кое-каких других чувств, так разминает, так тычет кулаком в различные части его тела и особенно, выражаясь термином, принятым в науке самозашиты, «под ложечку», что в горестном расстройстве своем он невольно начинает издавать звуки, похожие на стук трамбовки.

Но вот Джуди наконец удается усадить его в кресле, и он сидит с побелевшим лицом и посиневшим носом (но не переставая загребать воздух когтями), а она, протянув руку, тычет сухоньким указательным пальцем мистера Джорджа в спину. Кавалерист поднимает голову, Джуди тычет пальцем в своего уважаемого дедушку и, побудив их таким образом возобновить разговор, впивается жестким взглядом в огонь.

– Да-да! Хо-хо! У-у-у-х! – бормочет дедушка Смоллуид, подавляя бешенство. – Любезный друг мой! – И он снова загребает воздух когтями.

– Вот что я вам скажу, – говорит мистер Джордж. – Если хотите со мной побеседовать, говорите начистоту. Я простой солдат – человек неотесанный и не умею ходить вокруг да около. Не научился этому искусству. Недостаточно умен для него. Мне оно ни к чему. А вы все только крутитесь да вертитесь вокруг меня, – продолжает кавалерист, поднося трубку ко рту, – и будь я проклят, но мне чудится, будто меня душат!

И он вбирает в свою широкую грудь как можно больше воздуха, словно хочет удостовериться, что еще не задушен.

– Если вы приехали по-дружески навестить меня, – продолжает мистер Джордж, – я вам очень признателен – добро пожаловать! А если вы явились проверить, имеется ли у меня дома имущество, или нет, – проверяйте, не стесняйтесь. Желаете сказать мне что-нибудь – говорите!

Цветущая красавица Джуди, не спуская глаз с огня, понукает дедушку грубым тычком.

– Вот видите! Она со мной согласна! Но какого черта эта молодая особа не хочет присесть, как полагается, – говорит мистер Джордж, обратив недоуменный взгляд на Джуди, – понять не могу.

– Она от меня не отходит, чтобы прислуживать мне, сэр, – объясняет дедушка Смоллуид. – Я человек старый, дорогой мистер Джордж, мне уход нужен. Правда, я еще крепок для своих лет – не то что какая-нибудь зловредная попугаиха, – он рычит и по привычке ищет глазами подушку, – но за мной нужен присмотр, любезный друг.

– Ладно! – говорит кавалерист, повернув свой стул, чтобы лучше видеть лицо старика. – Что же дальше?

– Мой друг в Сити, мистер Джордж, дал небольшую сумму в долг одному из ваших учеников.

– Вот как? – отзывается мистер Джордж. – Очень жаль.

– Да, сэр. – Дедушка Смоллуид растирает себе ноги. – Это бравый молодой военный, мистер Джордж, его фамилия Карстон. Впоследствии явились его друзья и благородно заплатили за него сполна.

– В самом деле? – говорит мистер Джордж. – А как вы полагаете, ваш приятель в Сити захочет выслушать добрый совет?

– Полагаю, что да, любезный мой друг. Если это вы желаете дать ему совет.

– Так вот, я советую ему не вести никаких дел с этим человеком. Тут ничего больше не высосешь. Насколько мне известно, молодой джентльмен промотался.

– Нет-нет, любезный друг! Нет-нет, мистер Джордж! Нет-нет, нет, сэр, – убеждает его дедушка Смоллуид, с хитрым видом растирая худые ноги. – Не совсем промотался, мне кажется. Он платежеспособен, раз у него есть добрые друзья, платежеспособен, поскольку получает жалованье, платежеспособен, поскольку может продать свой патент, платежеспособен, поскольку имеет шансы выиграть тяжбу, платежеспособен, поскольку имеет шансы выгодно жениться… нет, мистер Джордж, я, знаете ли, полагаю, что мой приятель в Сити все еще находит молодого джентльмена в известной мере платежеспособным, – заключает дедушка Смоллуид, сдвигая бархатную ермолку и по-обезьяньи почесывая ухо.

Отложив трубку в сторону, мистер Джордж кладет руку на спинку своего стула, а правой ногой барабанит по полу с таким видом, словно ему не очень нравится этот разговор.

– Но поговорим о другом, – продолжает мистер Смоллуид. – Так сказать, повысим в чине нашу беседу, как выразился бы какой-нибудь остряк. Перейдем, мистер Джордж, от прапорщика к капитану.

– Это еще что? – спрашивает мистер Джордж и, хмурясь, перестает поглаживать то место, на котором у него некогда росли усы. – К какому капитану?

– Нашему капитану. Знакомому нам капитану. Капитану Хоудону.

– Ага! Вот оно что? – говорит мистер Джордж, присвистнув, и видит, что дедушка с внучкой впиваются в него глазами. – Вот вы к чему клоните! Ну и что же? Валяйте, я больше не хочу, чтобы меня душили. Выкладывайте!

– Любезный друг мой, – отзывается старик, – у меня наводили справки… Джуди, встряхни меня немножко… у меня вчера наводили справки о капитане, и я по-прежнему уверен, что капитан жив.

– Чепуха! – возражает мистер Джордж.

– Что вы изволили сказать, любезный друг? – спрашивает старик, приложив руку к уху.

– Чепуха!

– Хо! – восклицает дедушка Смоллуид. – Мистер Джордж, вы сами поняли бы, что я прав, знай вы, какие вопросы мне задали и по каким причинам. Так как же вы думаете, чего хочет юрист, который наводил эти справки?

– Заработать, – отвечает мистер Джордж.

– Вовсе нет!

– Значит, он не юрист, – утверждает мистер Джордж, скрестив руки с видом глубокой убежденности в своих словах.

– Любезный друг мой, он юрист, и весьма известный. Он хочет получить хоть несколько строк, написанных рукой капитана Хоудона. Ему незачем оставлять их у себя. Ему нужно только посмотреть почерк и сравнить с рукописью, которая у него имеется.

– Ну и что же дальше?

– Видите ли, мистер Джордж, юрист случайно запомнил мое объявление, в котором говорилось, что мне желательно получить сведения о капитане Хоудоне, справился по этому объявлению и пришел ко мне… так же, как и вы, любезный друг мой. Позвольте пожать вам руку! Как я рад, что вы тогда пришли ко мне! Ведь не приди вы тогда, я бы не имел такого друга, как вы!

– Дальше, дальше, мистер Смоллуид! – понукает его мистер Джордж, не очень охотно совершив церемонию рукопожатия.

– Ничего такого у меня не нашлось. У меня остались только его подписи. Чтоб на него и мор, и чума, и глад, и бой, и смертоубийство, и гибель нечаянная обрушились! – верещит старик, превращая в проклятие одну из немногих запомнившихся ему молитв и яростно стиснув в руках бархатную ермолку. – У меня с полмиллиона его подписей наберется, не меньше! Но у вас, – он снова сбавляет тон, еле переводя дух, в то время как Джуди поправляет ермолку на его голом, словно кегельный шар, черепе, – у вас, дорогой мистер Джордж, наверное, осталось какое-нибудь письмо или документ, которые нам пригодились бы. Любая записка пригодится, если она написана его рукой.

– Написана его рукой, – задумчиво повторяет кавалерист. – Что ж, может, записка у меня и найдется.

– Дражайший мой друг!

– А может, и нет.

– Хо! – разочарованно вздыхает дедушка Смоллуид.

– Но, будь у меня хоть целая кипа его рукописей, я не показал бы вам и клочка, годного для ружейного пыжа, пока не узнал бы, зачем он вам нужен.

– Но, сэр, я говорил вам – зачем. Дорогой мистер Джордж, я же говорил вам.

– Говорили, да недоговаривали, – упорствует кавалерист, качая головой. – Мне нужно знать, что за этим кроется, знать, что тут нет никакого подвоха.

– Так не хотите ли отправиться вместе со мной к юристу? Любезный друг мой, поедемте, повидайтесь с этим джентльменом! – убеждает его дедушка Смоллуид, вынимая плоские старинные серебряные часы со стрелками, похожими на ноги скелета. – Я говорил ему, что, может быть, заеду к нему сегодня утром между десятью и одиннадцатью, а теперь половина одиннадцатого. Поедемте, мистер Джордж, повидайтесь с этим джентльменом!

– Хм! – произносит мистер Джордж с серьезным видом. – Что ж, можно. Но мне все-таки неясно, почему вы так заинтересованы во всем этом.

– Меня интересует малейший шанс получить хоть какие-нибудь сведения о капитане. Кто ж, как не он, облапошил всех нас? Кто ж, как не он, задолжал нам огромные суммы денег? Почему я в этом заинтересован? Кого же, как не меня, интересует все, что его касается? Впрочем, любезный друг мой, – и дедушка Смоллуид опять сбавляет тон, – я ничуть не стремлюсь принуждать вас выдать какой-нибудь секрет. Отнюдь нет. Вы готовы отправиться со мною, любезный друг мой?

– Да! Подождите минутку. Но запомните, что я ничего не обещаю.

– Разумеется, дорогой мистер Джордж, разумеется.

– И вы согласны довезти меня туда задаром? – спрашивает мистер Джордж, доставая шляпу и толстые замшевые перчатки.

Эта шутка так смешит мистера Смоллуида, что он долго и еле слышно хихикает перед камином. Но, хихикая, он смотрит через свое парализованное плечо на мистера Джорджа, напряженно следя за ним, пока тот отпирает замок, висящий на неказистом буфете в дальнем конце галереи, шарит по верхним полкам и наконец вынимает что-то – должно быть, записку, потому что слышно шуршанье бумаги, – складывает и сует себе в грудной карман. Тут Джуди толкает локтем мистера Смоллуида, а мистер Смоллуид толкает локтем Джуди.

– Я готов! – говорит кавалерист, подойдя к ним. – Фил, отнеси этого пожилого джентльмена в карету, да смотри не ушиби его.

– Ох, боже мой! Ох ты, господи! Постойте! – умоляет мистер Смоллуид. – Слишком он расторопный. А вы, наверное, понесете меня осторожно, милый человек?

Фил не отвечает, но, схватив кресло вместе с грузом, пускается в свой окольный путь бочком, крепко стиснутый руками безгласного теперь мистера Смоллуида, и так быстро мчится по коридору, как будто ему дали приятное поручение сбросить старца в кратер ближайшего вулкана. Но путь его кончается у кареты, и он усаживает в нее старика, после чего обольстительная Джуди садится рядом с дедушкой, кресло водружают на крышу кареты в качестве украшения, а мистер Джордж занимает свободное место на козлах.

Мистер Джордж совершенно подавлен зрелищем, которое он созерцает, когда время от времени обертывается и заглядывает через оконце внутрь кареты, где мрачная Джуди все так же недвижима, а почтенный джентльмен в ермолке, сдвинутой на один глаз, все так же сползает с сиденья на солому, а другим глазом смотрит вверх, на мистера Джорджа, с беспомощным видом человека, которого тычут в спину.